Фронтовые будни-4

(Фрагмент рассказа)

Северо-Западный фронт.
Новгородская область. Старая Русса–Демянск–Рамушево.
1942–1942 гг.

          …Поздняя осень в новгородских болотах всех приводила в подавленное состояние. Сердце надрывалось от тоскливой безысходности. Непредсказуемый, промозгло-слякотный сезон осточертел и удручал основательно. За бруствером окопа наблюдалась бесконечная, мертвящая простудными заболеваниями, туберкулёзными палочками Коха промозглая сырость. Тяжёлые туманы, непрерывно лившийся с небес холодный дождь вмиг пропитывали шинель, а за ней и гимнастёрку с исподним. Спасу никакой от сырости и везде проникающей влаги не было. Тёмная, беспросветно мутная, экстремально тяжёлая пора для человека. Затхлая, гнилая, зябкая до пупырышек на щеках, до зелёных соплей реальность угнетала и расстраивала до бессильной злости. Надрывающий душу, яростно премерзкий застой, скажу вам честно. Бр-р-р…
          В свою очередь зима 1942-1943 годов потихоньку загнобила осень. Новый природный образ был для нас не лучше. Беспрерывный сверхтруд утяжелился на морозе в разы. Натуга становилась адской. Получалось так, что свирепый и беспощадный зверь сожрал другого хищника, послабее. Чудовищной жестокости изверг был сыпучим, белым, сверкающим и вроде бы красивым снаружи. Живодёр не кокетничал. Ирод и садист обжигал ноздри, разрывал складки на губах, мгновенно обмораживал руки вне казённых, суконных рукавиц. Плевок, бывало, на ветру застывал прямо в полёте. Зима стояла на редкость суровая. Доходило до минус сорока градусов. Холод пробирал до костей. Спасу от него не было. Зубы самопроизвольно чакали, выстукивая непрерывную дробь. Тело «горело» на морозе. Пальцы рук, ног беспощадно мёрзли, а у многих были отмороженными.
          Ещё неизвестно, какая боль страшнее, невыносимее. Это когда от мороза уже почерневший нос начинал разваливаться на лице, или начинали оттаивать смёрзшиеся кристаллики воды в сосудах на пальцах рук, ног. Жуткая, адская боль. Можно было бросаться на стенку блиндажа, кусать цевьё трёхлинейки, стонать и выть, но ничего не помогало. Пытка потихоньку сама собой заканчивалась, надо только дотерпеть, не стреляться раньше времени, как некоторые городские хлюпики. Вот и сейчас славненько. Стерпелось. Пережили.
          Рано или поздно морозы уходили, на смену им приходила сырость. Это дули влажные ветра с Балтийского моря. В сочетании с промозглым климатом одежда сначала сырела, затем на морозе быстро застывала, превращаясь в негнущийся футляр, словно высеченный из камня. При резких движениях и наклонах он лопался, оголяя тело, которое от жуткого мороза и укусов вшей непрестанно чесалось.
          Люди мерзли всегда и везде, в любое время года. Служивые часто простужались и постоянно кашляли. Но болеть было некогда, негде и смертельно опасно. Мы же ночевали на открытых, продуваемых сквозняком гнилых полянах, в сырых, затхлых и холодных земляных норах. Не припомню случая, когда радовала бы погода среди болот. Осточертели мокротные ветры, метели, проливные дожди с кристалликами льда, ещё хуже дождь со снегом, когда в метре не видно ни зги. Открытое лицо могли запросто поранить сильные ветра с крупяной порошей. Пурга забивала на человеческие слабости, зимой можно было откинуть кони, мама родная не узнала бы о причинах тридцати трёх несчастий, свалившихся на жертвенную голову страдальца.
          Вытаскивая миномётное хозяйство из сугробов, помогая лошадям бороться со снежной дорогой, приходилось и нам самим впрягаться в хомут, как парнопалым животным. Вожжи впивались в плечи и грудь, кожа с непривычки лопалась, открывала язвы до мяса. На шее появлялись кровавые, долго не заживающие болячки. Уставшие, надсаженные ноги гудели и постоянно ныли во взъёмах. От сырости появлялась болезненная ломота, как у ревматиков. Сушить валенки было негде, да они и не успевали просыхать возле металлических печек-буржуек, двухсотлитровых бочек из-под танковой соляры с коленом, выведенным за бревенчатый накат берлоги, что стояли в утеплённых землянках, блиндажах.
          Кожа на обмороженных руках слезала лохмотьями и крошилась. Рукавицы из шинельного сукна не спасали, а шерстяные вязаные варежки из дома водились лишь у избранных. При напряжении, тяжёлой работе, движении в шапке ушанке было нестерпимо жарко, но стоило привязать кверху её лоскуты, как тотчас отмерзали уши. От напряжения и мороза глаза постоянно слезились, в них появлялась резь. В животе всегда что-то жулькало и возмущалось. От мёрзлой пищи, ледяной воды за рёбрами появлялась тупая боль. Люди часто отваливали в сторонку продристаться. После очистительной процедуры сил становилось ещё меньше. Получалось, что многие были на последнем издыхании. Физическая и душевная солдатская моченька выматывалась окончательно, силы, как никогда, были на исходе. Но в санбат забирали только тогда, когда от температуры боец терял сознание. Спасали его только теплом, да разными прогреваниями, компрессами.
          Профилактика у нас была одна. На мизинец наковыривали стружку хозяйственного мыла и смазывали изнутри ноздри. Противно, но пихали и в рот. Дезинфицировало и, честно скажу вам, помогало. Если случалось двустороннее воспаление лёгких, или, не дай бог, открывался привезённый с гражданки туберкулёз, это был гарантированный приговор, бесславная кончина героя или горемычного мученика, называйте, кому как нравится.
          Все измаялись, но ждали несусветного и миллион раз желаемого: когда же, когда в мироздании фронтового противостояния наконец-то забрезжит маленькая трещинка, извилинка надежды на благоприятное окончание войны.
          Летом месиво комаров, мошкары заживо съедало людей. Возле болот лес был хилый, гниющий, по большей части, еловый да берёзовый. Но и в трёх соснах кровососущих тварей были миллионы. Дикие утки не боялись войны и были везде, даже на небольших лужах, в озоринках. Их «кряк-кряк» заводил бывших деревенских мужиков. Но добыть дичь становилось невозможно, не будешь же палить из мосинок по шныряющим туда-сюда птичьим стаям. Ясно дело, дробовиков не было.
          Воздух в округе был постоянно удушливо-парной, напитанный сероводородом. У кромки болота от него даже подташнивало. Склизко было в глотке и голосе. И даже после отхаркивания легче не становилось, душила сырость. Болотная трясина, грунтовые воды, влажная, рыхлая земля не давали выстроить настоящие оборонительные редуты, окопы, блиндажи. Чтобы иметь какое-никакое укрытие над головой, обычно втыкали колья, делали из жердей стенки и забрасывали внутрь болотную грязь. Снаружи хлипкое убежище маскировали мхом, ветками, лапниками ели. В сырую погоду спать можно было только на верхних этажах двухъярусных нар. Во всех вырытых сооружениях постоянно держалась вода, которую надо было вычерпывать пустыми банками из-под трофейной баварской тушёнки.
          По ночам в темноте землянки, когда требовалось что-либо написать родным или прочитать письмо из дома, жгли телефонный немецкий провод. Был он очень вонючим, сильно коптил, зато поутру из горла приходилось долго отхаркивать черную слизь, плеваться сажей. Но бойцы не роптали, мучения с ночным времяпрепровождением воспринимали, как данность. Опять же, сами понимаете, что при прямом попадании мины в хлипкое солдатское жилище, скопище бойцов гарантированно становилось братской могилой. Выживали единицы…

          7 ноября 2016 года

          Все права защищены. Рассказ или любая его часть не могут быть скопированы, воспроизведены в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а так же использованы в любой информационной системе без получения разрешения от автора. Копирование, воспроизведение и иное использование рассказа или его части без согласия автора является незаконным и влечёт уголовную, административную и гражданскую ответственность.


Рецензии
Александр,спасибо за данное произведение.Дай Бог тебе здоровья.Успехов тебе в личной жизни и в литературном творчестве.

Александр Елесин   21.05.2019 19:55     Заявить о нарушении