Ника. Гл. 6-10

                6


       После расставания с Лерой я потратил неделю, чтобы привести в чувство взбунтовавшуюся память. В результате я не только водворил ее на место, но попутно извлек из моей любовной одиссеи неожиданный и парадоксальный вывод. Мне вдруг открылось, что при всем неистовстве моих любовных увлечений их судьбоносность, казавшаяся мне в свое время неоспоримой и незыблемой, на самом деле была мнимой, дутой, обреченной. И доказательством тому - бесплодность второй попытки. Не так ли слабеют круги от брошенного в воду камня? Натали, Ирен, Люси, Софи - все они, взметнув многообещающую волну, канули под тяжестью собственного благоразумия на дно моих упований. Всех их сгубил паралич воли, всем им не хватило дыхания. Истинная любовь подобна вечному шторму. Камень не может быть источником девятого вала. Он, источник, внутри самого моря, он неспокоен, одержим и неуничтожим. Это также несомненно, как и то, что самыми самоотверженными оказываются не те, кого мы любим, а те, кого жалеем.
       "Фатум!" - склоняются древние. "Мактуб!"  - вторят им арабы. "Судьба!" - разводим руками мы. "Карма!" - перечат всем невозмутимые индусы. И пусть лично мне ближе Гераклит, но дело тут даже не в том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, а в том, что это изначально были не те реки, в которые следовало входить. Выходит, сидя на берегу реки, я должен был умирать от жажды? Странный вывод, не правда ли? Что поделаешь - истина всегда чудаковата.
       И еще я вдруг обнаружил, что живу совсем не так, как мне когда-то мечталось. Впору вслед за Наполеоном Толстого воскликнуть: "Quel beau regne aurait pu etre celui de l,Empereur Alexandre!" (Какое прекрасное царство мог бы иметь император Александр!) Как вышло, что я, добропорядочный гражданин, изначально наделенный отборными душевными качествами с чувствительностью и верностью во главе, оброс любовницами, дурными привычками, питаюсь чужой любовью и не могу ни к кому прилепиться? Сочувствующий читатель, знающий меня теперь, как облупленного, назначит всему виной душевную травму и будет отчасти прав. Но я, знающий себя до самого желтка, начинаю подозревать, что все дело в яйце. Сначала яйцо, а потом курица. Таков сущностный вектор моей диалектики, такова тема моей жизни, где тон задает низкий, вибрирующий контрапункт сластолюбия - что-то вроде восьмидольного басового размера буги-вуги, на котором волнуется и пенится мелодия моих непродолжительных, легкомысленных увлечений. К чему это я? А к тому, что застарелая душевная травма оказалась лишь удобной ширмой моих, увы, похотливых наклонностей. Это значит, что даже если бы мы с Линой жили хорошо, я всегда косил бы на левый глаз, пока от единичной системы счисления не пришел к двоичной, а там и к троичной - до тех пор, пока не убедился бы, что вечная любовь не про меня.
       Таков самоуничижительный вывод, который я неожиданно для себя сделал. Возможно, это говорил со мной возраст, который требовал сфокусировать мои любовные усилия на одной персоне, а возможно, тот же возраст указывал мне путь к иным исчислениям, к иным координатам, к иным химерам. В этом подвешенном состоянии я и вернулся к Нике.


                7


       Однажды в один из шальных августовских дней девяносто первого, когда я после предательства Софи нашел утешение в объятиях Люси, мы лежали с ней после жаркой возни, и наш союз казался мне чудесным итогом взаимных притяжений и отталкиваний, непостижимым никаким другим способом, кроме художественного. Взволнованное воображение порывалось написать большой, глубоководный роман.
       "Когда-нибудь я напишу о нас книгу..." - самонадеянно пообещал я, нисколько не задумываясь о том, что с другого, благополучного конца пришел к тому же, что и обремененный мелкобуржуазным одиночеством герой "Тошноты" - то есть, к потребности написать что-то, "что было бы неподвластно существованию, было бы над ним. Скажем, история, какая не может случиться, например сказка. Она должна быть прекрасной и твердой, как сталь, такой, чтобы люди устыдились своего существования". Безликая истина "крайности сходятся" обрела подтверждение своей универсальности.
       "Напиши, Юрочка, напиши..." - ничуть не удивившись, отвечала Люси с моей груди.
       С тех пор отдельные события стали эскизами большой картины, а коллекция персонажей пополнилась горячими образами других моих женщин. Оставалось лишь окрылить вдохновение. Кстати о крыльях. Не кажется ли вам, что литература очень похожа на авиацию? Ведь подобно тому, как отдельные части самолета могут летать только будучи скрепленными определенным образом, так и бескрылое слово полетит, только соединившись с другими словами. И пусть слова по самой своей природе несовершенны, но создать из них совершенную конструкцию возможно.
        По моему мнению, золотой век литературы, как и авиации пришелся на начало двадцатого века. В летательных аппаратах и литературных произведениях той поры куда больше вдохновения, чем расчета, потому что и те, и другие создавались ради самого факта полета. Когда же их крылья обрели собственное самосознание, они обрели и утилитарность, отчего, например, сегодняшние Су-35 и F-18 именуются не летательными аппаратами, а тактическими истребителями, также как, например, детектив и любовный роман - это уже не части единого литературного тела, а субжанры массовой литературы, сконструированные по шаблонам и калькам литературных технологий. Летчики стали роботизированными придатками техники, а писатели - заложниками вавилонского столпотворения вкусов. По мне роман - это песочные часы. В песочных же часах важен процесс, а не точное знание времени. Честно говоря, я и сам порой не доверяю песку моих воспоминаний, которые память-фармазонщица выдает за россыпи драгоценностей. Но другой почвы, кроме любовной у меня под ногами нет. 
       Итак, на исходе второго тысячелетия новозаветного жития я делил себя с тремя женщинами, каждую из которых по-своему любил. При этом о существовании жены знали все, а о двух любовницах - никто. Кроме того я владел большой квартирой в районе Чистых прудов, двухэтажным домом в Голицыно с прудом, лужайкой, баскетбольным щитом, черным роялем и высоким крыльцом, БМВ последней модели, доходным местом и свободными денежными средствами, достаточными, чтобы обеспечить пожизненную независимость моей семье и двум моим любовницам.
Кочуя от женщины к женщине, я невольно их сравнивал.
       Мое свинцовое отношение к жене, пять лет назад оторвавшееся от презрительного дна, далее всплывать отказалось и поддерживалось в полузатопленном состоянии лишь моим дутым притворством. Внешне, однако, все выглядело пристойно, и признательное уважение ее родителей было мне обеспечено. Мы никогда не ссорились, и нашему сыну, должно быть, казалось, что улыбчивая сдержанность и есть главная семейная добродетель. Изрядная часть моих гормональных запасов тратилась теперь на Люси и на Нику, отчего моя супружеская задолженность росла не по дням, а по часам, и когда приходило время красноречивых взглядов, я спохватывался и с лихвой возмещал затянувшееся ожидание. Жизнь наша в постели и вне ее текла размеренно и предсказуемо, и за это время ни одно событие не стало для меня поводом к прощению. Словом, Лина была для меня чем-то вроде табельной вагины, в которую я постреливал по штатной нужде. Ее такая рутина, кажется, устраивала, и в хорошем настроении она могла даже развеселиться. Как бы я к ней не относился, но наши ампутированные по колено отношения составляли основу моего самочувствия.
       Моя мужественная нежность и сердечная признательность, которыми я не мог поделиться с женой, доставались Люси. Собственно говоря, рядом с ней или на ее месте могла быть Валька, но я привередливо полагал, что две одноклассницы в одной кровати - это слишком, а быть единственной Вальке не позволяла ее принадлежность Гоше. Вот почему рядом со мной была Люси. С ней я советовался, ей я жаловался, ей оглашал свои мысли. С Валькой она делиться, как впрочем и встречаться перестала, что позволяло мне в ответ на Валькин вопрос как поживает Люси пожимать плечами и говорить: "А черт ее знает!" Так продолжалось почти два года - вплоть до появления Ники. Увлечение Никой безусловно охладило мои чувства к Люси, однако не настолько, чтобы испытывать кощунственное желание расстаться с ней друзьями. Мне по-прежнему было с ней легко и спокойно, как бывает, когда тебя понимают с полуслова, но теперь, провожая ее на вокзале, я испытывал не грусть, а преступное облегчение.
       В середине февраля двухтысячного года она приехала непривычно задумчивая и притихшая. До самой гостиницы была немногословна и отводила глаза. По пути попросила купить шампанское. Когда поднялись в номер, направилась в ванную, а мне велела открыть бутылку. Выйдя оттуда в халате, взяла бокал и сказала будничным голосом:
       "Ну, Юрочка, давай прощаться..."
       "Как - прощаться?" - опешил я.
       "Давай сначала выпьем" - пожелала она.
       Осушив бокал, скинула халат и села, голая, на край кровати. Пока я раздевался, она наблюдала за мной, а когда я подошел, ухватилась за мой набухший крюк и потянулась к нему ртом. Ее непривычное бесстыдство смутило меня, я попробовал отстраниться, но она велела:
       "Стой, не вертись!"
       Я стоял и краснел, а она мяла и поедала меня, пока не извлекла мой сок и не насладилась мною сполна. Когда же мы легли, сказала: 
      "Значит, так. Ты ведь знаешь - у власти теперь наши люди. Кое с кем я даже знакома. В общем, мне предложили серьезную должность в Смольном. Отказываться нельзя. А это значит, что я теперь буду на виду и шагу лишнего ступить не смогу. Да, да, я помню наш уговор. Только ведь еще ждать и ждать, и все может случиться. Давай договоримся так: поживем - посмотрим. Будет невмоготу - брошу все и приеду к тебе насовсем. Согласен?"
       И я с сокрушенным лицом и предательской радостью в сердце согласился. Ее назначение подоспело как нельзя кстати.
       В этот раз Люси была пугающе ненасытна. Зацеловав меня до изумления, она, рыча от наслаждения, изнасиловала меня, а затем через короткое время сделала это еще раз. Затем мы пообедали, прогулялись, а когда вернулись и обнажились, она сказала:
       "Делай со мной, что хочешь..."
       "А ты не обидишься?" - спросил я.
       "Не обижусь!" - покраснела она и, наклонившись, уперлась в край кровати.
       То, что я сделал, мне не понравилось. Да, когда-то в Крыму мне довелось преступить божий завет. Сейчас уже трудно сказать, кто был тогда зачинщиком такого вида спаривания - мое пьяное, неразборчивое ожесточение или мои бывалые партнерши. Помню только, что делал я это злобно ощерившись (как и положено обиженному мужчине, воздающему за измену одной женщины всем женщинам сразу), и животные, далекие от удовольствия крики моих жертв лишь подогревали мою обиду. Но даже то помраченное состояние, в котором я тогда находился, не избавило этот способ от звания извращения. Настолько предосудительного, что при всей моей ранней ненависти к неверной жене мне никогда не приходило в голову унизить мать моего ребенка таким скотским образом. 
       Разумеется, никакого отношения к любви этот способ не имеет, а напротив, способен только отпугнуть крепнущее и разрушить существующее чувство. А потому женщине, чей любовник находит удовольствие в ее утробе, надлежит его немедленно бросить, а мужчине, у любимой женщины которого удовольствие квартирует не в вагине, а в анусе, следует иметь в виду, что она обращена к своему будущему задом.
       "Давно хотела узнать, что это такое, - не глядя на меня, сказала Люси и вдруг спохватилась и с притворным ужасом воскликнула: - Кошмар! Разврат, да и только!"
       Тем не менее, после отдыха она, встав на колени, принудила меня сделать это еще раз, и я, неожиданно увлекшись, с жестоким наслаждением заставил ее об этом пожалеть. Спина ее провалилась, колени разъехались, голова болталась. Она пыталась освободиться, но я не отпускал, а когда отпустил, она свалилась на бок и долго лежала, не шевелясь.
       В наказание за то, что Люси себе позволила, она подлежала изгнанию из моей дальнейшей жизни. Впрочем, принуждая меня к содомскому греху, она уже знала, что мы расстаемся навсегда. Настоящая деловая женщина. Практичное существо с ангельской оболочкой и деловой изнанкой. Она даже расставание обратила себе на пользу.
       Через день я проводил ее, и с тех пор мы не виделись. Я познал ее до самого нутра и отказался от нее, как отказываются от опасного заблуждения. Еще бы: ведь мой предмет страсти обернулся ведьмой! Разумеется, у меня есть номер ее мобильного, но я ей не звоню. Боюсь окончательно разочароваться, услышав: "Извините, вы ошиблись номером..." 
       У меня нет оснований сомневаться в том, что она меня любила. Но еще больше она любила свое материальное и профессиональное положение. Полагаю, она их, наконец, обрела и надеюсь, что на том свете мы с ней все же не встретимся.


                8


       Расставшись с Люси, я облегченно вздохнул и посвятил себя Нике.
       В марте двухтысячного исполнился год нашей связи. К этому времени моя страсть обрела берега и, вспениваясь два-три раза в неделю, остальное время чувствовала себя вполне миролюбиво. Кобель или нет, но при наших отношениях с Линой я был обречен иметь любовницу. И хотя Ника как нельзя лучше подходила на эту роль, язык не поворачивался ее так называть. Не любовница, а наперсница наперсника - то есть, та ипостась влюбленной женщины, которая более всего имеет право именоваться женой. Если верно, что мужчина всю жизнь нуждается в женской заботе и что мать передает его, словно эстафетную палочку жене, то за неимением полноценной жены я попал в надежные руки Ники. Она заботилась обо мне с утра до позднего вечера. Разница между ней и моей женой заключалась в том, что ее заботу я принимал с благодарностью. У нее был редкий талант: она умела заботиться негромко и своевременно. Беспокоясь о моем питании, она удивительным образом знала, когда и что я хочу съесть. Не желая выглядеть до обидного предсказуемым, я порой капризничал, отказывался, и она молча уходила и уносила с собой то, что принесла. Через несколько минут оказывалось, что она права, и я возвращал ее, чтобы попросить прощения и поцеловать.
        Она говорила:
       "Я купила тебе рубашку и галстук. Пожалуйста, примерь"
       "А что я скажу жене, когда она спросит, откуда у меня то, что должна покупать она?" - отвечал я.
       "Скажи, что купил это в магазине через дорогу, куда зашел во время обеда..."
       "Ты слишком часто и подолгу у меня бываешь. Как бы жена не заподозрила..." - говорила она в первые месяцы нашей связи.
       Я и в самом деле был ею тогда сверх меры увлечен и бывал у нее через день, чтобы поужинав, погрузиться в ее цветущее, трепещущее тело. Обхватив меня руками и ногами, она стонала и задыхалась, и я был бурей и морем, о волны которого билась ее хрупкая, храбрая лодочка. С ней я чувствовал себя пригревшимся на хозяйкиных коленях котом. Я слабел и мурлыкал под ее целомудренными, согретыми теплым дыханием ласками, и она ни разу не воспользовалась моим размякшим состоянием себе на пользу. К примеру, никогда не пыталась выудить из меня сведения о моих прошлых женщинах, чтобы знать, какое место она среди них занимает. Ей был чужд тот особый род кошачьего интереса, которым в беспечную пору нашей любви грешила Лина. "Ну-ка, признавайся, какая я у тебя по счету!" - нависая надо мной, смеялись ее ревнивые глаза.
       Впрочем, спроси Ника меня об этом, и я, не задумываясь, выдал бы ей главную мужскую тайну, а именно: самая лучшая женщина для мужчины та, с которой он спит здесь и сейчас. Стараясь ей угодить и не дожидаясь, когда белые пятна моей биографии превратятся в бельмо, я сам упоминал о моих прошлых заблуждениях, окрашивая их в снисходительные тона. Например, рассказал мою уже безобидную к тому времени историю с Натали - историю, интересную только тем, что в ней я, школьник, победил отслужившего в армии парня.
       "Со мной, кажется, в девятом... нет, в десятом... да, в десятом классе случилась смешная история... Был я тогда влюблен в одну девчонку... Ну, ты знаешь, как это в школе бывает! Ну, так вот..." - небрежно вспоминал я.
       Она умела слушать глазами. Широко открытые, они следовали за моими историями и часто обгоняли их. Выслушав мое очередное вранье, она убежденно говорила:
       "Ты все сделал правильно!"
       Ее любовные повадки отличались неистощимым целомудрием. Она стеснялась заниматься любовью при свете дня, и даже свет ночника ее смущал. Мелькнув молочной наготой, она спешила спрятаться под одеяло, где лежала тихо и смирно, как новобрачная. Деликатно возилась, устраняя липкие последствия моего визита, а устранив, вздыхала и затихала. Мне нравилось, как истово и основательно она готовит себя к постели, нравилось благоухание ее умащенного, свежего, в меру надушенного тела. Нравились гигиенические подробности нашей близости, запах ее волос, подмышек, паха. Я обожал тот особый, вовсе не ангельский дух любовного утомления, что источает испарина оргазма. Я упивался тонким, греховным ароматом ее райских кущ, где заблудился тот же, что и у Лины запах цветущей рябины. Раздувая ноздри, я мирил его с навсегда застрявшим во мне запахом жены.
       Мы маскировали наши отношения с изощренностью бывалых конспираторов. Как и всякой женщине, Нике был не чужд артистизм, и на работе она перевоплощалась. При этом требовала, чтобы я ей подыгрывал.
       "Юрий Алексеевич, мне нужна ваша подпись" - войдя в роль, заходила она ко мне после шести вечера.
       "Никуся, какой я тебе Юрий Алексеевич? Мы же одни!" - недоумевал я.
       Она в замешательстве смотрела на меня, как на провокатора и повторяла:
       "Юрий Алексеевич, мне нужна ваша подпись"
       Теперь уже в замешательстве оказывался я. Может, таким образом она давала мне понять, что нас подслушивают или за нами подглядывают?
      "Да, да, конечно! - отвечал я. - Кстати, почему вы не идете домой?"
       Как ни жаль мне было отпускать ее через весь город на метро, но подвозить ее я уже не мог. Когда я собирался быть у нее, она уходила раньше, и даже если в приемной никого не было, открывала дверь в кабинет и громко объявляла:
       "Документы я заперла в сейф, ключи у вас, я пошла. До свиданья, Юрий Алексеевич, до завтра!"
       Вечером я упрекал ее:
       "Мне кажется, ты переигрываешь!"
       "В нашем положении лучше переиграть, чем не доиграть!" - невозмутимо отвечала она.
       Как сейчас помню: вечером двенадцатого декабря двухтысячного я был у нее. Поужинали, и я потянул ее на диван.
       "Подожди, мне нужно тебе кое-что сказать"- произнесла она необычным голосом.
       "Говори" - остановился я.
       "Помнишь, ты в первый наш вечер сказал, что если я залечу..."
       "Ну?" - уставился я на нее.
       "Так вот можешь меня убивать - я залетела"
       Когда до меня дошло, я сказал:
       "Так в чем проблема - делай аборт, я все оплачУ!"
       "Поздно. Уже два с половиной месяца"
       "И... что теперь?" - уставился я на нее.
       "Буду рожать"
       Я посмотрел на нее, как на ненормальную и предложил:
       "Пойдем, сядем"
       Мы пошли в комнату и сели на диван.
       "Вероника, что ты творишь? - взяв ее за руки, воскликнул я. - Зачем тебе это?"
       "Я хочу от тебя ребенка!" - зажглись незнакомым упрямством ее глаза.
       "Но мы не сможем быть вместе, если ты рассчитываешь на это!"
       "Я рассчитываю только на то, что все будет хорошо, и я смогу родить. Мне ничего от тебя не нужно, можешь увольнять меня хоть завтра!"
       "Конечно, уволю! Обязательно уволю! И сделаю так, чтобы тебя никуда больше не приняли!"
       "Ну, положим, школы ты от меня не закроешь..." - мрачно улыбнулась она.
       "Ты не права" - угрюмо сказал я, встал, оделся и ушел, не прощаясь.


                9


       Весь вечер новость не выходила у меня из головы. Что ж, этого следовало ожидать: я увлекся и потерял бдительность. Мой фаустпатрон все-таки пробил ее броню. Ничего удивительного, если учесть, с какой настырностью я им пользовался и тот расплавленный термитный заряд, которым он был снабжен.
       Кстати, о бдительности. Последний раз мне пришлось быть бдительным пять лет назад, и вот в какой связи. Лина, которой я из тактических соображений вынужден был вернуть мои ласки (разумеется, суррогатные!), поняла это по-своему. Зыбкий, худой мир она посчитала возвратом к прежней счастливой жизни и искала своему заблуждению все новые и новые подтверждения. Я юлил, изворачивался и демонстрировал высокие образцы притворства. Лживые улыбки, фальшивое сияние глаз, стразы нежных слов, поддельная искренность - вот далеко не полный перечень моих жульнических приемов. Не удивительно, что спустя некоторое время она, обманутая любовной мишурой, замахнулась на самое святое.
       Как-то раз в один из прозрачных дней золотой осени, когда мир неподражаемо красив, когда хочется любить всех и вся, когда невозможно лгать и паясничать, когда хочется жить и верить, что прощение возможно, когда одолевает желание сесть за руль и увезти жену и сына за город, где к удовольствию пировать в компании принаряженной в цвета инфракрасной части спектра природы присоединяются грибные восторги - именно на исходе одного из таких дней, колдовское очарование которых невозможно передать лучше, чем это сделал Вуди Херман в его Early Autumn, Лина забралась в постель, прижалась ко мне и предложила:
       "Хочешь, рожу тебе девочку?"
       Моя размякшая за день душа уже открыла было рот, чтобы согласиться, но тут спохватился рассудок:
       "Нет, не хочу"
       "Ну, и зря!" - своенравно отстранилась Лина.
       Поняв, что могу лишиться того, о чем мечтал весь день, я вернулся в двуличное состояние, привлек жену и сказал, что мы обязательно это обсудим, а пока порепетируем. Это был тот редкий случай, когда я занимался любовью с прежним пылом и рвением. Лина же, обнаружив следы моего визита не в себе, а на себе, выразительно хмыкнула. Весь следующий день она вела себя сдержанно, даже холодно, я же, поразмыслив, пришел к выводу, что при ее норове от нее вполне можно ждать сюрприза. И поскольку в отличие от моей секретарши уволить я ее не мог, пришлось вернуться к испытанному дедовскому способу - то есть, поставить пистолет на предохранитель. Когда на следующий раз я вновь ее запятнал, она сухо сказала: 
       "Не бойся, я не собираюсь тебя обманывать, - и с унизительной иронией добавила: - Так что кончив дело, гуляй смело!"
       В ответ я заслонился былой обидой, отчего робкие ростки нашего добрососедства завяли, а их место заняли диковатые кактусы. В такой неоранжерейной атмосфере мы прожили несколько месяцев, пока наши отношения не вернулись к дипломатическим. При явных убытках была и выгода - с меня спало бремя притворства. Затем я, как известно, помирился с Люси, с которой и восстановил гормональный баланс и душевное равновесие. 
       Да, но как же быть с Никой? Собственно говоря, выход напрашивался сам собой - уволить, чтоб неповадно было, и забыть. Мы о ребенке не договаривались. И что дальше? А дальше она будет жить с моим ребенком на нищенскую зарплату учителя в ее тесной, запущенной квартире и рассказывать ему, что папа был летчиком и погиб при испытаниях самолета. Интересно, кто там в ней - мальчик или девочка?
       "Черт побери! - подумал я. - Даже без всякого ребенка мне давно уже следовало обставить ее квартиру и сменить замок!"
       Утром она, как всегда, принесла кофе и собралась уходить.
       "Подожди. Сядь" - велел я.
       Она села и посмотрела на меня равнодушным, невыспавшимся взглядом.
       "Хорошо, я согласен. При условии, что это будет девочка" - сказал я.
       "Во-первых, обойдусь без твоего согласия, а во-вторых, кто бы ни был - это мой ребенок, и ты тут ни при чем!" - враждебно посмотрела она на меня.
       "Ладно, ладно, шучу! - примирительно улыбнулся я. - В общем, так: рожай и ни о чем не думай. У тебя будет все, что нужно, а у ребенка - моя фамилия. Я сегодня же займусь квартирой. Продадим твою, добавим и купим вам двухкомнатную..."
       "Мне ничего от тебя не надо!" - высокомерно расправились ее плечи, но я возвысил голос:
       "Я сказал - купим двухкомнатную! И мне плевать, кто и что скажет! Это мой ребенок, а ты его мать! Иди, работай. Вечером я приеду"
       Вечером по пути к ней я заехал в ювелирный магазин и купил бриллиантовое кольцо, а к нему сережки и кулон - все крупное, блестящее, купеческое. Приехав, вручил ей красиво упакованную коробочку, затем подхватил на руки и закружился с ней по комнате, как кружил когда-то с беременной Линой. Она обняла меня за шею и прижалась к моей щеке. Неожиданно я остановился и, глядя в ее счастливые глаза, очень серьезно сказал:
       "Я обещал, что буду честен с тобой. Так вот: я буду заботиться о тебе и о ребенке, и у вас будет все, что нужно, но мы никогда не сможем быть вместе, потому что я... люблю жену. Прости..."
       Глаза ее погасли, и я торопливо добавил:
       "Никуша, если бы не было ее, я бы выбрал тебя! Честное слово!"
       Мое признание ее определенно расстроило. Стало быть, она с самого начала рассчитывала заменить собой мою жену? Сегодня я знаю, что нет.
Человек без крепких душевных тылов ведет себя по-другому, чем тот, у кого они есть. Видимо, эту неуловимую малость она подметила и как существо необыкновенно сердечное и отзывчивое захотела меня собой укрепить. Неприкаянный взрослый мужчина - это так грустно!


                10


      Со следующего дня я развил бурную и плодотворную деятельность, какой она только и может быть, если подкрепить ее деньгами. А я был мужчина состоятельный. Да что там состоятельный - я был богат! Как и каждый из нашей команды призыва девяносто второго года, я являлся миноритарием банка, и за ничтожным процентом моей доли скрывались огромные с обывательской точки зрения деньги. Я сметал на моем в общем-то легком пути смехотворные препятствия, в том числе робкие возражения Ники по поводу ее благоустройства. Она продолжала твердить, что ни в чем не нуждается и что ей невыносимо думать, что я могу подумать и уже наверняка думаю, что она поступила так не из любви ко мне, всей глубины которой я не представляю, а чтобы повысить свое благосостояние. Уф! И я снова и снова убеждал ее, что ничего такого не думаю и думать не желаю, что с каждым днем она мне все ближе и дороже, что я восхищаюсь ее ненормальной интеллигентностью и уже обожаю того маленького человечка, что у нее внутри, и что жить они должны и будут только в человеческих условиях!
       Уже на ее имя была приобретена большая двухкомнатная квартира на Мосфильмовской, с седьмого этажа которой открывался роскошный вид на Ботанический сад и Воробьевы горы. Уже там вовсю кипел ремонт, и раз в неделю я возил ее на инспекцию, сам же ездил туда гораздо чаще. Старую ее квартиру я решил не продавать (пусть будет на всякий пожарный случай), и ведомый зудом перемен поменял там дверь и мебель, одновременно присмотрев мебель для новой квартиры.
       Каждое утро я брал ее за руку, целовал и спрашивал:
       "Как вы?"
       "Хорошо" - оглядываясь на входную дверь, смущенно улыбалась Ника.
       Она приносила кофе, и я, прихлебывая горячую шоколадно-сливочную смесь, сообщал ей о состоянии дел.
       "Таких как я раньше называли содержанками" - горестно вздыхала Ника.
       Согласен, только пусть уж лучше она будет содержанкой, чем превратится в озабоченное тяготами жизни бесполое существо. Женская независимость, знаете ли, симпатична, пока она не заслоняет женственность.
       Мне хочется верить... нет, я просто уверен, что беременность была для Ники счастливым событием. Во всяком случае, я прилагал все мои силы и средства, чтобы она была таковой. В моей заботе о моем грядущем ребенке и его матери обнаружилась незнакомая мне истовая и основательная глубина. Если беременность Лины опаляла меня восторженной новизной, то с Никой это было похоже на ровный ручной жар. Я дорожил тем доверием, которым моя храбрая, независимая девочка меня облекла. Я восхищался самоотверженностью, с которой она мне себя вручила. Я гордился ее выбором и превозносил ее исключительность. Я лелеял ее трогательную, уязвимую хрупкость и по-новому наслаждался той особой грешной невинностью, что заключена в беременной женщине. Ее терпкий плодородный аромат, нежное на вкус и на ощупь тело казалось мне бесценным, а то, чем мы с ней продолжали заниматься - кощунством.
       Сошлись и сплелись прошлые и нынешние обстоятельства, и заботясь о Нике, я словно возвращал долг беременной Лере. Долг, о выплате которого кредитор никогда не узнает. Мое несдержанное умиление, когда-то не поспевавшее за капризным норовом беременной Лины, теперь затопило меня. Так и вижу обнаженную Нику перед зеркалом, где она разглядывает свою тяжелеющую день ото дня стать, и мою приторно-сладкую физиономию у нее за плечом. Ее слабости и недомогания я лечил глуповатым, приправленным крайней озабоченностью сюсюканьем, которое она терпеливо сносила. На моих руках она проводила времени больше, чем на своих ногах. Согретое моим растроганным, слезливым чувством, место это в моем представлении было для нее и нашего ребенка самым спокойным и надежным на свете.
       "Что говорят родители?" - спрашивал я, держа ее на руках и стоя возле окна с видом на костлявые мартовские деревья.
       "Ругают. Надо, говорят, сначала замуж выходить, а потом рожать, а не наоборот. Говорят, намаюсь в одиночку" - бормотала она, обняв меня за шею и склонив голову мне на плечо.
       "Ты обязательно должна меня с ними познакомить, обязательно!" - решительно говорил я.
       "Обязательно, Юрочка, но потом..."- сонно бормотала она.
       Ее беременность, как и следовало ожидать, породила в центральном офисе банка оживленные толки. Подозревали в первую очередь того, кому она принадлежала, то есть, меня, и подозрения эти были вызваны черной завистью: покорить такую прекрасную, неприступную крепость мечтал каждый. Правда, многие полагали, что для этого достаточно шоколадки. Меня так и подмывало сказать им: "Да, это моя работа!", но я вяло отбивался, тем более что даже самый придирчивый глаз не обнаружил бы в наших с ней рабочих отношениях ни малейших признаков близости.
       Как-то в очередной раз удаляя из своего розового тигля мой любовный расплав, она мягко упрекнула меня:
       "Не понимаю, как ты можешь любить одну, а спать с другой..."
       Что ж, вынашивая моего ребенка, она имела полное право так говорить. Я думал об этом и когда был с Лерой и с Люси, но перекинуть мост через пропасть противоречия формальной логике было не под силу.
       "Получается, что я тебя тоже люблю" - вдруг пришел мне в голову ответ.
       "Разве такое возможно?" - обратила она на меня недоверчивый взгляд.
       "Выходит, возможно! - ответил я и, не удержавшись, поцеловал ее в теплый, тронутый легкой испариной лоб. - Выходит, я тебя тоже люблю!"
       Тем более что со стороны моя заботливость и в самом деле была похожа на любовь. Тогда откуда это горькое, растерянное ощущение, что ответ неверный? Но почему, почему я не могу ее любить? Разве она менее достойна любви, чем унизившая меня женщина? Ничуть! Тогда, почему? Тот, кто даст ответ на этот вопрос, первым узнает, что такое любовь.
       Но вот, наконец, середина февраля. Окончен ремонт, расставлена мебель, разложены вещи, включены холодильник, телевизор и свет. В квартире пахнет клеем и лаком, похрустывает радужными иглами хрустальная люстра. Нас приветствует свист нового чайника, и мы идем на кухню пить чай. Накануне я узнал, что у меня будет дочь.
       "Ну вот, теперь очередь за вами..." - говорю я.
       После чая мы проходим в гостиную, я сажусь за пианино и открываю крышку. Тут надо сказать, что за все время нашего знакомства я ни словом не обмолвился о моих музыкальных талантах. Как-то вначале Ника спросила:
       "Говорят, вы хорошо играете на пианино. Это правда?"
       "Врут! - отмахнулся я. - "Чижика-пыжика" одним пальцем..."
       Больше мы никогда об этом не говорили. И вот я сажусь за пианино, открываю крышку и...
       Когда я оборачиваюсь, то вижу, что Ника сидит прямая, выставив уже заметный живот, сцепив руки и глядя на меня прямо-таки с молитвенным умилением. 
       "Ты не представляешь, папочка, какой ты у нас необыкновенный..." - бормочет она.
       Да что тут такого: с моими деньгами необыкновенным быть легко!
       На новоселье я познакомился с ее родителями - простыми и интеллигентными, всего-то на тринадцать лет старше меня людьми. Представляя меня, Ника сказала:
       "Папа, мама, это Юрий Алексеевич Васильев, отец моего ребенка. Он ни в чем не виноват, я сама так захотела. Я его люблю, полюбИте его и вы"
       Я покаялся. Я поблагодарил родителей за сокровище, которое они вырастили. Я как мог, объяснил им, что не могу сейчас жениться на их дочери, но сделаю все, чтобы она и ребенок ни в чем не нуждались. А там кто знает, как все обернется. Это же жизнь. Я объявил им, что запишу дочку на мое имя, а стало быть, она вместе с моим сыном станет моей наследницей. На меня смотрели во все глаза, но со смешанным чувством.
       На сорокалетие Ника подарила мне толстенную "Антологию французской поэзии". Упершись в меня семимесячным пузом, она обняла меня и сказала:
       "Любимый папочка, это тебе от нас с Ксюшей! Расти большой, здоровый и начитанный! Мы тебя очень любим!"
       И я ужасно растрогался. Ксения Юрьевна Васильева - каково звучит, а?
       Через два дня Ника ушла в декретный отпуск, а двумя днями позже от меня ушла жена.


Рецензии