Новый Робинзон

Красиво раскинув руки в стороны, Робинзон раскачивался на ветру.
-Робинзон? - звал его Пятница.
-Пятница, - отвечал ему Робинзон.
-Со свиданьицем, - улыбался попугай.
Этим троим было о чем пошелестеть на ветру.

-Звал? - раздалось вдруг у Робинзона за спиной.
-Оп-па, - привычно откликнулся Робинзон.
-Кто здесь? - перевело Эхо.
-А кого ты видишь? - за спиной неистовствовали, цыкали зубом и всячески обращали на себя внимание.
Робинзон долго сопоставлял увиденное и ожидаемое:
-Крокодил?
-Знаю, ты звал не меня. Но смерть сейчас малость занята. На Карибах опять кризис. Вот и прислала меня. Ты же помнишь Нил? Ты еще в прошлом году должен был съездить в Египет, - крокодил был многословен, - утонуть в Ниле, а потом быть мною съеденным. Но попал на тропический остров, ешь кокосы и занимаешься дауншифтингом. Это несправедливо.
-Может, поговорим? – забеспокоился Робинзон.
-Я не разговариваю с едой, - отрезал крокодил, пожевал, а после проглотил.
-Оп-па, - мог бы удивиться попугай, но он тоже не разговаривал с едой.

Однажды Робинзон сделал Пятнице предложение, на которое у туземца не нашлось ответа. Ситуацию мог бы исправить попугай, который знал тысячи достойных ответов на любое предложение, но пернатый предпочитал сохранять status quo, что бы это не означало.

Похмельный Робинзон погружал опухшее от пьянства лицо в воды океана и жадно пил соленую воду.
«Удивительно, - думал Робинзон, - меня сюда никто не звал, а нахлебаться предлагают солененьким».
«Рассол», - поставил точку в размышлениях Робинзона попугай и вернулся в полировке ногтей.

Пятница любил четверг, но благоденствовал в воскресение. Робинзон любил пятницу, но готовил только по вторникам. Попугай не любил островитян и мечтал о признании, особенно по субботам. На мелководье притаился крокодил, он любил понедельник, но не желал признавать это. Все четверо мучились любовью к недостижимым идеалам, оттого вымещали злость на среде. А что? Гринписа тогда еще не придумали!

Остров готов был вместить всех желающих. Однако Робинзон не приветствовал этих желающих, Пятница имел своеобразные, зачастую каннибальские представления о вместилище, а попугай вообще не признавал готов. Потому на острове так и оставались трое, не считая крокодила.

Привычно раскачиваясь на ветру, Робинзон летел в родные края, вместе с ним летели Пятница и попугай.
«Хорошие цветы растут в долине Ка-Аз-Наддир», - думал крокодил, подкрадываясь к беззащитно летящим жертвам.

В пятницу Робинзон грустил, ибо распорядок дня на острове не предполагал шумных вечеринок. Несомненно, всякий знает, что в пятницу положено веселиться, но Робинзону был положен только Пятница. А дикарь не был расположен к веселью в себе, вот и получалось, что в Пятнице веселья нет. Жизнь в нем есть, а вот веселья нет. И женщин достать было негде.

По свидетельствам очевидцев, даже не так, по многочисленным свидетельствам очевидцев, Робинзон был склонен к полноте. Но то ли очевидцы что-то привирали, то ли питание на острове было эдакой лайт-версией еды, но склонность к полноте у Робинзона проявлялась только в склонности к полным женщинам. Да и тех, опять же, на острове не водилось. Как и многочисленных очевидцев.

Со временем становилось очевидно, что тяга к прекрасному поражает всякого. Даже в черствое крокодилье сердце проникала неизбывная тоска по совершенству. Но, вот ведь бестолочи, сколько повторять то можно, на острове не было женщин. Не было! И потому приходилось обходиться всухую.

Робинзон обещал Пятнице мир, но ограничился похлебкой. В контексте параолимпийских игр это могло бы потянуть на медаль, но на необитаемом острове, к несчастью, не водилось зимнего инвентаря. В любом случае, хорошая похлебка на нежилом острове важнее золота, пусть это и все золото мира.

Робинзон и попугай по средам были похожи, с одной лишь разницей, что попугай мог летать, хоть и не хотел этого, а Робинзон страстно желал полетов, но среда определяла его физические возможности. Вот так и получается, что зеленые ведут борьбу за окружающую среду не эффективно, если не сказать - провально. Будь они поусерднее, и Робинзон бы полетел, и попугай бы научился ценить радость полета. А то что он без крыльев? Так, пингвин. И не подпускайте к кухне эволюции этого недоучку Дарвина, чтоб потом не утверждал, что это природа не дала нам крыльев. Или, если угодно, среда.

Пятница имел атавизм. Это был секрет. Получается, Пятница имел секрет, что было атавизмом. На обитаемом острове не ценилось ни то, ни другое. Умение построить навигатор из кокосовой скорлупы оказалось важнейшим из искусств. Ибо плот уже был, но что за поездка без навигатора? Какой-то восточный извоз, честное слово.

В компании Робинзона, попугая и Пятницы крокодил чувствовал себя лишним. Собственно, это и не удивительно для сапогов и дамской сумочки быстро перемещающейся по местности на своих четырех, да еще и претендующей на место в пищевой цепочке.

Временные отлагательства написания или прочтения скучны и глупы, как метания истерички, желающей лишь одного - внимания. А поскольку надо понимать, что любое настроение лишь временное, то и пост этот временный. Или нет. Все зависит от эмоциональной кривой, которая, как известно, синусоида. Не далее чем позавчера, хотя и далее, не суть. На этом Робинзон мог бы продолжить, но получались либо дети, либо теория эволюции. А поскольку Робинзон крепко недолюбливал старика Дарвина, то продолжения не воспоследовало.

Кстати, Пятница так же не любил Дарвина за неуступчивость. Варить мясо дольше положенных ему двух с половиной часов казалось туземцу верхом кощунства. Но таков старик Дарвин, жесток не только во взглядах.


Рецензии