Аленький цветочек. Айина

ПРОЛОГ

Сложив тонкие в запястьях руки и подоткнув под голову украшенный цветными нитками кУколь, она спокойно спала. Распахнутая до пояса, шитая из светлых оленьих шкур парка открывала измятую ситцевую рубаху и ситцевый же сарафан. Растрёпанные, ничем не покрытые волосы прямо указывали на девичью вольную волюшку. Дремлющая у самой кромки отвесных, падавших в мёрзлые воды Карского моря скал, девушка казалась рукотворной, вырезанной из серебристого моржового клыка статуэткой. Была она хороша странной, запоминающейся красотой – такую увидишь, скоро не забудешь! - но что-то чужеродное в её облике, неуловимо-нездешнее настораживало, заставляя сердце биться, а ноги пружинить.

- Что за диво дивное! Ни жилья рядом, ни людей.

Влекомый спонтанным, неясным, неосознанным желанием – будто сильный хмель, стирая и робость, и страх, и все преграды, ударил ему в голову, - кормчий низко склонился, долго прислушиваясь к нежному, едва ощутимо-горьковатому дыханию незнакомки и сняв с себя крестик-оберег, тихо положил ей на грудь.

- Смотри же, - отчётливо услыхал он чей-то шёпот. – Теперь сторожись обмана!

Озадаченный, даже напуганный нечаянностью и внезапностью своего поступка, кормчий неслышно удалился: надо было спешить к товарищам.

Издалека красный криновидный* крестик смотрелся крохотным аленьким цветочком или капелькой крови, вдруг проступившей на груди спящей девушки.


АЙИНА

Чудный лес манил багрянцем,
Листьев мёртвых странным танцем,
Диких трав дыханьем пряным,
Сквозь чащобу к тропам тайным.
По бочажинам укромным,
По ручьёв теченьям сонным,
Сквозь дремоту вод трясинных,
Марь и чёрные осины.


1

Выйдя из древней чёрной избы в одну комнату, с крышей буро-зелёного цвета от густо облепившего её мха, старик не сразу свернул к болоту, а постоял несколько минут в нерешительности. Утро было наполнено сыростью, но раннее тепло предвещало жаркий день. Он прислушался к звукам леса, вдохнул горький и пряный травяной аромат и, наконец, широко и размеренно ставя ноги в старых, но крепких сапогах, двинулся в сторону едва видной стёжки. Скоро из-за высокой влажной от росы травы, густо нависавшей над тропинкой, штаны старика выше колен стали мокрыми. Тропа петляла среди рябинника, кривых чёрных стволов красной бузины и покрытой паутиной и изъеденной клещами черёмухи. В руках у старика была корзина с хлебом, завёрнутым в кусок стираной наволочки. Разговаривая сам с собой, время от времени он отплёвывался и мотал головой, отгоняя гнус и мошку. Когда солнце будет стоять высоко, одежда на нём пообсохнет, проклятые насекомые уберутся в свои дневные убежища, и дорога домой покажется намного короче.

Тому лет десять бывший спецпереселенец - ныне битый жизнью, нелюдимый затворник - обосновался в полном одиночестве неподалёку от почти заброшенной старинной деревни Айполово. Это давнее остяцкое поселение возникло много веков назад как место, где приезжавшие на летний промысел эвенки устраивали свои временные жилища. С освоением Сибири там стали появляться и семьи русских крестьян. А в начале сороковых прошлого века во время войны открыли школу для воспитанников детдома, который построили ниже по течению на другой стороне излучины реки. Высокое живописное место, где находился детский дом, назвали Дальний Яр. Лежал он на обрывистом берегу, неустанно подмываемом большой рекой и смотрелся крутым, изрезанным неглубокими бороздами косогором, возвышаясь над течением сплошной тридцатиметровой стеной светлой глины и жёлтого песка. Здесь же была и пристань. К ней пришвартовывались ветхие пароходы, спущенные на воду ещё при царе, и деревянные баржи - иногда весьма внушительных размеров - с огромными трюмами, равно пригодными для перевозки торфа, щебня и заключённых: молодому рабоче-крестьянскому государству следовавшие под конвоем этапники представлялись не более чем разновидностью хозяйственных сыпучих грузов.

Спустя семьдесят лет ни от пристани, ни от поселка ничего не осталось. Дальний Яр с годами совершенно обезлюдел и превратился в один из региональных памятников природы, интересный лишь учёным-геологам и ценителям первозданных диких пейзажей. В Айполово же продолжали упорствовать несколько старожилов, почти окончательно брошенных местной властью. За крохотными пенсиями и самыми простыми продуктами обитателям деревни приходилось раз в месяц добираться до близлежащего большого села. Путь, шедший в стороне от широкой реки через сухой сосновый лес и покрытые сильным еловым подростом бывшие вырубки - местные называли их уварами, - был не близким, но хорошо знакомым и выхоженным годами.

Старик любил эту дорогу, знал её, и до сих пор ему ничего не стоило преодолеть пару десятков километров по утоптанной чистой тропе.   

Кроме того, тёплыми днями короткого, но знойного лета старик часто отправлялся или на болото, или на лесное озеро, скрытые в глухой и опасной тайге. Путь на болото был короче, и вечерами бывший спецпереселенец с грустью размышлял о том, что годы заставят его всё чаще выбирать именно эту тропу.

Болото, к которому он шёл, открывалось сразу и было видно почти всё. Несколько десятков лет назад до того, как поднялись грунтовые воды, здесь рос лес. Теперь же чёрные с отпавшими сучьями остовы деревьев торчали из безжизненных вод, как мёртвое воинство, кем-то загубленное и оставленное вечно стоять по колено в собственной бурой крови. Вид болота зачаровывал и поражал страшной потусторонней красотой.

Часть мрачного полусказочного пейзажа являла сидевшая неподалёку от берега девушка. Её большие продолговатые глаза отражали дневной свет. Капризное солнце, путаясь среди листвы, играло в них зеленоватыми и синими лучиками. Неясная, ускользающая улыбка манила голубоватым отливом зубов, оживляя немного скуластое лицо. Хрупкость прямых плеч трогала, но любое движение выдавало их врождённую крепость. Ничем не скрытые, широко поставленные в тазу, короткие и изогнутые ноги девушки странно напоминали жабьи лапы.

- Здравствуй, папа, - голос её не тревожил, а баюкал тишину леса. – Путь к озёрной избушке не близок - буду встречать тебя здесь.
- С осени ты не сможешь приходить на болото.
- В сентябре перееду в наш дом в Васюгане. 
- Я ждал этих слов, - старик был доволен. - Зиму проведём в селе. В мае снова вернусь в Айполово.

Когда гость ушёл, девушка, добравшись до края болота, погрузилась в тепловатые торфяные воды. Скрываемая по пояс непрозрачной тёмной водой, она казалась странной, невозможной гостьей в окружении леса смерти: зелень глаз отсвечивала изумрудными блёстками, яркие блики сочной малахитовой листвы прятались в густых волосах. Резкие тени от уже высокого солнца вычертили изящную силу тела.


2

Осклизлые серо-бурые ступени спускались к самой воде. На предпоследнюю гранитную плиту, недоступную для волнения, поднимаемого то и дело проходившими по канавке небольшими туристическими корабликами, присел мужчина лет тридцати. Заметив его, с корабликов приветливо и радостно махали руками, салютуя скорее не молодому человеку, а своему хорошему настроению и чувству товарищества, ненадолго объединяющему тех, у кого есть общее дело. В данном случае общим делом был тёплый тихий день и беззаботность отдыха.         

Мужчина был в гостях. Он пришёл к Духу города, желая поблагодарить его за одно одолжение.

Дух Петербурга поселился на ступеньках Зимней канавки ещё во времена Петра. Дворец императора, ставший впоследствии частью здания Эрмитажного театра, стоял на противоположной стороне канала и окнами был обращён в сторону обиталища хозяина города. Много лет назад, когда Питер только начинали возводить, Дух был бесприютен, тосковал и жался в сторону от холодных ветреных вод Невы. Первый год город строился из брёвен, доставленных из расположенного чуть выше по течению, недавно разорённого, а в былом вполне благополучного и богатого шведского Ниена. И только много позже - из камня. Но вплоть до начала двадцатых годов восемнадцатого века Дух оставался бездомен. Лишь когда был прорыт и одет в камень небольшой канал между Невой и речкой Грязной*, и Дух смог обосноваться прямо напротив окон спальни Петра, он почувствовал, что это и есть его дом. С тех пор он не менял место жительства, коим и являлась предпоследняя ступенька гранитного спуска.

Несколько дней назад, стоя у парапета лестницы, мужчина обратил внимание на девушку, тихо и молча смотревшую на окна бывшего Зимнего дворца. Приняв её за гостью города, он совершенно простодушно и ничего не имея в виду, рассказал массу интересных подробностей о Питере и о том самом месте, где они находились. Так началось их знакомство. Встречались они каждый день и большую часть времени проводили, гуляя по городу. Девушка была забавно симпатичная - едва заметная примесь азиатской крови красила её необыкновенно! - и какая-то остро незаурядная благодаря багажу диковинных знаний и оригинальных суждений. Объяснялось это её происхождением: она родилась и провела первые годы жизни в глухом таёжном поселке на левом притоке Оби.

Он же был коренным петербуржцем и много знал о домах, улицах, площадях и набережных - лучшего гида было невозможно найти. Наполненный персонажами ушедших веков город стремительно раскрывался перед ней. А она своими рассказами посвящала его в тайны совсем иного неизвестного ему мира первобытной девственной природы. Им было интересно друг с другом.

- Почему Санкт-Петербург - через “Е”, а короткое Питер - через “И”?
- Потому что с самого начала у города было два имени: немецкое и голландское. Прижилось немецкое, а от голландского Питербурх остался Питер.
- У села, где я росла, тоже два названия. Могильный Яр и Новый Васюган.
- Непохожие и очень странные имена.
- Посёлок основали в тридцать третьем спецпереселенцы и до конца тридцатых сами его Могильным Яром и называли. Он был построен на высоком берегу, который в половодье не заливало. Такой крутой берег еще яром называют. Там же и умерших хоронили. Часть кладбища до наших дней сохранилась. 
- А почему Васюган Новый?   
- Потому что есть и Средний ниже по течению, - она широко улыбнулась, - он даже на карте Сибири Семена Ремезова* упоминается. Это было ещё до войны со шведами и строительства Петербурга.
- А кто там жил?
- Остяки и старообрядцы. Потом политических заключенных привозили. И ссыльных. Часть из них с местными хантами и эвенками породнились. Во мне тоже остячья кровь есть, - засмеялась девушка. Смех у нее был высокий и тихий.
- И река Васюган называется?
- По-русски Васюган, а по-эвенски Вать-еган, или Река, где Люди Завязывают Лыжи. Зимы там очень снежные.
Помолчав, она добавила:
- На Васюганской равнине лежат самые большие в России болота размером со среднюю европейскую страну. И почти миллион чистейших озер.
- Хотелось бы побывать в таких местах!
- А я тебя приглашаю, - неожиданно серьёзно произнесла девушка, - если не побоишься.
- Что же может испугать?
- Чёрные еловые урманы, да бездонные красавицы-чарусЫ, да усыпанные коварной пушицей слепые елАни, - голос её зачаровывал. - Да чудища, что живут под корягами, поросшими гнилыми грибами и лишайником. Люди в таких местах пропадают без вести, - казалось, она не шутила. Глаза её стали глубокими и тёмными, как те бездонные топи, о которых она говорила. По коже от таинственной невысказанности вдруг пробежал озноб.   
- Что же это за чарусЫ такие да слепые елАни?
- ЧарусА – небольшой глубокий колодец-лужок на болоте. Прячется под цветами и зеленью изумрудной. Наступишь - с головой уйдёшь в топь, и обратной дороги уже нет. А елАнью хорошо видное трясинное окно зовут, иногда довольно крупное. Если оно скрыто тонким травяным покровом, притворяясь просто красивой поляной, то тогда - это слепая елАнь. На таких местах часто пушица встречается - травка такая, на одуванчик похожая. Грибники и ягодники знают, что соваться туда, где она особенно густо растёт, нельзя.
- Меня эти страхи совсем не пугают. Разве же можно сгинуть в тайге, если в проводницах - самая настоящая природная остячка!


3

В полдень она была на другой стороне мёртвого водоёма у истока неглубокого ручья, влажные пологие берега которого постепенно превращались в низинное болото. Непонятно было, где заканчивались его воды и начинался лес. Если судить по стремнине с редкими островками скромных жёлтых кубышек, чьи корневища скрывались в глубоком иле, а широкие листья служили прибежищем для водяных насекомых, ручей был шириной метра в два; если по топким трясинным заводям, густо заросшим хвощом и крупной осокой - метров десять. У самого берега, где прогретая солнцем вода парила густым влажным цветочным духом, сплошной колышущийся ковёр из ежеголовника и болотного ириса будто приглашал неосторожного путника ступить на него и, возможно, навсегда остаться в обманчиво гостеприимных топях.

Направляясь в сторону противоположную от болота, девушка размышляла о том, что, согласно деревенским поверьям, на плавнях среди ив, тростника и осоки селятся кикиморы. Сама она их никогда не видела и не верила в их существование. Да и что бы им здесь делать вдали от людского жилья? У кого воровать младенцев? К кому приходить по ночам в виде кошмаров и приступов удушья? А какими бы славными подружками могли оказаться эти волшебные создания! Вдруг, всё, что о них насочиняла глупая людская молва, - лишь пустой вздор и ничто иное, как трусливая проекция человеческих пороков, их злобы и страхов!

Внезапно ей пришла в голову одновременно грустная и забавная мысль, что далеко и ходить не пришлось бы. Она и сама сошла бы за бабу-болотницу:

- Сидит этакое чудище в образе костлявой тётки, хлопает огромным ртом, клацает чёрными гнилыми зубищами, пучит белые роговицы глаз. А когда нужно, - обернётся стройной милой девушкой с густыми русыми волосами и огромными зелёными глазами. Только лапки свои уродливые перепончатые прячет под цветком кувшинки: «Приходите ко мне, гости дорогие!»

Ещё дальше берега поднимались. Уже горячий воздух, прогретый полуденным солнцем, наполнялся опасным ароматом багульника. Этот вечнозелёный кустарник болотной одури густо покрывал обе стороны ручья, разукрашивая лес в белый и сиреневый цвета. 

Ближе к озеру кустарник отступал, берега опять понижались. Путаный осинник, растущий вперемежку с тонкими хиреющими рябинами, начинал редеть и заканчивался, сменяясь могучим строевым лесом. Берег становился чище. Высокие прямые сосны пахли зноем и летом. У крутого склона, гладкой песчаной глыбой нависшего над небольшим озером, корни сильных деревьев обнажались и ветвились, как искорёженные жилистые руки гигантов, вылезая наружу и обрываясь у самой бровки. Невдалеке мелководье открывало узкую полоску глинистого дна; в него упирался полуразвалившийся и потемневший от времени частокол из редко поставленных жердин, увенчанных звериными черепами. Здесь девушку ждал её дом.


4

Трёхмостье было местом силы. Они поочередно смотрелись в воды канала и реки.

- Есть такая примета, - рассказывал он. – Те, кому удалось увидеть своё отражение с этого тройного моста, побывать на стрелке Васильевского острова и обойти вокруг Медного всадника, никогда не расстанутся.   

Завтра девушка уезжала домой, и он привел её сюда, влекомый неясным детским желанием остановить время и не дать этим дням уйти в никуда.

- Значит, мы никогда и не расстанемся, - безыскусно ответила она.

За неделю они умудрились обойти пешком почти весь город. Несмотря на свои не очень длинные ноги, девушка была неутомима, и её интересовало практически всё.

- Теперь я почти петербурженка, - пыталась шутить она. 

Вчера они посещали ещё одно место силы – семимостье.

- Я думала, что тайны скрываются где-то далеко. А тут, прямо перед тобой лежит город, наполненный мистикой и загадками!

Удобно облокотившись о перила Пикалова моста, справа от колокольни Никольского собора, он загадывал желания. Она же, глядя на этого образованного, очень ей нравившегося и, может, излишне романтичного человека, ощутила горькую и неожиданную жалость к себе и своим близким. Только злой случай, искорёживший страну и судьбы миллионов её граждан, привел к тому, что она стояла гостьей в городе, который по праву был её Родиной, но не стал ею. А Родина её - в далеком посёлке, где на случайно сохранившемся кусочке погоста, теперь почти целиком отданного под огороды, лежит прах её бабушки, Марии Карамзиной.

Юность и детство Марии Карамзиной прошли в Санкт-Петербурге. После революции семья эмигрировала в Чехию, а в 1927-м Мария переехала в Эстонию, где и познакомилась со своим будущим мужем. Они жили в богом забытом крошечном шахтёрском городке Кивиэли. Мария работала в школе и занималась поэзией. В 1939 году на прилавках Нарвы появился сборник её стихов «Ковчег».

В июне 1941-го во время массовой депортации, организованной советским правительством за неделю до начала войны, Мария вместе с несколькими десятками тысяч граждан недавно присоединённой, «счастливой» Прибалтики была выслана в Сибирь. Долгие мучительные недели, проведённые в душной скученности грузового вагона, наскоро переоборудованного под перевозку людей, казались бесконечными. Она понимала, что в её жизнь властно вторгается зима, и не предтечей весны, а царством безнадёжности, снега и мороза. Всю дорогу в мозгу неотступно и навязчиво звучали стихи, как будто колёса грязной, не обитой войлоком, а потому холодной теплушки непрерывно отстукивали ритм обречённости и ненастья, увозя её из мягкого прибалтийского лета в стылую осень чужого и неласкового Васюганья:

- Осень опечалилась заботой,
Огорчилась ранней сединой.
Осень – злая, не бывает кроткой!
Не приходит осень к нам весной.
Сединой не каплет осень в мае,
В двадцать лет мы осени не ждём.
Журавли весной не улетают.
Мы, седые, осенью уйдём.

Из жизни она ушла не осенью, а весной трудного 1942-го, умерев от голода в бараке для больных, и зябким майским днём была похоронена на быстро разраставшемся кладбище далёкого села под названием Новый Васюган. Мужа Марии, дворянина, петербуржца и правнучатого племянника историка Карамзина, расстреляли ещё летом 1941-го. 

После смерти матери отец девушки, стоявшей на Пикаловом мосту, тогда двухлетний малыш, был отдан в детский дом, устроенный на месте старого хлебозапасного склада в посёлке Дальний Яр, что лежал в пятидесяти километрах вниз по реке. Древний колёсный пароходик Тара, обслуживавший селения, обычно преодолевал это расстояние за день. С ранних лет отец сохранил память о постоянно сосущем чувстве голода. Хотя надо отдать должное администрации детского дома: за всё время его существования, не было ни единого случая смерти воспитанников от истощения. В километре от Дальнего Яра, если через лес, и в десяти, если по реке - такой извилистой она была, - находились бывшие остяцкие юрты Айполово, превратившиеся в давно обрусевшую и сильно разросшуюся за счет спецпереселенцев деревню. Один из её пустовавших бараков приспособили под школу: учителями в ней работали те же ссыльные. Будучи уже восстановленным в правах, отец остался в постепенно дряхлевшей и безлюдевшей деревушке, осел в ней и спустя много лет женился на местной эвенке. По материнской линии она была одарена редкими, необычными способностями. Летом и осенью часто уходила в тайгу и проводила по нескольку суток на болотах в полном одиночестве. Возвращалась всегда с богатой добычей ягод и трав.

У них родилась дочь. Ребёнок был поздний, желанный, но очень скоро стало понятно, что у девочки не совсем здоровые ноги. Ни в Каргасокской центральной районной больнице, ни в Томске, куда родители возили дочку, врачи ничем не смогли помочь.          

К концу девяностых Айполово практически вымерло; Дальнего Яра не существовало; за продуктами надо было ходить почти двадцать километров через сосновый лес в Новый Васюган. И вскоре семья окончательно переехала в это село. К тому времени в нём вольготно разместились магазины, пристань и неплохая средняя школа, а в ближайшие годы обещали построить и электрическую подстанцию: до сих пор в Новом Васюгане использовали дизельные генераторы и керосинки. Здесь же покоился и прах бабушки Марии. 

Девочка хорошо училась, стала одной из двадцати медалистов за всё время существования школы и легко поступила в Томский университет. Ни разу в жизни она не надевала платье или юбку: брюки хоть как-то скрывали её короткие и слишком широко поставленные ноги. Но и в этой одежде девушка не выглядела привлекательной. Она была уверена, что больные, кривые ноги – память о страшном, голодном детстве отца.


5

Вплотную к берегу прижималась небольшая бревенчатая изба. Серые от сырости сваи поднимали её на метр от земли. Неподалёку были устроены высокие мостки, длинной косой уходившие в озеро. На них стояли деревянная бочка и вёдра. В бочке, наполовину заполненной дождевой водой, плавало несколько зелёных листьев. На небольшой террасе, срубленной под одной крышей с домом, располагался грубый стол из тёмных необструганных досок. Огромные сосны даже в полдень укрывали жилище густой тенью. Только в первые утренние часы дом был открыт солнцу, нагревавшему его со стороны озера. Рядом с отмелью в землю были врыты колья с насаженными на них оленьими и лосиными черепами. Зияющие провалы чёрных глазниц с присохшими по краям омерзительными оранжевыми крапинами скрывали очевидную угрозу и придавали месту сходство с ведьминым жильём.

- Чтобы лишние люди не приходили, - пробормотала девушка, поднимаясь в единственную комнату своего обиталища.

Помещение было небольшим и очень скромным: печь из красного кирпича, рядом полки и столешница, служившие кухней, неширокая кровать, комод и два стула. Напротив открывавшейся на солнечную террасу двери была ещё одна, выходившая в густой подлесок, близко подобравшийся к западной стене. 

Положив на стол кусок хлеба, обёрнутого в обрывок старого стираного белья, она быстро распахнула заднюю дверь и, ступив наружу, неожиданно во второй раз за день окунулась в мягкий свет просыпавшегося утра.

Вновь её захватило ощущение простора. До самого горизонта расстилалось недавно пробудившееся после зыбкой молочной ночи летнее травяное приволье, лишь местами поросшее редкими невысокими деревцами. В лёгкой дымке то ли тумана, то ли испарений, шедших от влажной земли, светило нежаркое солнце. Казалось, сам воздух дышал прохладой и свежестью. Еле заметная во мху стёжка уходила из-под ног и терялась среди мочажин, прятавшихся в ржаво-зелёной траве. При ходьбе из-под шатун-травы и пырея сочилась вода. 

Её встречал хорошо знакомый с детства мир вечной мерзлоты. Называвшаяся ёрником мелкая кустарниковая поросль берёзы и стелющейся черной ивы, бесчисленные покрытые зарослями голубики озёрца и болотины представляли собой марь, которую девушка открыла благодаря своей матери.

С рождения она носила два имени: русское Агафья и певучее эвенское Айина, - что и с греческого, и с эвенского языков переводилось как Добрая. Выбранное матерью имя нравилось и отцу. Его можно было не произносить, а напевать, словно коротенькую мелодию.   

Когда девочка немного подросла, мать начала брать её в лес, где учила любить тайгу, и где передавала, как объясняла мужу, мудрость и знания рода.

Дни, которые они проводили вдвоём, были счастливыми. Выходили всегда засветло и селились в небольшой избушке у затерянного среди бесчисленных болот озера; добраться до их дома через топкие низины и густые урёмы из переплетённых друг с другом чернотала, чахлой осины и черёмухи было бы непросто и опытному промысловику. Здесь Айина могла, не стесняясь и не боясь насмешек детей и косых исподтишка взглядов взрослых, раздеваться догола, часами нырять с мостков и не вылезать из воды до полного изнеможения. Мать никогда не останавливала её и отогревала синюю от холода, здоровую, довольную и уставшую дочку в натопленной избе. Поев, она моментально погружалась в сон и спала по полсуток. А утром они выходили из дома через вторую дверь. И в этом была тайна.

Совершенно непонятно, почему преображался лес, менялась погода и даже время года. И самым удивительным образом перерождалась она сама. Какой ей становиться, зависело только от её желания. Это была самая замечательная игра в её жизни.

Постепенно и не торопясь, училась Айина ориентироваться в новой и совсем иной среде. Они посещали сны других людей, и важно было не ошибиться в выборе.

- Сны, - объясняла мать, – одно из мест, где в организованном по чудны;м законам хаосе уживаются прекрасные и жуткие миры: мир гениальных открытий, мир чудовищ и страшных фантомов, мир ярких вспышек интуиции, мир благих и забавных фантазий.

Они выбирали сновидения талантливых людей или тех, кто привык питать яркими, красочными эмоциями свой слух и зрение, жившие впроголодь в монотонной череде одноликих будней.

В волшебных снах Айина часто виделась со своей бабушкой, старой мудрой эвенкой. Девочка приходила к ней в дом, на берег студёного даже в летнюю пору северного моря, гуляла у подножия странных фиолетовых скал и знакомилась с потешными, а временами и жутковатыми, но всегда добрыми обитателями её мира. Бабушка окружала внучку бережным теплом бескорыстной заботы, раскрывала немудрёные секреты простых заговоров и обучала постепенно взрослевшую девочку искусству чувствовать и понимать живую природу.


6

После окончания университета Айина приехала в Петербург поклониться родине деда и бабушки и случайно повстречалась с молодым человеком, наполненным лирикой города. Простота знакомства была удивительной, и уже совсем скоро они держались друг с другом как близкие приятели, которые не стесняются своих слабостей и не прячут их.

Казалось, этот человек имел особое зрение и видел то, что хотел видеть. Ему было не так важно, какой длины и формы её ноги. Привлекали оригинальное, симпатичное лицо девушки, руки, умевшие становиться живыми и танцевать, словно брачующиеся птицы, и двужильность настоящего сибирского жителя: она была способна, ничуть не уставая, мелким, спорым и каким-то по-походному ловким шагом часами поспевать за своим увлечённым шарадами и летописью города гидом.

По его просьбе Айина рассказывала о народе своей матери, с испокон веков жившем в междуречье Иртыша и Оби; она называла эту землю Васюганским болотом.

- На месте села Новый Васюган раньше был лиственный бор, а неподалёку стояли остяцкие юрты, - говорила девушка. - Было много жертвенных мест, и определённые семьи поклонялись в строго отведённых местах.

С русскими эвенки никогда не воевали, селились, где рыба хорошо ловится. Старики повествуют, что, когда Ермак пришёл в Айполово, наш вождь встретился с ним. Встали они напротив друг друга и поменялись, передавая из рук в руки ружьё и лук: тот нашему ружьё, а наш – лук. А до этого всё было из кости: и ножи, и топоры. Я и сейчас, если нужно, сделаю топор из лопатки лося и маленький нож из клыка медведя. Люди Ермака не тронули остяков и решили дать им время подумать - покориться или воевать. В Айполово семь шаманов собрались и сказали своему народу: “Дайте нам семь дней подумать!”

Посовещались с богом и решили подчиниться и платить ясак: они его раньше Вони платили, хану Пегой Орды. Выделили отряд и пошли с русскими Кеть завоёвывать. Я читала грамоту Екатерины Второй: там также примерно написано, что остяков не трогать, если дань платить будут.

Ещё по-другому рассказывают, что Ермак примел к богатырю, который у деревни Колпашево сидел, мордушку* плёл, высоко привязал. Ермак показывает пушку, а богатырь смял её: “Вот ваше оружие!” Десять казаков к нему подошли, а богатырь их между пальцами зажал и Обь перепрыгнул. 

Но это просто легенды. А в Новосибирске грамота на бересте хранится. В ней сказано, что Ермак на Васюган не ходил, остяков не воевал и в армию их не брал.

В Колпашево* потом репрессированных свозили: на Колпашевском яре захоронено несколько тысяч заключённых, расстрелянных по всему Нарымскому округу. Отец говорил, что в Колпашево Николай Клюев в ссылке жил до того, как его в Томск перевели.

Воевали же эвенки незадолго до Ермака с татарами, которые на лодках приходили со стороны Медвежьего Мыса, или по-селькупски Каргаска. Остяки знали, что они весной придут, и приготовились: брёвна саргой* привязали над увалом. Татары пришли: женщины на горе сидят - титьки вытащили, показывают, дразнят. Татары их достать не могут - полезли на увал. Они брёвна срубили - те на татар посыпались, - семь погибло, двое остались - закричали: “Коштра! Весь наш народ погиб”.

В темноте, не понимая, спит или нет, вытянув перед собой руку, осторожно ступил вперёд. Подумалось, что такая кромешная мгла случается безлунными южными ночами. Было сыро. Заинтригованный, прошёл на ощупь ещё несколько шагов. Вдруг резкий луч солнечного света, как если бы где-то включили прожектор, выхватил из мрака его ладонь. Инстинктивно отдёрнув руку и снова целиком погрузившись во тьму, он сделал над собой усилие и шагнул в ослепительно яркий свет прозрачного утра.

Подле стояла Айина. Растерявшись, после непроглядной темени различая только то, что находилось рядом, он смотрел на подругу с нескрываемым изумлением. Айина широко и радостно улыбалась ему. Практически не пользуясь косметикой в жизни, она не смогла удержаться и не подправить немного лицо, сделав его более удлинённым и капельку приподняв скулы. Теперь она выглядела по-настоящему красивой - почти нарочито картинной, - ничуть не теряя сходство с девушкой из Петербурга.

Они сидели на невысоком плоском гребне почти съеденного временем моренного холма, нанесённого когда-то спускавшимися с севера ледниками. Даже с этой небольшой возвышенности открывался головокружительный, безграничный простор, с которым – он тотчас понял это - не могла сравниться и древняя мощь необъятного океана. Ощущение бескрайности земли, воздуха и солнца захлёстывало. Величественная плоская равнина у их ног была покрыта неисчислимыми тарелочками озёр и болот с тёмно-зелёными бордюрами сочной зелени. Голубые ленточки рек уходили в необозримую даль и не прятались за горизонтом, а растворялись в нём.   

Первобытная ширь, лежавшая перед ними, её дикое, необузданное раздолье рождали дурманную, мятежную радость, идущую из самого нутра и рвущуюся наружу.

- Пойдём, – она взяла его за руку. Ладонь была тёплой и твёрдой. – Отсюда мы можем попасть в мой настоящий дом рядом с деревней, где я родилась. Только ни в коем случае не отходи от меня далеко!
- Хищники?
- Только хищные птицы сапсаны. Но люди – не их кормовая база, - засмеялась она. Потом стала серьёзной. – Этот мир создан моим сознанием, но здесь притаилась опасность пострашней любого хищника. Если попадёшь к ней в лапы, спастись будет непросто. Поэтому всегда будь рядом.!

Тишины не было. Её нарушал ветер, шелестевший в высокой молодой траве, и шум от многочисленных болотных птиц с землисто-серым оперением и длинными изогнутыми вниз клювами.

- Это кроншнепы, - рассказывала Айина, - они совсем непуганые.
- А это веретенники, - она показала на более крупных рыжеватых особей на ногах-ходулях, тоже с очень длинными, но прямыми клювами.

Ему было хорошо и легко. Внутри весело клокотала пьяняще-невесомая влюбленность. Близость чуднОй, странно очаровательной девушки, обилие воздуха, физически осязаемая вкусность утра будоражили радостную хмельную силу, заставляя забыть обо всём. Обманчивое ощущение неуязвимости завладело им; широко раскрыв руки и пренебрегая осторожностью, он с гиком ринулся вниз по склону, пытаясь из озорства распугать болотных птиц: занятые своими делами, они не обратили на него внимания.

- Постой! Остановись! Постой! – доносилось сверху. Девушка бежала, путаясь в резучем пырее, и не поспевала за ним, а когда он вдруг исчез, упала и с ненавистью и слезами стала колотить свои короткие кривые ноги, из-за которых, как ни старалась, не могла догнать его.

               
8

Айина нашла его через сутки на самом краю чёрной тайги полумёртвого от жажды, отчаявшегося, осатанелого от остервенелых укусов слепней, комаров и мошки, покрытого кровавыми расчёсами, опухшего и почти сломленного. Это были окрестности озера Тухсигат-емтер, лежавшего в тридцати с лишним километрах от Айполово. Ближе к деревне еловый урман выгорел и оставался лишь в редких местах. Гари начинали возрождаться густыми берёзовыми и осиновыми лесами, где уже вовсю обозначился и гонкий хвойный подрост. Здесь же громадные ели стояли сплошной плотной стеной, не пропуская ни лучика солнца к подножию стволов, под которыми ничто не могло расти. Заболоченная почва была съедена лишайником, чернела выворотнями и завалами погибших деревьев. Десятилетиями не гниющие мёртвые стволы и комья огромных переплетённых корней, топкая земля, мрак и тучи насекомых делали урман абсолютно непроходимым. Окажись он в глубине чащи, она не смогла бы ни найти его, ни спасти.   

Девушка еле держалась на ногах от усталости. В душе было пусто: крайнее утомление и злость сделали своё дело, на время убив все чувства. Желание вызволить этого человека из страшной опасности оставалось единственным, что всё ещё поддерживало Айину. Измученная и ожесточённая, она вела его к границе леса. Триста метров до начала просветов они сумели преодолеть за три часа - по сто метров в час.

На озере их ждала лодка: Айина взяла её в юртах Тунагет на северо-западном берегу Тухсигат-емтера. Прежде чем плыть к противоположному твёрдому песчаному берегу озера, она заставила его раздеться и хотя бы немного отмыться в чистой озёрной воде. Без всякого стыда искупалась и она. Ещё в лесу, похожая на лесовичку – в Айине вдруг явно проступило природное, остро самобытное начало, - тонкая и неестественно сильная, с причудливо красивым лицом, она стала внушать ему суеверный страх. Увидев же её голые кривые ноги, он почти застонал от ужаса, подумав, что эта необычная девушка – ведьма, поджидавшая его в родном городе, караулившая во снах и, наконец, приведшая в жуткий, колдовской мир.

Они почти не разговаривали. От юрт Тунагет в Айполово шла тропа, по которой местные остяки отвели его в деревню, а потом и в Новый Васюган. Катер отвёз его в Каргасок, откуда, получив документы, он вылетел в Томск, а ещё через сутки - в Санкт-Петербург.         

День за днем образы загадочной девушки Айины и Васюганской равнины с её топями и лесами становились всё более призрачными и неосязаемыми, словно развеивались кем-то наведённые мороки, на время затуманившие сознание и заставившие поверить в реальность их странной и короткой любви.
               

9

Айина сидела на мостках у озера и смотрела на неподвижную воду. Ветра не было. Подсвеченные зашедшим за горизонт солнцем и отражённые в воде облака казались настоящими. Над тёмной полоской леса заря была желтоватой, а небо над её домом - бордовым. Дальний край озера казался оранжевым, потом шла жёлтая полоска, затем - синяя, а у самого берега поверхность окрашивалась в багряные и фиолетовые цвета.    

Запах донной травы за домом веял спокойствием; ещё не остывший воздух бережно нёс над озером её тонкий, чуть горьковатый аромат свежескошенного сена. Было красиво и грустно. Внутри девушки что-то тонюсенько и жалобно плакало. Она вспомнила, что так хнычут остяцкие невесты: обычай эвенков требовал, чтобы молодая нюнила, когда мать ведёт её к жениху.   

Сказка об Аленьком цветочке, рассказанная мамой, обманула Айину. Никогда и ни для кого она не сможет стать любимой и желанной. Равнодушное время навсегда заберёт её двадцать лет. Она останется одна сначала наедине со своей осенью, а потом и зимой.

Тёплый вечер переходил в сумерки, нежно трогал ручей закатными красками и рядил в подвенечное бледно-розовое платье. Айина вдруг отчётливо осознала, что никогда в жизни ей не придется надеть этот свадебный наряд.

Она прошла вверх по течению, где на круто поднимавшихся берегах начинались густые заросли пахучего кустарника. Там она легла и стала погружаться в сон. День уходил, унося с собой её боль. Затухая, печаль Айины становилась невесомой и сладкой, окутывая душистой, дурманящей дремотой сознание девушки.
 
- Все болота сиреневой бязью
Разукрасил багульник шальной,
Словно тонкою солнечной вязью
Начертал под пахучей сосной.
Напоил он дремотой сознанье,
Пряным духом окутал леса,
В платье дымное, будто в венчанье,
Погрузил, упоив до пьяна.


* Выполненный в виде цветков лилии.
* До основания города река Мойка носила ижорское название Муя (Грязная).               
* Русский энциклопедист Сибири (1642 – после 1721).
* Рыболовная снасть ловушка, сплетённая из прутьев.
* Город в Томской области, на правом берегу Оби.
* Прутья, коренья для вязки и плетения (остяцк.).


Рецензии