Афанасий

АФАНАСИЙ
                Наши предки. Кем они были?
                Чему радовались? Чему огор-               
                чались? Как разговаривали?
                Мне интересно! А вам?
Пролог
     1900 год. Начало ХХ века. Далеко за Уральскими горами, в трёхстах верстах к северо-востоку от Екатеринбурга, на крутом правом берегу реки Тавда, раскинулось избами, дворами, баньками, огородами большое, основанное ещё в конце XVI века село – центр волости Таборы;. Из каменных строений только большая церковь. Несколько разбавляют картину с дюжину бревенчатых двухэтажных купеческих особняков. Местные купцы ведут торговлю хлебом, лесом, строительными материалами и тканями. Имеется пристань, куда пристают небольшие пароходы и баржи.
      В паре вёрст ниже по течению располагается деревня Кокшаро;во, имеющая только две ули-цы. Населяют его в основном переселенцы из Архангельской и Вологодской губерний. Пере-селенцев в Сибирь называли самоходами*.
Из них, некоторые носили фамилию Кокша-ро;вы, отсюда и название поселения.
    Ещё ниже по течению – деревня Кузнецово, рядом с которой паромная переправа. Левый более пологий берег весь покрыт лесами.
Пахом
      Немалым уважением у сельчан пользова-лись старообрядцы из числа поморов.
*самоходы - В результате отмены крепостного права в 1861 году бывшие крепостные попали в кабалу к своим же помещикам, так-как должны были выкупать земли, на которых работали. Выкупные – «прокручивались» через вновь созданные земельные банки. Кабала стала страшней, чем крепостничество. Поэтому многие землепашцы бросали всё, нажитое на плодородных чернозёмах, и устремлялись за Урал осваивать новые земли. Добирались несколько лет, везя семена, ведя скотину, обычно пару овец, корову с телёнком, кур. Передвигались на телегах, под ними же в поле рожали детей. Сначала направляли родственников на разведку, которые могли бы определить плодородие почв, затем собирались в дорогу сами.
      Сами они, привыкшие к вольной жизни на природе, были, хотя и небольшого роста, но крепкие и выносливые. По большей части за-нимались извозом, ловили рыбу, охотились. 
      Пахом Кокшаров, ещё затемно помолив-шись, оставил жену на хозяйстве, надел кисы;*, выменянные у знакомого вогу;ла** Уля-ики за соль и порох, взял из сундука патроны, за печ-кой котелок, снял со стены берданку, а в сенях - полотняный мешочек с замороженными пель-менями, надел суконный армяк, подпоясав-шись, взял топор и прошёл в стайку. Там нахо-дились деревянные кадки с груздями, кваше-ной капустой и рыбой.
      В углу, прислонённые к стене, стояли широ-кие лыжи, обтянутые ка;мусом из шкуры, снятой с ног сохатого и лёгкая волокуша с продетой в проушины верёвкой.  За перегородкой кудахтали куры и расхаживал петух. Пахом присел на чурбачок и начал обдумывать, всё ли на месте, попутно проверяя и ощупывая снаряжение.
      Надо бы взять Афоньку на подмогу. Но сынок
недавно приболел, и Авдотья упросила не брать
*кисы; – обувь народов севера из меха оленей.
**вогу;л – народность манси.
его на охоту. Однако, откладывать тоже было нельзя. По всем приметам, скоро начнётся сне-гопад, который может продлиться до конца де-кабря. А по пухляку идти  сам вымотаешься, а если ещё и с удачной добычей, так тем паче. А сейчас милое дело. Наст после морозов держит, катиться на лыжах с волокушей – одно удовольствие.
      Ещё по первопутку, перевозя в дровнях не-сколько сухостойных лесин, он заприметил в буреломе покрытую первым снегом берлогу, из которой струилась на фоне темнеющего неба струйка тёплого воздуха, выдающего залёгшего на зиму зверя. За свою жизнь в лесном краю Пахом не раз встречался с медведем. Изучил его повадки. Убил с дюжину этих могучих хищ-ников. Поэтому был уверен, что ему по силам выполнить задуманное. Встав с чурбачка, он взял с притолоки не раз испытанную рогати;ну, представлявшую собой двухметровый шест, с торца которого был закреплён широкий нож. Для прочности конец ясеневого шеста, где был вставлен нож, был обмотан варёной берестой и дополнительно перетянут сыромятным ремеш-ком.
       Путь был не так уж далек. Перейдя через стянутую, уже покрытую надёжным льдом реку, через сотню саженей* он вышел на старицу, которая изгибалась полумесяцем, удаляясь от основного русла Тавды на пару вёрст. Дальний конец старицы выходил на гриву, покрытую густым лесом. Ещё через полверсты, сквозь деревья, стал виден овраг, поросший молодым леском.   За овражком и начинался тот самый бурелом. Если идти по прямой, то к месту можно было выйти быстрее, но на пути был кочкарник, перемежающийся окнами, в которых встречались живуны;**. Приблизившись к бурелому, Пахом зарядил берданку патроном с жека;ном *** и, установив ружьё на рогатку, срезанную попутно, пока шёл через подлесок, направил
              *сажень – 2,13 метра.
**живу;н – незамёрзший под снегом участок болота.
***жека;н – пуля из свинца с порошком мела в неболь-шом отверстии по центру и   крестообразным надре-зом.
 ствол в берлогу. Левой рукой начал тыкать ро-гати;ной в отверстие, откуда доносилось звери-ное дыхание. Через несколько минут, с рёвом из берлоги в снежном облаке вырвался мед-ведь. Выстрел в упор в нос зверя повалил его. Останавливающая сила 4-х линейного* жека;на - убийственна. Охотник, выждав немного,  потыкал остриём рогати;ны в бока медведя. Тот не шевелился. Не мешкая, Пахом начал свежевать тушу, пока та не замерзла. Медведь был небольшой, на взгляд меньше шести пудов весом, доводилось ему убивать и больше.
      Закончив с разделкой уже ближе к сумеркам (в декабре темнеет рано), Пахом  разжёг огонь с помощью кресала и трута. Наломал веток с бурелома и, бросив их в огонь, пошёл высматривать сухостойные деревья. Найдя парочку, повалил и по одной перетащил к огню. К вечеру усилился ветер с востока. Пахом понял, что желательно поскорей уйти домой, но усталость взяла своё. Если бы Афонька был рядом, было-бы легче.
 *4-рёх линейный – 1 линия – 2.54 миллиметра.
      С помощью топора соорудил но;дью* и сде-лал  с подветренной стороны укрытие из тол-стых веток, обложив их лапником. Набрал в ко-телок снега, поставил на огонь. Сварил и поку-шал пельмешек. Попил чайку с чагой и лёг спать на медвежьей шкуре, разостланной на лапнике.
      Проснулся он от стона раненого зверя. Это из-за сильного ветра тёрлись друг об друга ле-сины. Порывы его принесли метель. Ночь была в разгаре. Вокруг бесновалась круговерть снеж-ных игл, вонзающихся в лицо, и, казалось, про-никающих до костей. Ветер задул но;дью и выл на разные голоса. Не было видно ни зги.
      Быстренько погрузив филейные части мед-вежьего мяса и увязав волокушу, Пахом пошёл в сторону деревни, напрямую, по попутному ветру. По своему следу возвращаться стало не-возможно.  Его уже замело, а метель в считаные минуты сбивала дыхание,  запечатывала рот и нос. Он знал, что идти придётся через болоти;ну с живуна;ми, но оставаться дальше в лесу было
*но;дья – таёжный, горящий длительное время ко-стёр.
ещё опаснее: можно замёрзнуть насмерть.
      Волокушу часто переворачивало на болот-ных кочках. Приходилось сходить с лыж и по-правлять поклажу. Дорогу он прощупывал ту-пым концом рогати;ны. Несмотря на это, в один из таких сходов Пахом выше колен провалился в скрытый под снегом живу;н.
      Кисы и о;нучи сразу промокли насквозь. Дело это было привычным. На ходу ноги обычно быстро сохли. Неожиданно, выбираясь из живуна;, левая нога подвернулась и пошла на излом, попав между двух замёрзших болотных кочек. В ноге хрустнуло. Пахом понял – пере-лом.  Пришлось ползти на лыжах до подлеска на краю болота. Добравшись до первых кустов, Пахом сломал несколько подходящих веток, наложил на сломанную ногу, закрепив их кус-ком верёвки. Там же он вырезал корявую палку, опираясь на неё, побрёл в сторону деревни, до которой  было уже не так далеко. Надо было пройти ещё с пару сотен шагов до реки, перейти её, и подняться по крутому берегу. На откос надуло снежный нанос. Вот  это последнее препятствие он и не осилил. Ружьё осталось в волокуше на том злополучном живуне;. Ветер завывал страшно, так что никто не услышал его криков о помощи. Пахом уснул. Во сне он видел жену, двух его уже взрослых замужних дочерей. Они махали ему руками, звали его, но он был какой-то весь деревянный и только что-то невнятно мычал в ответ. Потом ему стало тепло…
      Нашли Пахома в конце февраля мальчишки, катавшиеся с берега на санках.
Икса
      Часть самоходов поселилась в деревне Икса, на берегу одноимённой речки, впадавшей в Тавду с левого берега.   До центра волости Та-боры; - 20 вёрст по тракту, подходящему до реки и парома, работающего в сезон, недалеко от деревни Кузнецово. Паромщиком работал старший брат Пахома – Дмитрий Кокшаров. Все его звали – дядя Митя паромщик. А сам паром представлял собой две большие лодки с насти-лом из досок на бортах, приводимый в дей-ствие вытягиванием верёвки дядей Митей и добровольными помощниками. Местность низменная, заливная в паводки. А так-как почва в тех краях сплошь песчаная, то за счёт павод-ков и возникли плодородные земли. Из Табо-ро;в приезжал землемер и отмерял надел земли исходя из числа членов семьи мужского пола. В первую очередь необходимо было посеять в озимь привезённые с собой семена овса, ячменя и ржи на прокорм скота. Сразу же надо было строить землянку, чтобы пережить зиму. Лес рос поблизости. Для получения разрешения на его вывоз надо было оформлять вызов лесного ревизора, а затем справить лесопорубочный билет. Помогали во всех этих хлопотах родственники, да и соседи тоже приобщались. Ведь они тоже прошли через эти мытарства.
      Ближе к реке Тавде местность лесистая, бо-гатая на ягоды и грибы. На их сбор направля-лись иксинские дети.  В один из таких походов, в сентябре, в лесу они встретили молодого пар-нишку с ружьём. Это был Афанасий – сын  Па-хома Кокшарова. Ружьё отцовское он всё-таки отыскал. По осени Афонька охотился на улета-ющих на зимовку в тёплые края уток. Он провёл ребятишек по переброшенному через ручей бревну и показал обширную поляну с выглядывающими из - под мха груздями.  Дети рассказали Афоньке про страшного деда Евсея, живущего в густом лесу, недалеко от деревни. Они приписывали ему колдовство и всякие небылицы.
Дед Евсей
      По осени проходная рыба из стариц по ручь-ям скатывается в реки. Афонька поехал ставить плетёные из ивового прута морды и верши на выходы из стариц левобережья Тавды.
      В одном месте, устанавливая вершу, он вне-запно потерял сознание. Очнувшись через пару минут Афонька увидел, что его долблёнки нет. Осмотревшись, увидел сквозь теряющие листву прутья прибрежного кустарника, как вниз по реке плывёт его лодчонка с сидящим в ней че-ловеком. Затылок ныл. Ощупав его, он обнару-жил вздувающуюся шишку.
       – Угнал, стервец. Свои не стали бы. Навер-няка, беглый, - подумал Афонька.  Беглые ка-торжане иногда появлялись в окрестностях. Де-ревенские их не жаловали. И было из-за чего. То курицу украдут, то собаку пришибут, чтоб не мешала.
      Ну что же, надо как-то перебираться на тот берег. Вода в реке холоднющая. Решил он пройти вдоль берега. Подумалось:
       – Авось найду какой-нито кусок плота.
      На берега изредка выбрасывало отколовши-еся от кошеля; куски плотов.
      Подходя к следующей старице, он увидел со спины старика, тоже устанавливающего морду. Когда тот обернулся, Афонька так и обмер. Лицо старика было страшное. Через всю правую сторону проходил шрам. А на левом глазу было бельмо. Седая борода доходила до середины груди. Заплатанный кафтан опоясывала верёвка, сплетённая из лыка.
      – Наверняка, это и есть дед Евсей - тоже рыбки захотелось,  - проскочила мысль. И тут же промелькнуло:
      – Удрать… Но любопытство, да и желание не показать себя трусом победили.   
      – Слышь, дед, а ты чё напротив нашей де-ревни снасти мастыришь? -набравшись смело-сти, сказал Афонька.
      – А ты, сопля, бушь указывать, где мне рыбачить? Река обща. Заветов не знашь што ли? -  прошепелявил дед.
      – Каких-таких заветов? Стало быть, ты и есть дед Евсей, которого страшатся Иксинские ребя-тишки? - Не унимался Афонька. Но вспомнив, что ему ещё надо переправиться, а у дедка – лодка, спросил уже спокойнее:
      – Ладно. Поучи сопляка.
      – А ты приходь ко мне. Тама и поучу. Аль бо-язно.
      – Дедушка, переправишь меня к деревне, приду. Расскажи, как тя найти. Лес - то большой.
      – А ты, внучок, найди в Иксе Марфушку Ку-жельную. Она тя и приведёт. Она мне хлеб при-носит.
      На том и сошлись.
Марфушка
      Таинственный дед, да и какая–то Марфушка, приходящая к нему, заинтересовали Афоньку.
      Через пару дней, выбрав погожий денёк, от-просившись у матери на охоту, он решил пойти в Иксу, и, если получится сходить к деду Евсею. Деревенские в Иксе показали ему дом Кужель-ных. Всыпав в подставленную веснушчатой дев-чонкой ладошку горсть кедровых орешков, он попросил её вызвать на улицу Марфушку.
      Спустя некоторое время из ворот дома вы-бежало несколько ребятишек, пяливших глаза на пришедшего. Затем не спеша вышла, смуг-лая, уже взрослеющая девчонка, обличьем по-хожая на цыганку. Одета она была в рубаху с понёвой, на плечах плат серого цвета, а на ногах были обычные зимние лапти – чу;ни*. Афоньке она понравилась.
      Соседская Грушенька Зубарева, к которой онпитал симпатии, была старше и выше его ро-стом. Несла она себя высоко, всегда в красивых нарядах. Да и водилась она уже со взрослыми Кокшаровскими парнями. А Марфушка показа-лась Афоньке какой-то земной, а оттого и при-влекательной. Да и ростом пониже.
      Немного смущаясь, он сказал ей:
      - Тута, дед Евсей просил тя, чтобы принесла      
             
*чу;ни–лапти плетёные из пеньковой верёвки, разби-той молотком, с кожей, пришитой на подошве.      
      хлеба. У него кончился.
      - А ты откуль его знашь? – спросила Марфу-шка.
      - Познакомились на рыбалке.
      - Ладно. Принесу.
      Видать, уважала она дедка. Пошла в дом и вышла уже с  узелком, в котором была краюха ржаного.
      Идти было  версты четыре. Сначала шли по дороге, потом свернули направо на тропку. По-ка шли, разговорились. Больше всё расспраши-вал Афонька. Откуда, да что, да как. Марфушка кратко отвечала. Рассказала про свою семью.
      У родителей её,  Василия Григорьевича* и Арины Спиридоновны Кужельных, переселен-цев из Черниговской губернии, было восемна-дцать детей, часть из которых выжила. Ну, как говорится, бог дал – бог взял. Мать вела всё хо-зяйство и детей, отец занимался обустройством. А когда наступала пора сеять и жать, вся семья, вместе с малолетними детьми, работала в поле.
*в документах того времени отчество писалось -  Григорьев.
За короткое время, с помощью родни, знако-мых, и подрастающих детей был построен пяти-
стенный дом.  Жили-поживали да добра нажи-вали.
      Зимовьё деда Евсея находилось недалеко от лесного родника, вода из которого попадала в небольшое озерко, а уже оттуда, по ручью, пробившему в лесу овраг, текла в Тавду. Подходя к избушке с крышей, крытой дёрном,  ребята увидели дым, выходящий из трубы. Значит, дед был  дома. Ещё издали, почуяв их приближение, подняла лай небольшая сибирская лайка. Дед встретил их с охапкой дровишек около дома. Успокоил собачку. Поздоровались.
      - Заходьте, гости дорогие.
На главном месте  была печь с плитой. За ней – топчан. Над ним, на стене, вместо ковра была прибита баранья шкура, на которой висела бер-данка, в перекрёст с саблей, а между ними две медали. На одной была буква А с короной над ней, а под ней римская цифра II. А на другой – изображён православный крест, стоящий на по-лумесяце. В красном углу, над столом, сколо-ченном из струганых досок, – потемневшая иконка Божьей матери, чуть ниже – Николая угодника. Около  стола грубо сколоченная ска-мья. В углу - чурбачок.
      Все стены были увешаны пучками разных трав. Пахло полынью и вяленой рыбой. Пол был земляной, поверху которого была насыпана  осиновая кора. Марфушка принялась хлопотать по хозяйству, а Афонька сразу заинтересовался медалями, и попросил деда про них рассказать.
      - Та, котора с буквой А от царя Ляксандра II – за поход на Хиву 73 года. А втора - за войну с турками на Кавказе 77 года, - пояснил дед.
      - А шрам у тя откуль?
      - Да турок - басурман - саблей.
      Помолившись, поели  ушицу. Потом дед, по просьбе Афоньки, начал объяснять заветы ста-рых людей.
      - Не пророчь смерть, а пророчь жизть. Для энтого найди себе жену.
      При этом дед хитро; посмотрел на Марфуш-ку.
      - С людьми будь учтив. Почитай старших. Думай о хорошем, но завсегда будь готов к бе-де, штоб не застала врасплох. Ежель приклю-чится беда - не отчаивайся. Ищи спасение в мо-литвах господу, да и сам не плошай. Хошь что-то сделать – обдумай, а коли решил начать дело, доводи его до конца смело. Вот такие, паря, основные заветы-то; - закончил философствовать дед Евсей.
      - А где твоя-то жена? - не унимался Афонька.
      - Долга история. Ежель придёшь ещё - рас-скажу. Скоро темнеть начнёт. Вы до дому-то как дойдёте, - ответил дед.
      Действительно, уже октябрь. Темнеть начи-нает рано. Дедова избушка – примерно посре-дине расстояния между Иксой и Кокшаровкой. Идти-то далече. В Иксу-то Афонька приехал ра-но утром попутно с дядькой Фирулёвым. А сей-час придётся пешком топать. Попрощавшись с дедом, Афонька с Марфушкой направились по домам. По тропке дошли до дороги. На развил-ке попрощались.
      Пока шли домой - каждый думал о своём. Марфушка сравнивала Афоньку с иксинскими парнями. Ни один из них не был в гостях у деда Евсея, хотя жил он на их стороне реки, а Афонь-ка, несмотря на то, что жил за рекой, и её отыс-кал, и у деда побывал. Афонька же всю дорогу думал только о сабле, да о медалях. Ружьё-то отцовское у него самого такое же было. Отец придерживался старообрядческой веры и по-этому на войне не был. Сына он не принуждал к выбору. Считал, что тот сам должен найти для себя правильную веру. Поэтому Афоньке дед Евсей, побывавший аж на двух войнах, был ин-тересен.
      С вечера того дня зарядили нудные осенние дожди, переходящие в снегопад. Все работы в поле завершились. Марфушка зажгла лучину, воткнула её в светец, и села за пряжу, сматывая шерстяную нить с прялки на мотовило. Афонька помогал матери по хозяйству. Мать всё чаще стала болеть. Это началось после смерти Пахо-ма. Замужние сёстры жили в других деревнях и были заняты хлопотами своих семей. Но как только встала река и окончательно легла зима, Афонька опять отпросился у матери. Подстре-лив две пары ещё не до конца поменявших цвет перьев куропаток, он пришёл к деду Евсею. На лай собачонки вышел дед. Увидев гостя, крик-нул:
      - Жуля, Жулька!
      Собачка успокоилась.
      - Дед. Я те вот гостинец принёс.
      И протянул ему двух куропаток.
    - Ну, заходь, заходь.
      Опять горели дрова в печке. Опять дед и Афонька вели беседу. Только Марфушки в этот раз не было.
      Афонька всё расспрашивал про боевые дей-ствия. Попросил потрогать саблю и подробнее рассмотреть медали. Когда удовлетворил своё любопытство, спросил:
      - Дед, а война ещё будет.
      - А как же ей не быть. Обязательно будет. И те придётся повоевать. Но воро;тишся домой живой, невредимый. Будет у тя четверо ребя-тишек, - ответствовал дед Евсей.
      - Ты откуда это знашь?
      - Вижу.
      - Как это видишь?
      - Да так. Те не понять. Знай, да и всё.
      - В самом деле – колдун, - подумал Афонька, вспомнив рассказы про деда Иксинской ребятни.
      - А чё это ты в энтот раз без Марфушки-то пришёл? У меня давно уж хлеб-то кончился, - прошамкал дед.
      А Марфушка в это время ухаживала за ско-тиной. Выгребла навоз из овечьего загона. Набросала свежей соломы. Никак  у неё не шёл из головы Афонька.
      - Вот зараза – пристал. Чем он лучше наших-то, иксинских. Надо сходить к деду. Может, Афонька-то приходил. Да и хлебца заодно при-нести, - текли её мысли.
      Афонька в течение зимы четыре раза прихо-дил к дедовой избушке. Но застал деда только один раз.  Видно, он уходил проверять сети или силки на зайцев. Каждый раз приносил ему ка-кие-нибудь гостинцы с охоты. Не встретив, под-вешивал их под стреху крыши. Придя как-то уже в марте, принёс ему лису. В конце зимы зверьё голодает и жмётся к людским жилищам. Эту лису он подстрелил недалеко от дедовой избушки. Она стояла задом к нему, внимательно слушая лай Жульки и нюхая воздух.  А в избушке ели похлёбку дед Евсей и Марфушка.
      - Ну, вот и занова встрелись у старика, - ска-зал дед.
      Афонька как-то засмущался, и, чтобы не вы-дать себя, изрёк, протягивая деду убитого зве-ря:
      - Вот, хотела обкрасть тя.
      - Ну, садись – откушай с нами, чем бог по-слал, - прожёвывая ответил дед.
      - Чайку попью, запарился на лыжах-то, - от-ветил Афонька.
      Попили чаю с иван-чаем и чагой. Марфушка засобиралась в обратную дорогу.
      -Проводил бы красну – девицу, - встрял дед.
     Деваться некуда. Пошёл Афонька провожать Марфушку. По торному пути можно было идти и без лыж. Весенний наст держал хорошо. Сначала шли молча. Потом заговорили одновременно:
      - Вот и зима кончатся.
      Засмеялись. Смех как-то сгладил смущение обоих. Пока шли до Иксы, Марфушка расспра-шивала парня про жизнь в Кокшарово, да про то, как погиб его отец. А Афонька всё больше про деда спрашивал. Давно ли ты его знаешь? Да есть ли у него какая родня?
      - Родни, он говорит, нет. А познакомились - заблудились мы с сестрёнкой в лесу пять лет назад, а он нас к Иксе и вывел. Матушка его от-благодарила свежим, только што из печи хле-бом. Пока шли к деревне, мы спросили его, где он живёт. Он и показал тропинку к своей из-бушке. Вот с тех пор и приношу ему хлебушек. Матушка очень вкусный хлеб выпекат.
      - А как он колдует?
      - Да не колдует он вовсе.
      - А как же про него сказывают, што колдует?
      - Да как-то Кузька Оверин сломал руку. По-слали за дедом. Вот он его и вылечил. Ещё у Федьки Шуклина чирии лечил, а у тётки Зинаи-ды, соседки нашей, рожу на ноге свёл.
      - Так он знахарь, чё ли?
      - Ну, да. Видел, скока у него трав разных.
      Подходя к Иксе, Марфушка спросила:
      - Афоня, а ты грамоте обучен?
      - Да. Отец меня учил по Писанию.
      - А ты?
      - Меня дед Евсей научил. А на бегунках* ты катался?
      - А как это?
      - Дак ты приходи, когда снег стает. Покатам-ся.
      - Бут время – приду, - ответил Афонька.
      - Ну, лады. Вон уже крайняя изба видна, а мне ищо обратно топать полдня. Прощевай, - и Афонька, развернувшись, покатил на лыжах по насту дороги, усыпанной клочками сена, упав-шего с перевозимых зимой стожков.
Экспедитор
      В апреле Афоньке исполнилось 15. Матери становилось всё хуже. Надо было на что-то жить. Афонька начал подыскивать работу. У дальних родственников Коченгиных, живших в Таборах, сын Стёпка, ровесник Афоньки, подря-дился на работу приказчика в скобяной лавке,
записавшегося во временные купцы** крестья-
*бегунки – вид карусели (вверху на шесте тележное колесо, к которому привязаны верёвки).
**временный купец – не уплачивающий взнос в купече-скую гильдию.
нина по фамилии Куренёв. Торг он вёл всяким железом, известью, цементом, кирпичами, ве-рёвками, стеклом и прочими хозяйственными и строительными товарами. Всё это он закупал в Тавде, грузил на пароход и привозил в Таборы.
      Афонька поговорил со Стёпкой, чтобы его взяли на работу. После длительных перегово-ров с хозяином лавки, сговорились на двух руб-лях в месяц*. За эти деньги Афонька должен был развозить по окрестностям заказы, полу-чать оплату, и сдавать выручку в лавку.
       Ему для этого Куренёвым выделялся транс-порт - лошадь с подводой. В случаях удачных сделок, хозяин положил надбавку в гривенник. Вот так и стал Афонька товароведом и экспеди-тором в одном лице.
      Лето – пора горячая, особенно в начале. Все, кто имеет возможность, закупают товары для строительства и ремонта. Тут уж не до встреч и посиделок с дедом и Марфушкой. Два месяца,
почти каждый день, Афонька на кобыле Розоч-
*хлеб ржаной – 4 коп., фунт говядины (0,5кг) – 15 коп., соль – 3 коп., рубаха – 3 рубля, сапоги – 5 рублей.
ке, развозил заказы. Побывал и в Фирулях, и в Галкино, в Носово, Озерках, Новосёлово, Чир-ках, Ермаково.  И только в средине лета привёз кирпичи в Иксу для Вороновых. Проезжая мимо дома, где жила Марфушка, Афонька остановил Розочку.
      Захотелось посмотреть на Марфушку. Не ви-делись они с марта. Попытался вызвать её через пробегавшего мимо ребятёнка.  Вышла босоногая  в цыпках девчонка и сказала, что Марфушка с отцом на покосе. Около соседского дома, бросая в расчерченный на земле круг напильник,  играли в ножички три парня. Услышав, что Афонька  вызывал Марфушку, они бросили играть и подошли к подводе.
      - Ты чё это к нашей Марфушке пристаёшь? - Сказал парнишка, который был ниже ростом.
      - А она чё, ваша што-ли? - Ответил Афонька.
      В общем, слово за слово, началась драка. Парни поставили синяки под оба глаза Афоньке. А он разбил в кровь одному из них нос, а другому сломал зуб. Но их было трое, и они повалили Афоньку. На шум из ворот дома Кужельных вышла Марфушкина мать - тётка Арина и разогнала драчунов.
      - Пойдём в дом. Надобно холодно прило-жить, штоб глаза не заплыли, - сказала она Афоньке.
      Проведя его на кухню, смочила в воде поло-тенце и обвязала им голову.
      - Надобно с часок подождать. Посля можешь ехать. Так это ты чё-ли ходил к деду Евсею с Марфушкой?
      - Я, - кратко ответил Афонька.
      - Энти ребята черепковские. Они от тя не от-станут, - сказала тётка Арина.
      Афонька молчал. Он думал, как ему везти вторую партию кирпичей Вороновым. Так ниче-го и не придумав, он поблагодарил маму Мар-фушки и поехал в Таборы; сдавать выручку.
      Через день предстояла новая поездка в Иксу. Черепковские встретили его возле дома Вороновых.
      - Сперва продам товар, посля поговорим, - сказал им Афонька.
      Кирпичи разгрузили, деньги были получены.
      - Ну што, приступим? - засучив рукава, сказал черепковским Афонька.
      - Ну, кто смелый один на один?
     На этот раз драться вышел самый рослый из ребят – Федька Черепков. Афонька был ниже его ростом на полголовы. Понимая, что в силе он уступает Федьке, Афонька применил хит-рость. В то время, как Федькин кулак скользнул по макушке пригнувшегося Афоньки, он со всех сил ударил противника под дых. Федька согнулся пополам и стал судорожно хватать ртом воздух.
      - Ну, кто следующий? Подходи по одному, - с грозным видом произнёс Афонька.
      Один из черепковских, выхватив из портов тот самый напильник, который они бросали, иг-рая в ножички, пошёл на Афоньку. Тот, отступая, выхватил  с освободившейся от кирпичей телеги топор.
       - А чё, без оружия боязно? - спросил Афонь-ка парня, держа топор за рукоятку.
      - Ладно, ладно! Мы ищо встренемся, коли приедешь в нашу деревню, - сказал парень, за-совывая обратно своё оружие.
      Подняв всё ещё задыхающегося Федьку, парни пошли прочь от дома Вороновых. Вдруг одно из окон открылось, и высунувшийся из не-го Михаил Воронов прокричал вслед черепков-ским:
     - Я вот вам встречусь, коли тронете парниш-ку. Да ищо отцу вашему накажу, штоб отстегал вас вожжами как следоват.
      Ну, после такой неожиданной союзнической помощи, Афонька опять решил навестить Мар-фушку. На этот раз она была дома. Мать расска-зала, видимо, о его первом посещении, поэтому Афонька был приглашён в дом. Арины Спиридоновны в этот раз не было. Марфушка угостила его чаем с вареньем из ревеня и начала рассказывать о деревенских новостях.
      - Ты у деда Евсея давно была? - спросил Афонька.
      - На той неделе, - ответила девушка.
      - Ну как он?
      - Да всё так же. Рыбалит, собират травы.
      - Ты объясни, што пока сезон, прити не смо-гу. Работа.
Мать
      Немного ещё поговорив, Афонька попро-щался и отправился в Таборы;. До осенней рас-путицы в Иксу заказов больше не было. Авдотья слегла и больше не вставала. Афонька ухаживал за матерью, но надо было на что-то жить. Деньги, полученные за летнюю работу, истрачены. Афоня поехал за сестрой в деревню Кузнецово. У сестры Глафиры было трое детей, муж, хозяйство. Она направила в помощь брату старшую дочь Катю, которой шёл четырнадцатый год. А сам Афоня с началом зимы решил заняться частным извозом. Он стал гонять ямщину в Тавду за 70 вёрст на своей уже старенькой кобылке Пелымке. Тут уж стало совсем не до встреч с Марфушкой и дедом Евсеем.
      В конце марта мать собралась умирать, не дотянув пары недель до Пасхи. Слабеющим, еле слышным голосом, она попросила привезти ей наставника и чтицу старообрядческой общины из Таборо;в, чтобы собороваться, исповедаться и причаститься. Афоня привёз их и сразу поехал за сёстрами, Глафирой и Устиньей с мужьями. Однако, вовремя приехать они не успели. Авдотью уже обмыли. Посидев при свечах около покойной ночь, Афоня с помощью шуринов и дяди Мити выкопал в мёрзлой земле могилу рядом с отцовой. Дальний родственник, Кузьма Тренин – плотник, сбил гроб и восьмиконечный старообрядческий крест. Похоронили рабу божью Авдотью, помянули, как положено, и разъехались. У каждого были свои дела. Остался Афоня один в отцовском доме в непол-ных 16 лет.
Дед
      Отбыв девятину, а после сороковину, решил Афанасий сходить к деду Евсею развеять мрач-ные мысли. Может, дед какой мудрый совет даст. Год ведь почти у него не был. Взял отцов-скую берданку, встал на лыжи и пошёл через реку. Свернув с дороги на тропинку, подстрелил копылуху, сидящую на берёзе. Опять подала голос Жуля. Вышел дед.
      - Никак Афонька пожаловал.
      - Доброго здоровья, дедушка. Совет твой нужён, как дальше жить-то.
      - Ну што ж, заходи. За совет денег не возьму.
      Афанасий рассказал деду Евсею о смерти матери и о том, что остался один в отцовском доме.
      - А ты, паря, поживи маненько у меня. Вона щас собьём те лежанку. Шкуру вона со стенки кинем. Отдыхай – не хочу. Глядишь и пообвык-нешь. Время-то лечит. Подмогнёшь мне с ры-балкой. Щас как раз рыба-то должна подыматься. Вдвоём-то сподручне бут. Ты тока сходи, продай всю живность-то, да окна избы заколоти.
     Афанасий согласился. На том и порешили. Продал Афанасий на рынке в Табора;х старую кобылу Пелымку, пяток овец, свинью, да и под-воду заодно. Выручил при этом 64 с половиной рубля. Особо не торговался. Всё переживал за кончину матери. Кур с петухом за так отдал со-седке - тётке Матрёне, Грушенькиной матери. Отнеся ей же кое-что из домашних вещей и ку-хонной утвари, выходя, Афанасий столкнулся лоб в лоб с Грушенькой в калитке.  Она была очень хороша: в нарядном сарафане, с подве-дёнными бровями. Румяные щёки с ямочками  расплылись в улыбке, открывая жемчужные зубки. Как бы нечаянно тронув Афанасия за ру-кав, Грушенька, потупив серые глазки, тихо произнесла:
      - Афоня, куды ж ты пропал? По вечерам на гулянки не прихошь.
      Афанасий от смущения как язык проглотил. Немного помолчав, овладел собой и грубо ответил:
      - Не до гулянок мне теперя. Да и есть те с кем на них ходить.
      Выдернув рукав, поспешил домой, закрыл окна избы ставнями, заколотил их обрезками досок и отправился к деду Евсею.
      После этих печальных событий отправился жить в избушку деда Евсея. Дрова, правда за-канчивались, а сухостой весь близко от избушки уже был вырублен. Пришлось заходить по-дальше в чащобу, искать подходящее для печки топливо. Сходил он также к Марфушке, рассказал последние новости, взял хлеба, крашенок, возвращаясь, нарезал веток вербы. В Пасху похристосывались. Питались дед с Афанасием тем, что добывалось охотой да рыбалкой. Чай пили с травами, которые заваривал только сам дед Евсей.
      В апреле дед, проверяя вершу на ручье у озера, провалился под лёд. Афанасий в это время был не так далеко. Где-то рядом токова-ли глухари, и он отошёл, с надеждой добыть самую крупную птицу в этих краях. Услышав крики, стремглав бросился на выручку. Полынья стремительно расширялась на глазах. Афанасий срубил берёзку, растущую на болотистом берегу озерка, кинул верхушкой к деду. Тот кое-как ухватился за ветки и Афанасий, напрягая все силы, вытащил деда из полыньи. Оба тяжело дышали. С одежды валил пар. Спотыкаясь, цепляясь за ветки кустарников, побрели в избушку, за пару вёрст, отстоящую от озера.
      Добравшись до избушки дед, сняв с себя всю одежду, сказал:
      - Ну, паря, бери вона из под топчана баклагу, плесни мне на спину, на ноги, посля на живот, да втирай досуха. Кажись, застудил я нутро.
      Похоже, в баклаге была вонючая сивуха, за-ткнутая деревянной пробкой с тряпицей. Расти-рая деда, Афнасий увидел  две круглые отмети-ны, около плеча и сбоку на пояснице. А вся спи-на была в продолговатых шрамах.
      - Чё это у тебя, дед?
      - А, это. Дак  энто шомполами, да пулей аглицской. А внизу чиряк был.
      - А ты чё, с аглицкими, што ли воевал?
      - Дык на крымской. Молодым ишо парниш-кой, - проскрипел сквозь зубы дед.
      - Расскажешь?
      - Посля. Давай шибче втирай. Ещё плесни.
      После растираний дед попросил запеленать его как ребёнка в льняную холстину, а сверху укрыть старым, кое-где порванным тулупом.
      - Дай посплю, а ты сходи к Марфушке, да ис-проси у неё хлеба, да сушёной черёмухи, да ма-лины, ежель у них есть, - дал указание дед.
      Сходил Афанасий к Марфушке. Принёс хле-ба. А черёмухи и малины не нашлось. Дети бо-лели, и всю уже извели за зиму. Марфушка сбе-гала к соседям. И у них тоже кончилась.
      - Вот беда. У меня тоже кончилась. Ну да ладно. Авось обойдётся, - сказал дед.
      Однако, не обошлось. Несмотря на то, что Афанасий растирал деда ещё несколько раз, пока не кончилась сивуха в баклажке, Евсею становилось с каждым днём хуже. Он сильно кашлял и однажды стал отхаркиваться кровью.
      - Ну, всё. Нутренюю жилу порвал. Хорошо пожил. Помирать буду, - слабым голосом сказал дед.
      - Ладно. Слушай. Давно хотел тебе сказать. Видно, пришло время.
Смерть деда Евсея
      - Жили мы в военном поселении в Новгород-ской губернии. Мне тока год сполнился, кода; у нас зачался холерный бунт. Поселенцы, солда-ты, кантонисты поубивали много офицеров и протчего начальства, даже священников. При-слали войска, штоб утихомирить. Сам царь - ба-тюшка, Никола первый, приезжал на усмире-ние, да замирение. Не помогло. По бунтовщи-кам зачали стрелять присланы служивы. Часть виноватых в бунте отправили в Кронштадт на земляны работы. Обличённых в смертоубийстве пороли кнутом и сослали на каторгу в Сибирь. Поселение наше расформировали. А большу часть пороли шпицрутенами по полтыщи ударов на брата. Каки; не вынесли – померли. Остальных и тятю, сослали в отдельный Сибирский корпус. Так я его и не видал толком. Сказала мне об этом мать, котору взял в жёны командир инвалидной команды – мой отчим Хри-стофоров. Ношу я энту фамилию. Бил он без-божно мою мать, да и меня не жаловал.
      Как подрос маненько, мать ночью, собрав узелок,  ушла со мной искать лучшу долю. По дороге собирали подаяния. Приходилось и травкой подорожной питаться, штоб не загнуть-ся. Отощали. Пришли в Сергиеву лавру. А оттель с крестным ходом дошли до Табынской крепости. Мать всё пыталась найти мужа – моего отца. Перезимовав в Табынском, по весне перевалили через Урал-камень и пошли в Верхотурье. Тут я ужо сам всё помню. Мать нанималась в прачки, и как-то всё чаще её стал звать постираться вдовый алтарник из прихода села Меркушино. Там где был похоронен святой Симеон Верхотурский.  Стали мы жить в Меркушино. У алтарника было двое ребятишек. Через пару лет родилась у меня сестрёнка, а ищо через год – братишка. Ну, что тут поделашь. Жизть есть жизть. Вместе с нимя; стало невмоготу, и я убёг.
      Дед заперхал. На губах появилась кровавая пена. Обтерев её тряпицей, дед продолжил.
      - Ну вот, стал быть, убёг.
      Опять закашлялся. Просипел: - Притомился. Давай поспим. Стемнело уж.
      Афанасий зажёг лучину. Легли. Во сне дед, что-то шептал, бормотал, кашлял. Афанасий просыпался, склонялся над дедом, обтирал его лицо, сплошь покрытое потом с кровью. Под утро дед проснулся. Слабым голосом сказал Афанасию.
      - Афонька. Похорони меня под сосной у ру-чья, где верши на зиму ставлю. Крест из палок свяжи. Надписи не оставляй.
      И снова как-бы уснул. Опять начал бормотать что-то бессвязное. Иногда у него поднималась рука и вроде как бы показывала за ноги.
      Афанасий прислушивался к невнятным, еле уловимым словам. Ему показалось, что дед ча-сто повторял одно и тоже:
      -Печурку, печурку…
      И ещё что-то неразборчивое. С рассветом дед перестал бормотать. Афанасий ощупал его. Дед не дышал.
      - Ну, вот. Два покойника за два месяца. Славно год начался, - подумалось Афанасию.
      Если смерть матери была давно ожидаема: она болела не один год, лежала всю зиму - то внезапная смерть ставшего ему близким деда Евсея как бы внутренне надломила Афанасия.
      - Мор какой-то напал. За што, отче? Слышь ли меня? - зашептал он. Затем опустился на ко-лени и прочёл, как умел, молитву усопшему, кланяясь в сторону божницы до пола. После впал в ступор. Лёг прямо на пол и пролежал полдня.
      Пополудни, откусив от Марфушкиного кара-вая хлеба, прожевав кусок, пошёл копать моги-лу. Место для неё, видать, дед продумал зара-нее. Недалеко от избушки, над крутым поворо-том ручья, на возвышенности, росла кудрявая сосна. Чуть подальше её стояла громадная бе-рёза, с веток которой свисали многочисленные выцветшие тряпицы. Так обычно вогу;лы отме-чают священные для них деревья. Отсюда от-крывался вид на участок ручья, и дальше, за поворотом которого, сквозь редколесье, поблёскивала поверхность озерка, где ещё плавал  нерастаявший лёд. Корни сосны простирались на пару сажен от ствола во все стороны. Афанасий отгрёб заступом старые шишки и хвою, разметил могилу и начал копать песчаную почву. Ярко светило весеннее солнце. Он быстро вспотел, вытирая пот со слезами, присел отдохнуть на лежащую недалеко лесину.
      Прогоготал, пролетая на север, гусиный клин. Вдруг из чащобы появилась Жулька. Морда её была в приставших к шерсти перьях.
      - Видать птичку поймала, - подумал Афана-сий.
      Встал. Пошёл в избушку, по пути обламывая сосновые ветки с хвоёй. Завернув в ту же хол-стину тело деда, выволок его наружу, уложил на лапник и потащил к могиле под жалкий, вызывающий слёзы вой Жульки. Похоронив, установил, как велел дед, крест из палок на могильный холмик и присел на ту же лесину. Жулька села рядом и горестно завыла. Издалека раздалось верещание кем-то потревоженных сорок.
      - Похоже, идёт кто-то, - подумал Афанасий.
      Отложив заступ, пошёл назад к избушке. Подходя, увидел Марфушку. Тут уж надо было показать себя мужиком. Нечего сопли распус-кать. Поздоровались. Афанасий рассказал ей про смерть деда, провёл на могилу. Посидели немного. Марфуша достала из узелка краюху ситного и ещё что - то в тряпице.
      - А я вот принесла сушёной малины деду. Нашла всё-таки, - сквозь всхлипывания произ-несла она.
      - Ну, будя, будя. Пусть земля ему будет пу-хом! - сказал Афанасий и, успокаивая слегка приобнял её за плечи.
      - Куды ты теперь? Дом-то родительский за-колотил. А то, айда к нам. Поживёшь маненько, отойдёшь, пообвыкнешь.
      - А как же родители? Кто я им? У вас и без того семеро по лавкам.
      - Я уговорю. Поживёшь како-то время в стай-ке. Щас уж тепло, не замёрзнешь.
      - Не, Марфуша. Я до девятин здеся поживу. А там видно будет.
      - Ну, ладно. А я к те приходить буду.
Клад
      Марфуша ушла. А Афанасия клонило ко сну. День выдался тяжёлый, да и вечерело уже.  За-лёг спать на свою лежанку в избушке. Под утро приснился ему дед Евсей. Он рассказывал ему что-то страшное, а потом закричал:
      - Афонька, Афонька, беги шибче, а то сго-ришь.
      Афанасий проснулся. Сначала подумал, что он видит продолжение сна, но дышать было нечем. Кругом был дым. Горела дверь, и начинал дымиться мох между брёвнами стен. Афанасий бросился сначала к двери, но потом к стене над дедовым топчаном, схватил ружьё, саблю, сунул в карман портов медали. Выбив ногой дверь, выскочил наружу. На фоне ёлок и светлеющего неба, сквозь предрассветный туман он увидел неспешно удаляющуюся фигуру.
      - Стой. Пальну щас, - крикнул Афанасий.
      - Стою, однако. Не стреляй, - произнёс чело-век с каким-то знакомым ему с детства особен-ностями го;вора. Приблизившись, Афанасий узнал Уля-ики, нередко бывавшего у них дома вогу;ла. Он обменивал шкурки на соль и порох у отца.
      - Зачем поджог?
      - Евсека, однако, к нижним людям ушёл. Надо, штоба у него  тута ничего не было. Он мне так сказывал.
      - Ты же мог меня спалить.
      - Нет. Не мог, однако. Евсека тебя предупре-дил! - ответил старый вогу;л.
      Ну, что тут поделаешь. Остался Афанасий без крыши над головой. Побрёл в сторону Кокша-рово, в отцовский заколоченный дом.
      Пару дней Афанасий отдыхал дома. На тре-тий, под вечер в окно постучали. Это была со-седка – тётка Матрёна Зубарева.
      - Я гляжу, кто-то у вас дома есть. А это ты, Афоня.
      - Я, тётя Матрёна.
      - Небось, у тя и покушать-то нечего. Айда к нам. Я шти наварила.
      Покушав, Афанасий спросил:
      - Тётя Матрёна, а ты чё одна што-ли.
      - Дык Иван-то мой на заработки подался в Тавду, - всхлипнув продолжила:
      - А Грушеньку-то нашу Пётр Решетников увёз на пароходе. Ни дна бы ему, ни покрышки.
      Купец Решетников вёл по реке торговлю ле-сом.
      На девятый день Афанасий отправился на могилу деда Евсея. Переправившись через реку, углубился в весеннюю тайгу. Серёжки колокольчиков брусничного белого цвета на полянках, склонялись над ярко зелёной шикшой. То тут, то там сквозь многоцветье выглядывали пучки веток багульника с остренькими листочками и сиреневыми соцветьями. Встречались цветы морошки в виде раскрывающихся белых корзиночек. На сосновой хвое появились свечки  молодой поросли бежевого цвета. Раздавался гомон невидимых глазу лесных птах, посвист и цокот встревоженных человеком белок и бурундуков. Журчала вода в многочисленных лесных ручейках. Весеннее пробуждение всего живого нашло отклик в душе Афанасия. Мрачное настроение последних дней постепенно улету-чивалось.
      На могиле деда он увидел букетик весенних полевых цветов. Марфушка приходила. Отме-тил он про себя. А сбоку землю на могильном холмике, видать, царапала когтями Жулька. По-правив, он начал вспоминать всё, что ему гово-рил дед. Пришли на ум его последние слова:
      - Печурку, печурку…
      Подумалось: - При чём тут печурка?
      Решил ещё раз пройти к сгоревшей избушке. От неё осталась только печка с торчащей сквозь провалившуюся крышу трубой. Пробравшись внутрь, осмотрел печку. Печка как печка, только обгоревшая. Достав из ножен отцовский нож, Афанасий потихоньку стал обстукивать берёзовой рукояткой обгоревшие кирпичи. Со стороны дымохода, в одном месте внизу, на уровне пода, стук получился не таким глухим, как в остальных местах. Уточнив, откуда идёт гулкий звук, Афанасий остриём процарапал глиняные швы и потихоньку, поддевая со всех сторон, вытащил кирпич. В обнаруженном углублении он нащупал какой-то металлический предмет. Им оказалась коробка. Протерев крышку, кое-как прочёл название: «Екатерининский пороховой завод Б.И. Виннеръ».
      - Чё, дед так порох хранил, што ли? - сказал вслух Афанасий.
      Вылезши наружу, поддев ножом крышку, он ахнул от удивления. Коробка доверху была за-полнена золотыми монетами. Вот так дед. От-куда у него такое богатство. Мог бы применить получше, чем хранить в печке. Носил бы одежду поновее, хотя бы. Такие мысли промелькнули у него. Таинственность всего происшедшего озадачила Афанасия. Он пожалел о том, что так и не расспросил толком деда о его прошлой жизни.  Теперь до него дошло, о чём хотел сказать ему дед перед смертью.
      - Теперь надо не торопясь всё обдумать. Вся эта история со смертью родителей, с  дедом, да с этим дедовым кладом, дана мне для чего-то, - такие мысли роились у него в голове.
      Афанасий сунул коробку в заплечную бере-стяную торбу и пошёл домой. Пока шёл всё размышлял, что делать дальше. Мыслей насчёт клада у него никаких не появилось. А вот насчёт того, чем же он будет питаться – это да, в первую очередь.
тошки с хлебом, пересчитал монеты. На них изображалась голова царя повёрнутая влево и круговая надпись «Б.М. НИКОЛАЙ II ИМПЕРА-ТОРЪ ВСЕРОСС». На обороте – двухглавый герб с надписью под ним «10 рублей 1889г». Их было семьдесят девять*. Никаких свежих мыслей после пересчёта монет у Афанасия не появилось.
      - А картошку-то сажать надо. Вон на берёзах-то уж и листочки подросли. Да и репу, свёклу, горох тож. Зимой-то чё буду жрать? - подумал Афанасий и полез в погреб, прихватив коробку с монетами.
      После смерти отца и болезни матери отме-жёванная им земля отдыхала. Афанасий только косил траву. А огород за домом они с матерью засаживали овощами. Он поднял из погреба с дюжину вёдер картошки да репы. На лето оста-валось ещё полтора мешка картошки.
*золотой рубль – согласно реформе министра финан-сов С.Ю. Витте 1897г. российский рубль обеспечивался золотом. Государство печатало столько бумажных рублей, сколько реально было обеспечено золотом.  Банкноту в любой момент можно было обменять на золото.
      Коробку с монетами он запрятал внутрь од-ного из них.
      К концу мая Афанасий завершил весенние работы на огороде. С заливных пойменных озёр стала скатываться в реку рыба. Афанасий занялся заготовкой рыбы, которую потом солил в бочке на зиму. В общем, освободился от ежегодных совершаемых по весне крестьянами работ только ко дню летнего солнцеворота.
Сватовство
      Молодёжь в деревне готовилась к Ивану Ку-пале. Строила огненное колесо, заготавливала ветки для костров. Девки плели венки и гирлян-ды из полевых цветов. Парни на вечерних гу-лянках тискали девок, водили хороводы, играли в целование, пели частушки. Афанасий сидел дома и носа не казал на улицу, откуда доносились звуки гармошки и долетали до его слуха озорные частушки:
      - Милка чё, да милка чё, да я влюбился горя-чооо.
      - Ты пошто меня ударил балалайкой по пле-чууу, - запела девка. А парень ей ответил:
      - А я по то тебя ударил: познакомиться хо-чууу.
      Грушеньку-то увезли. А остальные девчонки были ему не по нраву. Разбирался. Вспоминал всё Марфушку и, собравшись духом, на самый день солнцеворота, отправился в Иксу. Марфу-ша вышла к нему в нарядном сарафане с вен-ком ромашек на голове.
      - Ну, всё пропал Афонька, - подумал он.
      Они прошли к речке, сели на берегу. Мар-фуша, видимо, загадав желание, опустила венок с головы в воду. Он поплыл в сторону Кокшарово. По правде сказать, течение-то шло в ту же сторону. Посидели молча. Потом Афанасий неожиданно для себя сказал:
      - Марфуша. А ведь дед-то нам с тобой клад золота оставил. Я нашёл в печурке.
      Затем добавил:
      - Марфуша, люба ты мне. Выходи за меня.
     На смуглых щеках девушки проявился румя-нец. Она потупилась. Молчала. Потом еле слышно прошептала:
      - Я-то согласна, не знаю, как батенька. Уж больно строг. Все его боимся. Дуня-то меня на два года старше, а не сва;тана.
      - Дык ты им скажи.
      - Не могу. Боюсь. Вот  кабы вместе с тобой пойти да сказать.
      - Чё тянуть-то. Чему быть, того не миновать. Зато сразу и узнам. А то бум гадать.
      Потом поговорили про дедово золото. Мар-фуша сказала, что откроется матери, а дальше уж как получится.
      Так и решили. Василий Григорьевич с Ари-ной Спиридоновной сидели в горнице у само-вара. Афанасий ведя под руку Марфушу, реши-тельно войдя поклонился им. Оба перекрести-лись в сторону божницы в красном углу.
      - Мир в ваш дом! Василий Григорьич, Арина Спиридоновна! Нету у меня сватов. Один при-шёл. Полюбили мы с Марфушей друг друга. Два года уж знакомы. Отдайте вашу дочь мне в жёны.
      Отец Марфуши аж поперхнулся от неожи-данности. А мать улыбнулась. Видать, делилась с ней дочь своими секретами. Женщины-то они раньше всё узнают в таких делах.
      - Ну, садитесь за стол, потолкуем, - прокаш-лявшись, произнёс Василий Григорьевич.
      - Ну, паря, как звать величать-то тебя, скоко лет-то тебе, какого-ты роду племени? Кто роди-тели твои? Где обиташь? Налей-ка, Арина, чай-ку. Насухую-то как-то неловко. Ну и шаньгами угости молодых.
      Афанасий, опуская подробности, рассказал Василию Григорьевичу про гибель отца, смерть матери, про жизнь у деда Евсея, где они позна-комились с Марфушей. Не рассказал только о дедовом кладе.
      - А скоко-ж тебе паря годков?
      - Семнадцатый идёт, - ответил Афанасий.
      - Рановато тебе, паря, обжениться-то, - за-ключил Василий Григорьевич. Подумав, произ-нёс:
      - Ладно, сёдни заночуешь один у нас в бань-ке. А завтрева, с утречка, прокатимся с тобой в Кокшарово да поглядим на твоё хозяйство. А ты, Марфушка, из дома ни ногой.
      Встряла в разговор Арина Спиридоновна:
      - Отец! Они ж молодые. Пущай хоть сходят через костёр пару раз сиганут, да на  цветы па-портника поглядят. Всё-таки ж праздник. Вспомни, как мы-то.
      - Ладно. Одни-то не ходите. Заберите вон Дуняшу, да к Петруше нашему с Галиной зайди-те. Только до полночи. Слышь, Марфушка. Вот держи часики-то.
      Согласился Василий Григорьевич, затем до-стал из кармана плисовых шароваров часы-луковицу и вложил их в руку дочери.
      Так они и сделали, чтобы не навредить са-мим себе. Однако, когда ходили в хороводе во-круг огненного колеса, Афанасий приметил в толпе молодёжи своих давних «почитателей», братьев Черепковых. Федька показал ему кулак. Марфуша, увидев это, вышла из хоровода, подошла к Федьке и что-то ему сказала. Потом, вернувшись, сказала Афанасию:
      - Не боись. Они больше к тебе не пристанут.
      - Я и не боюсь. Што ты ему сказала?
      - Секретны слова.
      - Каки-таки слова? Што за секреты?
      В это время Дуняша, старшая сестра Марфу-ши, вытащила их из хоровода и они начали с визгами и криками прыгать через костёр. По-том, посмотрев при свете пламени на часы, Марфуша крикнула:
      - Афоня! Бежим скорей до дому, скоро пол-ночь стукнет.
      Афанасий долго не мог заснуть, лёжа на пол-ке; остывающей бани. Всё вспоминал события прошедшего дня. Издалека доносились звуки гуляния. Потом надоедливые комары бились в маленькое оконце. Уснул только под утро.
      Чуть свет Василий Григорьевич разбудил Афанасия.
      - Ну, паря, вставай, поехали смотреть твои хоромы, - сказал он. Они сели в плетёный из ивовых прутьев тарантас и мерин по кличке Рыжик повёз их в Кокшарово. Поехали одни без Марфуши, как она их не упрашивала взять с со-бой.
      - Це дило трэба разжувати, - произнёс Васи-лий Григорьевич, входя во двор Кокшаровых.
      Афанасий провёл, как он надеялся будущего тестя по всем надворным постройкам, показал баню, амбар, стайку. Заглянули в подполье. Ва-силий Григорьевич всё придирчиво осматривал, ощупывал. Потом Афанасий завёл его в дом. Усадил на почётное место в красном углу под божницей. Поставил самовар. Налил чаю. Начался разговор с земельного и лесного надела. Каких они размеров, да далеко ль находятся, да какая там почва, да какая урожайность. Затем Василий Григорьевич сказал:
      - Афоня, маловата избёнка-то твоя. В 6 ар-шин* всего-то небось. Нижние венцы-то у хаты твоей в землю ушли, подгнили. Вон и плесень уж по углам пошла. Менять надо. А по мне, так лучше разобрать, да по новой всё перестроить.
      Потом с жёсткой решительностью добавил:
      - Вот тебе моё родительское слово. Дам бла-гословление на женитьбу на Марфуше через год, коли всё заново перестроишь. А заодно и проверка пройдёт твоих-то к ней чувств.
      - А как же я перестрою-то? Если што в поле сделать, да в лесу, да на речке мне-то зна;мо. А тут. Наука целая. Вдруг чё не так исполню?

*аршин – 0,7112 метра.
       - Дык а я-то на што? Подскажу где как надо.         - Ладно. Хорошо. Дык ведь денег немалых затея эта будет стоить.
      - Куды-ж без них. Стественно. Думай, как вы-крутиться. Башка-то у тебя на што, не тока шап-ку носить.
      - Ну, коли начинать, то с чего? Скажи, Васи-лий Григорьич.
      - Перед тем как начать, сходи в церковь - помолись, испроси помощи у святого Николая чудотворца. А как зачнёшь, оно само тебе по-кажет, куды дело вести. Работай от зорьки до зари. Перед сном-то обдумай дела на завтрева, потом опять помолись и засыпай спокойно. Од-нако же роздых себе тоже давай в банный день.  Щас по реке лес пла;вной те надо ловить. Пригодится в стройке. Потихоньку начинай избу старую разбирать. А сам-то в баньке пока пожи-вёшь. Есть у тя плотник хороший на примете?
      - Да есть. Тренин Кузьма, сродственник дальний. Тока он запойный.
      - А ты ему денег-то не давай, пока не сделат. А потом дай немного, да скажи, што пока нет, но собирашь и пообещай, ращёт по окончании всей работы. Но как закончишь – не обмани. Обязательно ращитайся, как обещал. К зиме под крышу-то надобно подвести. Если кака; срочна надобность в людишках – подмогну на пару дён.
      - Да, непросту задачу, Василий Григорьич, ты мне задал. Думать буду.
      - Дык паря, жисть-то она вся непроста. А ду-мать-то завсегда надо.
      И Василий Григорьевич повторил слова деда Евсея:
      - А как надумашь дело, доводи его до конца смело. Тут уж не отступай. Ну, всё. Пора мне до дому, до хаты.
Неудачное начало
      Афанасий вышел провожать Василия Григо-рьевича, да попросился довести его до поворо-та на тропку к деду Евсею. Там у озерка, позади сгоревшей избушки, в кустах лежала дедова лодка. Перевернув её, взял лежавшее под ней весло, и по ручью, а затем по реке, к вечеру, подогнал её к задам своего огорода, вычерпы-вая попутно деревянной плошкой воду. Потом постучался к тётке Матрёне. Войдя рассказал, что намерен перебирать свою избу. Потом по-просил помочь и сторговался с ней поработать стряпухой на время стройки, за гривенник в день.
      Пару недель, с утра до обеда, Афанасий ло-вил на дедовой лодке плывущие по реке леси-ны. Потом, покушав у тётки Матрёны карто-фельной похлёбки с забелой* в скоромные дни, а с постным маслом – в постные, шёл разбирать с Кузьмой Трениным старую отцовскую избу. До обеда-то Кузьма нянчился с ребятишками. А после приходила из Таборо;в Аксинья, его жена, подряжавшаяся обстирывать несколько лавочников да местного батюшку.
      Два раза в день они с Кузьмой отводили ду-шу – пили чай. С ним он сговорился на пару гривенников в день. Дедов клад Афанасий в мешке
с картошкой перенёс в баньку и спрятал там под половицу в предбаннике.
            В середине лета к Афанасию приехал Ва-силий Григорьевич с Марфушей. Она  привезла
*забела – добавление молока в еду.
      В середине лета к Афанасию приехал Васи-лий Григорьевич с Марфушей. Она  привезла полный туесок спелой земляники. Был базар-ный день, и Василий Григорьевич уехал дальше в Таборы; продавать шерсть, настриженную с овец. А Афанасий с Марфушей, присев на брёв-но на берегу реки, где ветер сдувал гнус и ко-маров, стали угощаться ягодами, запивая их молоком.
      - Ну, как ты тут? - спросила девушка.
      - Да, вот вишь как. Стараюсь всё справно де-лать. Я так разумею, новый дом-то для нас с то-бой строить буду.
      Марфуша пригладила ладошкой его вихры. Афанасий от такой нежной ласки растаял и по-тянулся было к девушке, чтобы поцеловаться, но Марфуша отпрянув сказала:
      - Батенька то до свадьбы запретил. Больно строг. Авось, как узнат, или кто увидит. Он даже и про золото не знат. Токо матушка.
      Посидев немного и доев ягоду, расстроен-ный Афанасий повёл показывать Марфуше их будущее совместное хозяйство. По пути обсуж-дали планы по жизни. А тут вскоре и Василий Григорьевич приехал из Таборо;в.
      - Што-то базар нынче скудный. Видать, народ весь на покосе. На-ка вот, - сказал он и протянул Марфуше монисто из мелких бусинок.
      - Матери платок вот купил, а детишкам пря-ников.
      - Ну, што у тебя тут, показывай, - обратился он к Афанасию.
      Они прошли к разобранной избе. Там оста-валась только печь да тёплое подполье. Внима-тельно всё осмотрев, будущий тесть сказал:
      - Печь-то рушить не надо, простоит ещё век. А вот балку под ней  укрепи чурками из лист-венки. Да под чурки бутом утрамбуй. Под сру-бом-то чурки тоже поменяй, перед тем как его ставить. Также забути, а чурки тож из лиственку нарежь аршина по два в длину.
      - Где ж я бут-то да лиственку возьму? В нашем наделе лес-то недавно горел. Да там и сроду лиственки не было, - ответил Афанасий.
      - Ладно. Четыре лесины в четыре сажени от-правлю тебе. Возьму в долг у Мишки Воронова. Как-никак зять он мне. А ты потом с ним ращи-ташся. А бут сам находи. Подводы тоже четыре надобны будут. Ну, всё. Пора нам. Поехали, Марфушка.
      Вскоре река стала мелеть. Наступила ме-же;нь. Пла;вник исчез. Почти до конца августа Афанасий, по полдня распиливал с Кузьмой вы-ловленные из реки лесины, а с утра их отбрако-вывал и ошкуривал, тюкая топором. Потом не-сколько дней заготавливал с окрестных болоти;н мох. К сентябрю, кроме бута да гвоздей разных сортов, все материалы были собраны. Самого его стало не узнать. Афанасий окреп физически, «закоптился» на солнце, ну, и приобрёл новые знания. Даже походка неуловимо поменялась. Поэтому, когда он появился в скобяной лавке Куренёва в Табора;х, приказчик Стёпка Коченгин его поначалу даже не признал. Сам хозяин лавки Семён Куренёв, увидев его, обрадовался, сказав:
      - Ну, вот, а я искал человека для отвоза зака-зов по деревням. Ну, што Афоня, поработашь?
      - Дык сезон-то закончился, небось, дядя Се-мён.
      - Да, есть ищо заказы. Вона скока, - потряс Куренёв бумажками.
      -Петьку Самозванова в ратники* забрили. Некому отвезти. Мне-то надобно в Тавду смо-таться за новым товаром, пока навигация не кончилась.
      - Дядя Семён, а я ведь к тебе за заказом пришёл. Избу перебираю. Надобно мне буту 10 пудов, гвоздей разных 3 пуда, петель дверных 6 пар. Заплачу не сумлевайся.
      - Вот так Афоня. Диво - дивное. Однако, я и раньше приметил хозяйскую в тебе жилку-то, когда ты у меня работал. Ладно, исполню, - от-ветил Куренёв и принялся вести счёт, отмечая цифры карандашом на бумажке, поминутно  смачивая пальцы слюной. Потом начал щёлкать деревянными костяшками счёт и в конце концов вынес приговор:
      - Обойдётся тебе, Афоня, твой заказ в стот-ридцать целковых.
      - Может, сбросишь?
*ратник – ушедший по жребию служить нижним чи;ном в армию с 20 лет.
      - Ладно. На два рубли сброшу, но сам выве-зешь. По рукам?
    Афанасий, не умевший ещё хорошо торго-ваться, согласился. Через неделю всё требуемое для стройки было у него. Весь пиломатериал и брёвна выложили они с Кузьмой на прокладки и накрыли берестой, придавив сверху лиственичными чурбаками. Выполнив эту часть работы, Афанасий рассчитался с Кузьмой, а тот сразу ушёл в запой. Из-за этого Аксинья сказала, чтобы он больше мужа не подряжал.
      Решил Афанасий держать совет со своим дя-дей Митей – паромщиком. Пришёл к нему в Кузнецово. Дядя Митя посоветовал обратиться к Терентию Путилову, сказав:
      - Он первый древодел у нас на всю округу. Пригласи его. Он подскажет. Давай мы к нему в Ермаково съездим. Мне он не откажет.
    Путилов не отказал. Приехал через день в Кокшарово. Походил по участку. Посмотрел на выловленный лес, пересчитал брёвна с разо-бранной избы, заготовленные материалы и спросил Афанасия:
       - Дык ты, паря, каку избу-то собирашься строить? Тут у тебя бревён тока на клеть-то в семь аршин, да и то треть с них с гнильцой. Ёлки нет на «курицы». Осины на «потоки». Ты с под-клетью хочешь строить, али без?
      - Чё ж мне делать-то, дядя Терентий? - спро-сил Афанасий.
      - Ты, Афоня, не обижайся, но я с таким мате-рьялом, да в осень, щас дожди пойдут, строить те избу не буду. Втаритет свой портить не стану.
      - Как же мне быть? Ведь не отдадут мне в жёны-то Марфушу, коли к зиме под крышу не подведу.
      - Ты вот чё, паря. Не спеши, а то успешь лю-дей насмешить. Построишь каку-никаку избён-ку, сам потом не рад будешь. Ребятишки будут болеть, да и хозяйка те спасибо не скажет. По-теряшь втаритет в её глазах-то.
      - Как же быть, дядя Терентий? Подскажи.
      - Ну, в общем так. Давай составим сперва до-говор, обозначим в нём все твои хотенья нащёт избы. Размеры все впишем. Из каких матерья-лов. По срокам обговорим. Деньжат прикинем. Отдельно на « заручание», «закладочные», «матичные», «стропильные».
      - А это как?
      - Как, как. Проставны;е это.
      - А потом?
      - Потом пришлю я тебе, как зима установится порубщика толкового. Есть у меня делянка на примете. С волостным старшиной сам договорюсь. С тя тока оплата будет. А стройку начинать следоват в Великий пост. Тогда к Троице завершим.
      - Да где ж я стока денег-то найду?
      - Ну, это уж твоя забота. Хошь строиться, так без расходов-то не получится. Ты давай прики-дывай всё это. Посля; меня известишь. Где живу, видел.
      С этими словами Терентий Путилов разговор закончил. Сел в свой тарантас и уехал.
      Настроение Афанасия резко упало. А тут ещё первый осенний нудный дождь заморосил.
      - Ну, делать нечего, поехать надо в Иксу. Об-радовать будущу родню-то, - подумал он.
      Опасался Афанасий разговора с Василием Григорьевичем. И, видно, не зря. После слов о том, что стройка затягивается почти на год, отец Марфуши сказал:
      - Ан, видать не оправдал ты, Афонька, мово к тебе хорошего отношения. Ну, так не видать те моей дочери  твоей женой. Вон уж засылали сватов к ей Екимовы за ихнего Кирьянку. Вот за него и отдам.
      Тут, со слезами на глазах, в горницу вбежала Марфуша, а за ней мать.
      - Батенька! Христом Богом прошу. Не отда-вай меня за Кирьяна. Не люб он мне. Согласная я ещё год подождать, пока Афанасий Пахомо-вич достроит избу-то.
      - Отец! Давай уж с миром решим. Зачем у нас в семье-то раздор. Ну, раз не по ндраву Марфуше Кирьян, пусть ужо они потерпят. Да и в возраст войдут, - поддержала дочь Арина Спиридоновна.
      - Вот те раз! Не иначе, сговорились никак ба-бы. Ладно, Афонька, езжай. А мы тута порешам, как нам быть.
Вестерн
      В расстроенных чувствах Афанасий добрался
      до парома и рассказал всё дяде Мите.
      - Ладно. Не печалуйся. Пойдём ко мне. Моя-то бражку давно поставила. Небось, уж поспела. Запьём твоё горе.
      После смерти любимой жены Ксении, дядя Митя как-то отошёл от строгости старообрядче-ских канонов. Ходила к нему вдовая Зинка-солдатка. Слыла он бедовой да озорной. Не чу-ралась выпивки и шумной компании. Когда они пришли, Зинка была дома. Она сразу, на правах хозяйки, заставила дядю Митю слазить в по-греб, принести квашеной капусты. Сама же начала ухаживать за Афанасием. Называла его Афанасием Пахомовичем. Строила глазки. Же-манно складывала  губки в гузку. Как бы невзначай задевала его то рукавом, то краем понёвы.
      За ничего не значащими разговорами о по-годе, незаметно опустошили литровую баклагу с бражкой под капусту с картошкой в мундире. Афанасий с непривычки изрядно захмелел. Зинка, со словами:
      - Чаво ты мало капусты да картошки принёс. Не вишь – кончилась, -  опять направила в по-греб дядю Митю. А сама вплотную прижалась к Афанасию. Навалилась на него грудью. Расстег-нула на нём рубаху и начала гладить его грудь, теребя соски. Впервые с ним так обращалась взрослая баба. Смешанные чувства он испытал. Но, недолго это продолжалось. Видать, Зинка сильно увлеклась процессом и не услышала шагов дяди Мити. Раздался звук удара, Зинка оказалась на полу, а сверху на её голову полетела прошлогодняя квашеная капуста.
      - Вот баба. Чистый купорос! - сказал в серд-цах дядя Митя. А потом добавил:
      - Доведут эти бабы до цугундера. Пошли, племяш, в кабак. Тама продолжим.
      Кузнецово – большая деревня. Больше Кок-шарово. После Таборо;в к ней подплывали раз-ные судёнышки. Был причал, построенный куп-цом Решетниковым. Ему же принадлежал и ка-бак, располагавшийся в обычной избе, рядом с причалом. Туда и направились дядя Митя и Афанасий для продолжения банкета. Пили «ка-зёнку» по 5 копеек за стопку. Закусывали солё-ными огурцами по копейке за штуку. Через пару часов дядя выволок под плечи племянника и потащил на себе до дому. По пути пару раз они останавливались, и Афанасий пачкал одежду содержимым своего желудка. Видя такое дело, дядя Митя положил племянника в сенях отсыпаться.
      Засветло ещё Афанасий проснулся от холода и дикой головной боли. Половина из событий вчерашнего вечера выпала из памяти. Он вы-шел во двор и окунул голову в бочку с дожде-вой водой. Мысли путались. Короче говоря, со-временным языком, у него первый раз в жизни было состояние абстиненции. Афанасий пошёл к реке, сел на берегу и уставился в тёмную воду. Пошёл дождь, который привёл его в чувство. Стало светать. Стуча зубами и содрогаясь Афанасий побрёл к дому дяди Мити. Разбудив его, спросил:
      - Дядя Митя, я ничего лишнего не болтал вчера в кабаке-то?
      - Было, - позёвывая односложно ответил дя-дя Митя.
      - А чё говорил-то?
      -Болтал, быдто золото у тя есть. Откуда ему у тя взятся-то?
     Мало-ли чё спьяну-то не сболтнёшь.
      - Ну всё! Щас спокою мне не дадут, - с ужа-сом подумал Афанасий. Он знал, что в кабаках всегда есть лихие людишки, которые ко всем прислушиваются, принюхиваются, ища для себя какую-никакую поживу. Отец ещё рассказывал.
      - Проводи меня, дядя Митя, до дому. Голова трещит. Не помню ничего.
      - Эк, тя развезло-то. Вроде и не так много выпили. Бывалыча, с вечера нахрюкашься, а утром – как огурчик. Ладно, щас кипяточку глотну и пойдём.
      Зинки дома не было. Видать сильно обозли-лась на дядю Митю. Попили чайку. Потом дядя Митя попросил у соседа крытый шарабан. На улице-то лило как из ведра. Впряг свою ста-ренькую кобылу Маруську, и они поехали в Кокшарово. По пути Афанасий время от време-ни смотрел из шарабана назад, полагая, что за ним следят. Но, за струями дождя не было вид-но ничего. Дорожный песок намок. Лошадка с трудом тащила возок.
      Приехав, Афанасий достал из-под половицы предбанника коробку с золотом. Сунул её в за-плечную торбу, и, прихватив ружьё с патрона-ми, залез обратно в шарабан.
      - Дядя Митя! Очень мне надо в Иксу. Отвези, пожалуста! - умоляюще попросил Афанасий.
      - Ладно. Ехать-то часа два. А по такой погоде все три. Да ищо на пароме.
      Отъехали от деревни. Навстречу им шли от Кузнецово двое промокших насквозь мужиков.
      - А ну, тормози! Щас лошадку твою кончу.
      Крикнул тот, который был покрупнее. Выта-щил из зипуна обрез и наставил на кобылу. Вто-рой достал из кармана финку. Повозка остано-вилась.
      - Гони, дядя Митя! Гони быстрей! - Сказал Афанасий. А сам начал загонять трясущимися руками патрон с мелкой дробью в патронник берданки. Патрон перекашивало. Он никак не вставал на своё место.
      - Мать, перемать! Ноо, залётная, выручай! - крикнул дядя Митя и хлестнул вожжами Ма-руську. Та вдруг, закусив удила и мотнув голо-вой, поднялась на дыбки перед мужиками. Те отпрянули в разные стороны. Шарабан покатил дальше. Сзади, сквозь матерщину, они услыша-ли перебранку грабителей:
      - Чё не палишь, Серый?
      - Осечка! Видать под дождём порох отсырел.
      - А ты чё, Фомка, под уздцы лошадь-то не взял.
      - Дык соскользнулся я.
      - Соскользнулся, соскользнулся.
      Афанасию, наконец, удалось дослать патрон, и он наугад выстрелив не глядя назад, прямо через заднюю стенку шарабана, начал опять заряжать отцовскую берданку. Потом выстрелил ещё и ещё.
      - Ладно. Хватит палить, племяш. Они не су-нутца.
      - Давай, дядя Митя! Давай! Не жалей Ма-руську. Жизть-то дороже.
      Не останавливаясь, повозка заехала на па-ром. Оба взялись за канат, и паром поплыл на левый берег. Переправившись, оба наконец об-легчённо вздохнули.
      - Во как у нас быват. А ты молодец, племяш. Не растерялся. Тока как перед соседом-то рас-плачиваться буду за простреленный шарабан.
      - Не боись дядя Митя, рассчитаемся. Я за-плачу.
      - С каких-таких шишов, а, племяш. А ну давай рассказывай, што у тя там в торбе-то? Они ведь за энтим шли.
      Афанасий, опустив подробности, рассказал дяде Мите про золото.
      - Ну, чё ты теперя собирашься делать пле-мяш?
      - Морока с ним одна. Отдам Василию Григо-рьичу. У него родни-то немеряно по всей окру-ге. Марфуша сказывала, што и Вороновы, и Храмцовы, да Фирулёвы, да Мягковы, Гловац-кие, все их сродственники. Чё нибудь присове-туют. Да и Марфушу он мне отдаст, наверняка. Те, дядя Митя, тоже хочу часть отдать. Скока те надобно?
      - Ты вот чё, племяш. Мне от тя ничё не надобно. Вишь како дело. Ты ведь один остался без родителей, а ишшо вьюнош. Я ведь паромщиком-то зарабатываю мал-мал. Мне на жисть-то хватат. Как моя Ксенюшка-то померла, вроде как половина от меня осталась. Дочки-то разъехались кто-куда. Живут своей жизтью. У них уж скоро своих деток-то надо будет женить, да замуж определять. Павлик-сынок по малолетству ишшо помер. За простреленный шарабан возьму у тебя один золотой, да ишшо один на память об нонешнем случа;е. Вот и всё.
      - Ты уж прости меня, дядя Митя, што вплёл тя в свои дела. Возьми вот.
      И Афанасий, открыв коробку, достал два зо-лотых червонца и отдал их дяде Мите.
      - Ну, вот и ладно. Вот и хорошо.
Удачное предложение
      Марфуша в этот день с утра была неспокой-на. Постоянно отрываясь от работы на ткацком станке, поглядывала в окна на улицу. Дуняша вышивала на пяльцах. Младшие дети, из-за не-погоды были дома, играли на полу в свои дет-ские игры. Василий Григорьевич прибирался на скотном дворе, а Арина Спиридоновна в кутье за печью сбивала масло. Марфуша сначала услышала, а подбежав к окошку, увидела Афа-насия и дядю Митю – паромщика. Побежала открывать им ворота. На шум на крыльцо вышло
 всё семейство. С ба;за вышел с вилами в руках Василий Григорьевич.
      - Опять заявился. Вчера же те было сказано езжай, -  сказал он, держа вилы на перевес.
      - Мир в ваш дом, Василий Григорьич. Вот решил с племянником заглянуть. Прогонишь, али как? - кланяясь в пояс произнёс дядя Митя.
      Дядю Митю знали почти все в окрестных де-ревнях. А если кто и не знал, то слышали про него.
      - Проходи в дом, Митрий. Какими судьбами в наших палестинах? Што привело? - смягчив-шись сказал Василий Григорьевич.
      - Есть разговор, тока вместе с племяшом.
      И, положив руку на плечи Афанасия, дядя Митя решительно прошёл в избу вслед за хозя-ином. Женщины, увидев грозный взгляд Васи-лия Григорьевича, в дом войти не осмелились.
      - Ну, сказывайте, што за оказия у вас, -  усев-шись на лавках друг против друга, произнёс Ва-силий Григорьевич.
      - Давай, племяш, вываливай, чё у тя в торбе-то.
      - Да! Правильно! Надо сразу быка за рога!
      И Афанасий, достав коробку, открыл её пе-ред изумлённым взором Марфушиного отца.
      От неожиданности тот  раскрыл было рот, но ничего не произнеся, опять его закрыл. Помол-чав – заговорил:
      - Да! Ошарашил! Откель тако богатство, а Афонька? - придя в себя, севшим голосом про-изнёс Василий Григорьевич.
      Афанасий вкратце рассказал, а потом про-должил:
      - Василий Григорьич. Здесь семьдесят семь золотых червонцев. Этим золотом распоряжаться будете вы, а мне отдайте ради бога в жёны Марфушу и помогите со строительством избы. К следующей осени эти вопросы хочу решить с вашей помощью. Вот такое моё к вам предложение.
      Стремительно возникали мысли в голове от-ца Марфуши:
      - Отдавать дочку, не отдавать? Давно хотел мельницу на ручье поставить, да молотилку, да ещё пару рабочих лошадей купить. Как же быть-то?
      Почесав затылок и приняв решение, выпа-лил:
      - Да Афоня! Я согласен! По рукам! Благо-словляю на помолвку и помогу с возведением избы, да и прочего хозяйства. Посидите-ка.
      Василий Григорьевич взял коробку и замотал в старый половик. Потом вышел на крыльцо и объявил:
      - Ну всё, мать. Налаживай Марфушу к по-молвке. Уговорили меня черти кокшаровские. Надо щас сговор устроить. Тащите бабы угоще-ние на стол, да первача не забудьте.
      - Вот и ладно, отец! Вот и ладно!
     Вытирая уголки глаз платком, сказала Арина Спиридоновна. А Марфуша аж вся как-то засве-тилась. Весь женский контингент бросился ис-полнять сказанное отцом семейства, а сам Ва-силий Григорьевич прошёл на баз, и, подняв-шись на овин по лестнице, протиснувшись меж накатанного на зиму сена к углу, засунул свёр-ток с коробкой под дальнюю стреху.
      От выпивки Афанасий категорически отка-зался. Он, вспомнив сегодняшнее утро, решил больше в рот не брать спиртного. Отдав долж-ное угощению и похвалив, как водится хозяйку, перешли к сговору. Обсуждали мужчины до ночи. Как стало темно, зашла Марфуша и зажгла керосиновую лампу.
       - Ладно. Утро вечера мудренее. Давайте бу-дем спать укладываться, - сказал Василий Гри-горьевич.
      Марфуша с Дуняшей постелили поперёк по-ловиц большой тюфяк, набитый соломой для дяди Мити и Афанасия. Задули керосиновую лампу. Все легли спать.
      Чуть стало светать, в подклети заголосил пе-тух. Первыми, как всегда, проснулись женщины. Марфуша, принеся на коромысле два ведра воды, отправилась доить корову.   Дуняша пошла на баз, задать корм скотине. Арина Спиридоновна первым делом разожгла печь и, вздув самовар, начала ставить на стол угощение – ржаные ватрушки с творогом. Двое младших ещё спали на полатях. От шума стали просыпаться мужчины.  Попив чайку с ватрушками, продолжили сговор. В этот раз в них приняла участие и Арина Спиридоновна. В конце концов, ударили по рукам.
      Согласно условий сговора в Марфушино приданное вошли: рабочая лошадь с упряжью и телегой, дойная корова, ткацкий станок, прялка, три аршина разной материи, сундук, да разной мелочи, типа коробок, иголок, ножниц, веретена. Отдельно была оговорена сумма неустойки в случае инициирования одной из сторон расторжения помолвки и её сроки.
      Завершение столь трудных переговоров за-кончилось обедом с употреблением наливок и морса из пареной репы. Потом дядя Митя уехал к своему парому, а Афанасий продолжил разговор с будущим тестем о постройке избы. Договорились о совместной поездке в Ермаково к Терентию Путилову, для обсуждения условий договора на строительство избы молодожёнам.
 Заботы
      Дом Путиловых был как терем весь в узорча-той резьбе. Наличники на окнах, полотенца, причелины, всё было резное. О;хлупень в виде головы коня смотрел на улицу  Шатровые воро-та с калиткой – в резных подсолнухах, рыбах, лебедях.
      - Вот так терем-теремок. Он не низок, не вы-сок, - сняв шапку перед таким творением, про-изнёс Василий Григорьевич.
      Пару раз Афанасий ударил стальным коль-цом по дереву калитки. Залаяла собака. Послы-шались шаги. Встретил их сам хозяин. Видать заранее увидел их приезд в окно. Просто так к нему не приезжали. Каждый приезд мог прине-сти доход.
      - Проходите, гости дорогие. С каким извести-ем приехали?
      Войдя в горницу и помолившись на красный угол с божницей, уселись за стол перед сияю-щим медным блеском самоваром с медалями.
      - Маать. Тащи баранки, да ишшо чё у тя там есть, - сказал Терентий.
      Чай наливал сам хозяин в стаканы в подста-канниках. Потом наколол специальными щип-чиками куски от сахарной головы. Напиток наливали в блюдца. Макали в них куски сахара, и с шумом, слегка подув, оттопырив губы, чтобы не обжечься, втягивали в себя. Закончив чаепитие, перешли к разговору. Начал по старшинству Василий Григорьевич:
      - Слых прошёл Терентий Данилыч, што луч-ше мастера-древодела в наших краях не сыс-кать. А увидев дом твой, убедились в энтих слу-хах-то. Вот, выдаю замуж за энтого вьюношу любимую дочь Марфушу. Хочу, штобы жисть свою начали в хорошем дому;. Да штоб внуки мои здоровы; росли. Обскажи нам как наилучше избу-то возвести, да из какого-такого матерьялу.
      - Штож. Энто можно.
      И Путилов рассказал им, что да как:
      - Был ведь я на том участке. Смотрел. Часть матерьялов сгодится. А избу надобно ставить пятистенку, четырёх сажёнку, в остаток. Фасад на улицу в три окна – святая Троица. Подклеть, чтоб не гнила, с лиственки. Клеть из кондовых сосен. С них же самцы под кровлю. На них «ку-рицы» под «потоки» с ёлок с корнем, штоб гну-лись под тяжестью. «Потоки» вешать на «кури-цы» с осины вырубленные. Потом слёги в «сам-цы» врубать. А потом уж тёсом крыть в нахлёст. А уж сверху-то о;хлупень крепить. Он всю избу-то и скрепит. Внутри половицы на чёрный пол. Матицу под подшив потолка. Да потом при;руб крыльца надобно будет ставить. Да причелины с «полотенцами», да ставни, да окна с налични-ками.
      - Откуда-ж ты сию науку-то превозмог, дядя Терентий? - подал голос Афанасий.
      - Дык от отцов, дедо;в. Сами-то мы, пермяки вятские – ребята хвацкие.
      Василий Григорьевич сразу поинтересовал-ся:
      - Во сколь средствов это нам обойдётся?
      - Щас прикину. Ежель без того вашего мате-рьялу, то рублёв на 900. Отдельно на «заруч-ные», «закладочные», «матичные», «стропиль-ные» застолья.
      - А ежель без них? - опять встрял Афанасий.
      - Можна и без них. Тока гарантий не будет, паря, ежель вдруг средь ночи запоёт твоя изба на разны голоса. За всеми-то плотниками-древоделами не уследишь. Врубят, где-нито пусту бутылку, или вырежут свисток, да вставят с торца, да мхом с паклей прикроют, а сверху причелиной. Век бушь искать, не найдёшь. А от посвиста того с ума сойдёшь.
      - Дык скоко всего-то, а Терентий Данилыч?
      - Вот за всё то што обсказал, да за попенные лесному ревизору, да волостному старшине, да землемеру под тыщу и будет.
      Тут в разговор вступил Василий Григорьевич:
      - Давай так сделам. Дом построишь, как об-сказал, Терентий Данилыч. Согласен на твои условия. Но, платить буду отдельно за каждую лесину. Афанасий будет учётчиком, да и ар-тельным помощником. Глядишь и науку-то пе-реймёт. Ты говорил, што толкового порубщика дашь да покажешь делянку с кондовой сосной. На дворе-то октябрь уж. Надобно поспешать.
      Путилов ответил:
      - Хорошо. Я согласен. Щас пошлю за Прош-кой Сапрыгиным. Он покажет делянку-то.
      Через какое-то время в избу вошёл высокий, белобрысый, с кудряшками парень. Помолился, поздоровался, как водится. По виду, дай такому в руки гармошку – первый парень на деревне.
      - Помнишь, Прошка, в запрошлый год за Са-рьянкой-то мы с тобой видали строевые леси-ны. Вот своди туда заказчиков, отбери нужные для клети на пятистенку, в четыре сажени, да марку на них поставь. А не доходя до Ваньки-Тура, лиственки стоят. Тоже сделай. Попутно приметишь ёлки да осины. Всё понял?
      - Понял, дядя Терентий.
      - Ну, раз понял, вот завтрева с утречка и сра-ботай.
      На этом обсуждение закончилось. Василий Григорьевич попрощался и поехал к себе в Иксу. А Афанасий пошёл ночевать к Прошке Сапрыгину. Там угостила его Прошкина мать ухой. Потом повечеряли около самовара. Родители всё выспрашивали Афанасия про его сиротскую долю. Мать ахала да охала. А Афанасий всё выспрашивал Прошку:
      - Проша! А как ты лесины-то бушь выбирать, да по каким признакам?
      - Тут Афоня глаз да опыт помогат. Я с дядей Терентием-то уж дюжину изб возвёл. Отмечать бум лесины не «буйные», не сухостойные.
В лесу
      Ещё поговорив, легли спать, когда начало темнеть. Чуть свет Прошка разбудил Афанасия. Выпив по чашке молока с хлебом, они собра-лись в лес. Прошка надел отцовый армяк, за-ткнул сзади за пояс порубочный топор с узким лезвием. А Афанасий надел Прошкин, который был ему велик и доходил почти до пяток. Взяли узелок с сухарями, вяленым мясом и баклажку с водой. Выйдя во двор, поёжились от холода. Дул неприятный ветер с востока. Преодолевая озноб, переправились на Сапрыгинской лодке через реку, и по одному ведомому Прошкой направлению пошли заросшей, уже заиндевев-шей около реки тропой. В лесу было не так хо-лодно. Ветер почти не ощущался. Шли долго. С час пришлось продираться через горельник – бурелом из упавших обгорелых стволов и веток. Потом преодолели кочкарник, и, наконец, вышли на гриву с высокими редкими лесинами, меж которых белел мох. Из-под мха, то тут, то там, выглядывали шляпки  почерневших от заморозков грибов да почерневшие стебли багульника. Вокруг, куда не кинь взор, можно было увидеть, склонившиеся над мхом брусничные, почти чёрного цвета, грозди. Афанасий не удержавшись сказал:
      - Красота!
      Прошка ничего не ответил. Он вдруг встал на колени, достал из узелка пару ржаных сухарей, положил их на лежащую рядом лесину и что-то прошептал. Потом встал, достал топор и жестом показав Афанасию на деревья, сказал:
      - Ты, Афоня, давай отмеряй от восьми до де-сяти вершков* стволы поперёк, а я пойду уже метить.
      Подойдя к первой замеренной Афанасием сосне, Прошка сказал:
      - Ты чё не вишь што-ли – «буйная» она, вон как кручёна, да сучкаста. Вон левее стоят сажён в семь, а ветки начинатся тока на верхушке.
      Спугнув пару белок, заготавливающих на зи-му грибы, подошли к кондовым соснам. Начали замерять и метить. Прошка топором стёсывал кору с того направления откуда они пришли, и на затёсе вырезал знак, похожий на букву «П». На немой вопрос Афанасия ответил:
      - Энто наш артельный, путиловский знак.
      Ходить по белому мху между строевых сосен было приятно. Присев на валёжную лесину,
*вершок – 4,4 сантиметра.
перекусили.
      - А пошто зимой-то заготавливать надо лес? -
спросил Афанасий.
      - Дык зимой-то дерево спит, а лишня влага в землю ушла. - Ответил Прошка, а сам спросил:
      - Ну, скока всего нащитал, учётчик.
      Афанасий, почесав затылок, признался:
      - Не щитал я. Лесом да мхом любовался. Бруснику подбирал. Скусная!
      - Эх, учётчик. Девяносто восемь отметили. Думаю, хватит на клеть-то. А на подклеть в дру-гом месте лиственку будем метить.
      Закончив отдыхать, пошли дальше и вышли к мелколесью. Грива кончилась. Меж чахлых осинок и берёзок стало видно озеро.
      - Вот она, Сарьянка-то. Ну, всё надобно до-мой идти. Темнет-то рано.
      На обратном пути их застал мелкий, похожий на изморось дождь. Идти становилось всё трудней. Изморось к вечеру перешла в мокрый, всё облепляющий снег. Одежда быстро намокла.
      - Вот завсегда ветер с гнилого угла-то чё ни-будь да принесёт. Думал успеем до дому-то, - сказал Прошка.
      - Тута в паре вёрст, избушка сгоревшая есть. Там кака-никака крыша над головой. А ежель ломиться сквозь горельник, не сдюжим, сдох-нем, - ответил Афанасий.   
            Перейдя в брод небольшую речку Ши-гульку по пояс, всё равно одежда мокрая, они быстро, насколько позволял лес двинулись в направлении бывшей избушки деда Евсея. Впе-реди в этот раз шёл Афанасий. Кое-как, стуча зубами от пронизывающего до костей холода, дошли до озерка, в который впадал ручей. Пришлось опять переходить его в брод. Силы были на исходе, когда они увидели струйку ды-ма, рваными клочьями стелющуюся над почти чёрной водой ручья. Пошли на источник дыма в надежде отогреться у огня. Чуть не наступили на чиркун*. Через какое-то время увидели чум, покрытый берестой, из отверстия в крыше которого, выбивался дымок. Он стоял на крутом берегу ручья возле кудрявой сосны, рядом с могучей берёзой, с повязанными на ветки выцветшими тряпочками, рядом с могилой деда Евсея.
-------------------------------------------------------------- ----
*чиркун – вогульская ловушка на мелких зверей.
      Почуяв людей, подала голос собачка. Это была Жулька. Она, узнав Афанасия, завиляла 
хвостом и начала вылизывать его промокшие насквозь поршни, перетянутые сыромятными ремешками. Из чума выглянул Уля-ики с труб-кой в зубах.
      - Однако, Афонька и Прошка, - узнав парней, сказал старый вогул.
      - Мир тебе Уля-ики, - стуча зубами от холода, ответили оба.
      Внутри было тепло. Огонь горел в ямке - чу;вале посреди чума. Рядом – небольшая кучка сухих веток. На вогуле была малица с капюшоном из шкуры оленя мехом внутрь. На ногах – меховые штаны, заправленные в чулки из сукна. На плетёном поясе с костяными накладками, были подвешены ножны с ножом и два медвежьих клыка. На перекладине над огнём сушились кожаные поршни с голенищами из ровдуги – мягкой кожи. В чуме пахло чем-то непонятным. Сняв промокшие армяки, и, подвесив их над огнём, Афанасий и Прошка присели около огня, подставляя к нему ладоши.
      - Поесть бы чё, -  сглотнув слюну, сказал Прошка.
      Вогул молча протянул ему берестяную ло-ханку с какой-то, непривычно пахнущей пищей.
      - Чё это тако.
      - Однако,  беличье нутро, - беззаботно вы-пуская дым изо рта, ответил Уля-ики. И доба-вил: - не хошь, не ешь, однако.
      Парни решили попробовать. По вкусу поняли – желудки были обжарены с кедровыми орешками внутри.
      - Да, это ты, Уля-ики, белок настрелял, а у них в желудках орешки. Год-то ныне на орех богатый. А шкурки где? - оглядывая внутренности чума, сказал Афанасий.
      - Однако, в избушке, под крышей, сушатся.
      - А сюда пришёл могилку дедову навестить?
      - Однако, Афонька, надо задобрить пупыгу*, да куля** перед зимой.
      - Вот оказывается, почему дед Евсей-то хотел
*пупыга – добрый дух.
**куля – злой дух.

быть тут похоронен. Знал, что будут люди сюда приходить к священному дереву. А звери будут бояться человечьего духа и могилу не потрево-жат, - подумал Афанасий.
      Тепло чума после тяжёлого пути разморило Прошку и Афанасия. Они задремали и под шум ветра и монотонно капающих со стен чума ка-пель воды, уснули на лапнике. Проснулись, ко-гда было уже светло. Огонь в чу;вале потух не-давно. Под пеплом ещё проскакивали искорки. Ни Уля-ики, ни Жульки не было. Когда и как ушли старый вогул и собака, они не услышали.
      - Давай двинем в Иксу к Василию Григорье-вичу и Марфуше. Небось накормят, да приютят, пока непогода пройдёт, - предложил Афанасий.
      Так и решили. Погостив пару дней у будущей родни и выждав погоду, отправились метить лиственницу на озеро Ванька-Тур. Оно было го-раздо дальше Сарьянки от реки, где метили сосну. Надо было сначала попасть в Фирули на правом берегу Тавды, а уж оттуда, переправив-шись на левый берег, идти к Ваньке-Туру. Васи-лий Григорьевич дал им бричку с плетёным ку-зовом, с впряжённым в неё мерином по кличке Рыжик да положил в неё мешок с овсом. Про-вожать вышло всё семейство. Женщины на до-рогу крестили их вслед, а Василий Григорьевич дал наказ:
      - Петьке, да Мотре Фирулёвым кланяйтесь от
- Петьке, да Мотре Фирулёвым кланяйтесь от нас. Гостинец передайте. Оставьте бричку и ло-шадь. Гостинец передайте. Оставьте бричку и лошадь у них, да попросите лодку для перепра-вы.
      По пути парни обсуждали Иксинских девок. Прошка, как старший критиковал выбор Афана-сия:
      - Марфушка эта. Ну, чё ты в ней нашёл? Чёр-ная вся. На цыганку смахиват. Да тоща. Вот Ду-няша – та да! И статью и фигурой. Есть на што посмотреть да и пощупать.
      - Ну и сватайся за неё. Мне-то чё, - отвечал Афанасий.
      - Да есть у меня девка – Сима, Серафима значит. Но Дуняша вроде как покрасивей будет.
Так за разговорами подъехали к парому, стоя-щему на другом берегу.
      - Дядя Митя! Дядя Митя! Паром дайте.
      Начали попеременно звать паромщика. Но никто не отзывался. Подождав с часок, Афана-сий пошёл искать по берегу кусок плота или што-то навроде. Нашёл пару брёвен, отколов-шихся от кошеля;. Размотал поясную верёвку, и, привязав за сучок, отбуксировал по одному к паромному канату. Там их быстренько связали. Прошка встал на них и, вытягивая канат, поплыл  в кузнецовскую сторону. Потом пригнал паром, и они, загнав на него бричку, переправились.
      - Што-то не то. Надобно заехать домой к дя-де Мите, - сказал Афанасий.
      Дядя Митя спал пьяный на лавке. Кое-как растормошив его, они узнали, что Зинка-солдатка, украв у него золотой червонец, уплы-ла куда-то на барже. Оставив ему сухари да кринку молока, парни поехали дальше в Фиру-ли. Там, выполнив наказ Василия Григорьевича, переночевали. Утром, переправившись на ле-вый берег,  отправились метить лиственниц. По-года стояла хорошая. Лист уже с деревьев обле-тел. В лесу было тихо. Лиственницы тоже стояли уже рыжие, облетевшие. Отобрали и пометили 19 стволов высотой примерно около шести са-женей, а по комлю от восьми до десяти верш-ков. Попутно Пашка примечал ёлки на «кури-цы», да осины на «потоки». К ночи поспели пе-реправиться обратно в Фирули. На этот раз всё прошло без приключений.
Порубка
      Весь ноябрь шла правка у волостного стар-шины и лесного ревизора разрешительных бу-маг. Расплачивался Василий Григорьевич. По-пенные платил по рублю за ствол. Пришлось мзду давать за порубочный билет. Отдельно лесному ревизору, чтобы он не передал сведе-ния о нарушениях в Палату Государственных Имуществ*. В общем, пришлось отдать 156 рублей банкнотами.
      Все 77 червонцев Василий Григорьевич об-менял на бумажные деньги в государственном банке в Ирбите по курсу 15 рублей за монету.
* – За самовольную порубку казённых строевых лесов, растущих в пяти верстах от рек, виновные несли наказание в виде уплаты штрафа в двойном размере от попенных, а за вторую порубку вчетверо, да ещё штраф в лесной доход – 10% от попенных.
      С собой брал Афанасия. Под сиденьем брич-ки, на всякий случай, лежала заряженная бер-данка. Афанасий от брички никуда не отходил. Спал тоже в ней.
С собой брал Афанасия. Под сиденьем брички, на всякий случай, лежала заряженная берданка. Афанасий от брички никуда не отходил. Спал тоже в ней.
      В начале декабря река окончательно за-мёрзла до весны. Во вторник* начали порубку. Работали вчетвером. Артельный - Терентий Пу-тилов, Прошка Сапрыгин, Дьяков Иван и Афана-сий. Прошка и Иван рубили порубочными топо-рами. Терентий и Афанасий направляли сруб-ленный ствол слёгами, чтобы он не упал на «полночь» и не зависал в других деревьях. Пока рубили следующее, Афанасий очищал ствол от веток. Работали с одним перерывом, во время которого кушали похлёбку, сваренную на костре Терентием. За светлый день валили по дюжину
--- - * в «тяжёлые» дни – понедельник, среду, пятницу, а также в восвресенье, начинать любое дело было не принято.
лесин. В метельные дни удавалось повалить по десятку.
      К Рождеству валку леса завершили. Отмети-ли это событие в трактире в Табора;х. Погуляли на славу. Одной «казёнки» выпили на 4 рубля. Гуляли и не догадывались, что через месяц за-бреют Прошку Сапрыгина в солдаты, а домой он уже никогда не вернётся. Останется где-то в сопках корейских навсегда. В феврале 1904 года началась русско-японская война.
Женитьба
      На Рождественскую всенощную приехали Василий Григорьевич с сыном Петром, Марфу-шей и Дуняшей. Вместе с Афанасием отстояли в Табори;нской церкви до самой утрени. Потом, забрав Афанасия, поехали в Иксу. Правил воз-ком Пётр. В пути Афанасий держал Марфушины ладошки в своих ладонях и отогревал их дыха-нием. Марфуша прильнула к нему. Василий Григорьевич с Дуняшей дремали после всенощной.
      Вдоль дороги с обеих сторон стояли деревья в куржаке. Было пасмурно и морозно.
      По приезду, перекусив, молодёжь отправи-лась на обряд славления Христа. Ходили по улице с рождественской звездой и песнопени-ями. Потом начались святки с колядованиями и гаданиями.
      Девки бросали валенок за ворота. В какую сторону упадёт, в ту владелица валенка и вый-дет замуж. Приносили в избу кур и, насыпав на пол уголь, зерно, деньги, и налив в блюдце во-ды, смотрели, чья курица что выберет. Жгли на сковороде бумагу и глядели на её тень. В ночь на Васильев день* жгли костры, водили хоро-воды, катались на санках, играли в снежки. В избах устраивали посиделки с гаданиями, игра-ми. Играли в фанты, плясали под гармошку и балалайку. Рассказывали друг другу сказки, да разные страшные истории. В крещенский со-чельник держали пост до первой звезды. Потом был постный стол с сочивом. В Иордани не купались, а только носили из неё воду и ею обливались в бане. В тот год ударили на Крещение морозы за сорок.
*Васильев день – новый год по старому стилю.
      Через неделю после Крещения устроили по-молвку Афанасия с Марфушей. Был накрыт стол со сладкими пирогами и ватрушками. Со стороны Афанасия был только один дядя Митя. А со стороны Марфуши – много родственников, приехавших даже из других деревень. Не откладывая в долгий ящик, решили обвенчаться до Масленицы. Марфушу причесали. На голову надели венок из бумажных цветов. Нарядили в платье из белого ситца и фату из марли.  Сёстры и подружки при этом плакали. На женихе была рубаха с вышивкой по воротнику, нагрудной планке, обшлагам и подолу. Сверху пиджак и брюки из сукна. Венчались в Табори;нской церкви. Обряд исполнял старенький отец Иосиф. Обручались медными кольцами, подаренными дядей Митей.
       Потом свадебный поезд из трёх саней с ко-локольчиками и лентами, повязанными к дугам, проследовал в Иксу. А там молодые, родня и приглашённые за свадебный стол сели. На столе было жаркое, холодец, выпечка и самогон. Во время свадьбы подружки выторговывали у Афанасия выкуп за невесту. Жених должен был прыгать через стол. На второй день свадьбы новобрачным бросали мелкие деньги на мусор. Монеты нужно было собрать в то время, как гости разбрасывали мусор вениками. Блюда на второй день были из капусты. Также на столе была окрошка и уха. Гуляли три дня. На третий день на стол собирали всё, что осталось от первых двух дней. Поселили молодых пока в бане. Вот так и стал Афанасий Пахомович Кокшаров главой семьи, а Марфа Васильевна - его супругой.
Стройка
      Сразу после масленицы начали вывозить рубленый лес. Возили на специальных санях, устроенных из двух ко;злов на полозьях, соеди-нённых меж собой толстой проволокой. Для ускорения процесса грузили и увязывали в мар-ку по девять лесин. Груз тащила пара рабочих лошадей.
      Афанасию в этом деле помогали ещё два зя-тя Василия Григорьевича: Пётр Фирулёв, да Ми-хаил Воронов. Лесины вывозили на двор Кок-шаровых и складывали в «ко;стры». Завершили в две недели. Жили временно у соседской тётки Матрёны. Еду для строителей готовила Марфу-ша. Раз в неделю приезжал тесть, помогая деньгами и советами.
      Как только стало пригревать солнышко и по-являться первые проталины, артель Терентия Путилова, получив «заручные» приступила к рубке подклета из лиственницы. Вместо Прош-ки Сапрыгина теперь в ней работал Сашка Ер-маков, тоже молодой парень. Да ещё два плот-ника: Дьяков Иван, да Шамотайлов Ермолай. Им по виду было уже за сорок лет. По ходу дела Терентий обучал Афанасия премудростям древоделов:
      - Первым делом поставлю тя на окоривание. Бери вон скобель, накатывай лесину на два бревна, штобы удобне;й крутить её, да и окори-вай с комля. С дюжину за день сделашь – хоро-шо.
      - Дядя Терентий, а откуда слово-то пошло – плотник?
      - Дык брёвна-то меж собой сплачивают, ко-гда венец рубят, вот значит и плотничают.
      Между делом Афанасий подсматривал за плотниками, как они вырубают пазы. Видя ин-терес парня к такой работе, Терентий подозвал его и показал, как надо вырубать замки венцов клети.
      - Учись, паря. Небось, в жисти-то пригодится. Гляди вот в оба глаза-то.
      И Терентий Путилов показал на бревне, как надо тёслом вырубать замок в чашку в остаток и делать паз. Работая, он объяснял, что да как, и философствовал:
      - Для надёжи бревно в венец чашей-то и па-зом вниз переворачивают, да на нижнее бревно и укладывают. Тута перво дело точность. Каждо бревно надо готовить ко встрече с соседями. Должно садиться в срубе без зазора, словно друг в дружку врастать. Вот венец-то и получит-ся. А венец-то делу начало. Сколь бревён не станет в сруб – все они друг от дружки-то и за-висят. Деды наши, да прадеды нам энту науку передали, опыт значит. Слово-то опыт об двух смыслах. Он – твоё наследство и твоё што-то новое. Здеся, на стройке-то как в лесу. Быдто сама природа продолжатся. А ты тока помогашь дереву высказаться. Быдто слышишь его. Один с тебя спрос – чистота работы. А чистота работы – чистота душы. Старайся завсегда делать хорошо, а плохо-то само получится. Ежель зло на душе – ничё не получится. Лучше уходи в сторону.  Работа правду скажет. Штобы когда ты ни строил и ни делал – правда она завсегда одна – работа на совесть. Штоб в каждом деле – красота и радость, чистота и польза была. Красота в согласии. Скажешь спасибо – спасибо и услы-шишь.
      Не дожидаясь, когда снег окончательно рас-тает, начали отогревать землю кострами. По-том, сделав разметку водяным уровнем и са;женью, начали ручным буром бурить землю в шести местах для «стульев» из лиственницы, которые в прошлый ещё год подготовил Афана-сий. В пробуренные ямы подсыпали бут. Под каждый «стул» положили по гривеннику. По центру будущей избы вкопали верхушку, сре-занную от ёлки, и повесили на неё иконку Ни-колая чудотворца.
      - Это паря «мировое дерево». Корни – про-шлое, ствол - настоящее, ветки – будущее, - по-
яснил Терентий.
      - Дык, а чё оно останется што-ли.
      - Пока под крышу не подведём, так и должно; стоять.
      Отпраздновали это событие, получив «за-кладочные». На следующий день приступили к сборке подклети, чередуя комли с вершинами. Сначала собрали без перекладывания мхом. Подогнали потёсом и отметили брёвна. Затем, уже на «стулья» собрали подклеть, переклады-вая мхом. Работали, когда позволяла погода. От гнуса и комаров спасались дымокуром из старых шишек. Верхний венец выкладывали из сосны. Лиственницы не хватило, так как самую большую и тяжёлую оставили для «охлупня». Подклеть в пять венцов собрали за пару дней. Врубили в верхний венец подклети плахи для устройства пола. Также с подгонкой собрали сруб клети. Потом наступила пасхальная неде-ля. Работать было грех. Отдыхали.
      Через неделю Афанасий со своей стороны, а Василий Григорьевич со своей объявили «по-мочь», по другому «толоку». Принцип был та-кой: «кто на помочь звал, тот и сам иди». Подъ-ехали родственники с обеих сторон. С некото-рыми мужиками приехали их жёны. Их обязан-ность была кормить «помочь». За день собрали на подклети сруб клети. Мох подтаскивали и подавали наверх ребятишки.
      Прибывшая через день путиловская артель  изъяну в работе «помочи» не обнаружила.
      - Ну, паря, таперича  само сложно начинатся. Надобны ёлки на «курицы» да осины на «пото-ки». Ты, небось, запомнил, где приметили с Прошкой-то.
      - Помню дядя Терентий.
      - Ну вот с Иваном-то и доставьте.
      Потом добавил:
      - А мы будем доски колоть*. Вон матерьяла-то скока ищо.
*считалось, что пилёные доски недолговечны. В тор-це бревна и по всей длине намечали зарубы, вгоняли в них клинья и раскалывали. Потом потёсом – топором с широким овальным лезвием вытёсывали широкие доски – «тесницы». Процесс происходил  даже быст-рее, чем распиловка и не требовал двоих работников. Отсюда и термин – крыть тёсом.      
      Тем же путём, через Фирули, переправив-шись на левый берег, быстро нашли рощу мо-лодых, в пять саженей, ёлок, растущих на бере-гу старицы.  Половодье закончилось, и вода из старицы вытекала по ручью в реку. Прежде чем срубить, надо было каждую ёлку подкопать, чтобы увидеть среди расходящихся в разные стороны от комля корней, самый толстый. Остальные обрубали, а тот – толстый подкапы-вали и потом обрубали в том месте, где он утончался. Иван Дьяков, отвечая на вопросы Афанасия, объяснил, почему именно так надо делать.
      - Вишь, паря, ёлка-то на изгиб лучше, чем сосна. Вот её-то под кровлю и мастырят, штоб прогибалась под тяжестью. А снег-то с неё будет быстрей сходит. Видал, наверно, как снег ёлка-то сбрасыват. Сначала гнётся, гнётся, а потом распрямлятся, и всё с неё слетат. А из самого толстого корня «курицу»
вырезают, в которую потом ляжет «поток» - жё-лоб из осины вырезанный. Энто у нас так принято строить-то было, на Вятке. Вот мы так и собирам избы-то.
      Отобрав и вырубив таким образом одинна-дцать ёлок, обрубили ветки. Потом скатили их в старицу. Там, стоя в воде, связали брёвна в марку и отбуксировали по ручью в реку. Потом, привязав марку стволов к лодке, по течению приплыли уже затемно в Кокшарово. Привязав лесины к вбитому в берег колу, Афанасий с Иваном начали подниматься по крутизне. Уже подходя к огороду Кокшаровых, услышали в тишине негромкий разговор нескольких людей.
      - Ну, давай Кирюха, чё телишься-то. Поджи-гай.
      Послышались звуки ударов чем-то по метал-лу.
      - Хотят мою стройку сжечь, - промелькнула мысль. И Афанасий, не мешкая, выхватив из-за пояса топор, рванулся к поджигателям. За ним, матерясь и крича, побежал Дьяков Иван тоже с топором наперевес.
      - А, сучий потрох! Дёру, дёру! - Выругался обладатель того-же голоса.
     Но путь поджигателям со стороны реки был отрезан. А на крики Ивана со стороны ворот уже раздался топот выбежавших от тётки Матрёны Терентия и Ермолая с горящей керосиновой лампой. Три тёмных силуэта бросились к амбару и успели там закрыться изнутри.
      - Ну, паря, деться им некуда. Попались, - сказал Путилов.
      Афанасий побежал к бане и достал из под веников спрятанную отцовскую берданку. Быстро зарядил её и прибежал снова к амбару.
      - А ну, выходи! Щас палить начну! - Прокри-чал он и, выстрелив в воздух, опять зарядил ру-жьё.
      На шум прибежала Марфуша и тётка Матрё-на.
      - Бегите к соседям, да пусть всю деревню подымают. - Сказал Терентий.
      Вскоре возле амбара скопилась большая толпа. Люди прибежали с топорами, вилами, в общем, кто с чем. Раздавались крики:
      - Щас двери то сымем. Деваться вам некуда. Амбар-то крепкий. Ищо дядька Пахом строил. Лучше выходите.
      Видимо поняв, что положение их безвыход-но, поджигатели, отодвинув внутренний засов, вышли из амбара и встали на колени перед толпой взбешённых людей. Афанасий, посветив на лица, сразу признал их. Это были
давние его недоброжелатели – Федька, Кирьян и Демьян Черепковы из Иксы. Бабы накинулись на поджигателй. Тётка Матрёна, видать, как мешала кашу половником, так с ним и выбе-жавшая, разъярилась и в запале стала этим оружием бить, куда попало, по парням. Другие соседки тоже не отставали.  Некоторые мужики, поддавшись на скорую расправу с поджигате-лями, присоединились к бабам. Терентий Пути-лов, поняв, что криками толпу не успокоишь, выхватил берданку из рук оцепеневшего Афа-насия и, выстрелив в воздух, зычно крикнул:
      - А ну, разойдись. Судить их будем.
      Толпа отхлынула. Побитые, окровавленные, черепковские уже лежали на земле.
      - Вяжи их, хлопцы! - снова крикнул Терентий.
      - А ты, Афанасий, скачи в Таборы; за десят-ским, да сотским*.

*десятские, сотские – выборные на 3 или 5 лет от десяти и от ста дворов, исполняющие полицейские функции.
     - Погоди, дядя Терентий. Они же меня хотели спалить, да не успели. Бог-то, видать, на моей стороне. Дай-ка я поговорю сначала с Федькой.
      Афанасий подумал, что если сынов Черепко-вых засудят, и не дай бог отправят на каторгу, старики останутся одни. Однако, Федька разго-варивать не захотел.  Связанных Черепковых заперли в погребе и приставили до утра охрану из числа добровольцев. Утром Афанасий с Те-рентием съездили в Таборы; к волостному стар-шине. Обратно вернулись быстро. За ними еха-ли десятский – дядька Баженов и сотский – Дроздов Фёдор. Они увезли неудачливых под-жигателей для проведения дознания.
        Почистив низ сруба от горючего материала – веток, щепок, артель продолжила работу. А Афанасий с Иваном с помощью лошади по кличке Ромашка, из Марфушиного приданного, притащили ёлки к месту стройки.  Ермолай Ша-мотайлов начал вырезать «курицы» из ёлок. Через пару дней приступили к кровле. Врезали в верхний венец матицу и подстропильники. Вывели под углом по фасаду и тылу «самцы». В верхи «самцов» врезали слёги, а уже на них – «курицы». Внутреннюю стену выстроили так, чтобы часть печи с шестком осталась с тыльной стороны избы, а свод с гобчиком в горницу. Са-му печь и под не трогали, а строили вокруг неё. Установили «курицы», а на них врезали слёги для тёса. Потоки вытесали из осин, которые в пла;внике выловил в прошлом году Афанасий. Покрыли тёсом кровлю. Тёс сверху укрепили о;лупнем – коньком, а снизу в упор в потоки.
      Артели Василий Григорьевич заплатил 872 рубля. Осталось врезать окна, дверь и пол настлать. Готовая оконная рама продавалась за 50 рублей. А у тестя от реализации золотых мо-нет осталось всего 127 рублей.
Страда
      Наступил Николин день*. Приспело время весенне-полевых работ. Как говорится, весной не посеешь, осенью не пожнёшь, зиму голодать будешь.  Земельный пай, доставшийся Афана-
*Николин день летний – 9 по старому стилю, 22 мая по новому стилю.


сию от отца был в шесть десятин*. Уже 4 года, как умер Пахом, земля стояла под парами. Афанасий вспахал плугом треть земельного надела, заборонил и засеял ячменём, овсом, гречихой, льном, коноплёй и горохом. С семенами помог Василий Григорьевич. Марфуша занималась огородом. Посадила картошку, капусту, свёклу, репу. Временно жили в бане. Завели кур. Трудились не покладая рук. Но всё было в радость. По утрам шли на реку купаться. Там же на мостках Марфуша стирала и полоскала одежду и бельё. По вечерам, сидя на скамейке у ворот, смотрели на закат.
      Приезжал десятский – дядька Баженов из Таборо;в - забирал Афанасия на дознание по по-пытке поджога. Черепковские сидели в «тём-ной».
    Чинил дознание  уездный полицейский. Бу-магу вёл писарь. Процедура длилась весь день. По результатам было определено отправить всех черепковских к мировому судье в уезд в го-
род Туринск.
*десятина – 109,25 соток или 1,09 гектара.
      Потом Афанасий узнал, что Демьяна, самого младшего, но как выяснилось главного под-стрекателя и дерзкого на язык, посадили на полгода в тюрьму в Екатеринбурге. Федьку же и Кирьяна отправили на казённые работы на три месяца на строительство медеплавильного завода на ру;днике в Гумёшках.
      После посевов Афанасий самостоятельно за-канчивал постройку избы. Сначала прорубил вход в сруб. Вход занавешивал рядном. Потом сбивал пол. Сначала чёрный – горбылями вверх и поперёк входа. Потом на него, вдоль входа, настилал тёсаные плахи, которые он отобрал из кедрового пла;вника. Затем сделал лестницу в подклеть около входа. Марфуша, как могла, ему помогала.
        С Петрова; дня начался сенокос. Деревен-ская молодёжь воспринимала это событие как праздник. Лето. Тёплые ночи. Купание после дневного зноя.         Благоухание трав и луговых ягод. На сенокос собралась вся деревня одним
станом. Каждая семья ставила шалаш и жила в нём до окончания сенокоса. Угодья деревни Кокшарово располагались на заливных лугах около ручья. На семью приходилось от пяти до семи десятин. В одну из ночей Марфуша шёпо-том открылась Афанасию, что она понесла уж как пару месяцев. Они проговорили до рассве-та. Обсуждали это событие. Строили планы дальнейшей жизни.
      Вскоре после Ильина дня начали уборку зерновых. Опять всей деревней. Жали вручную, серпом – «левой набирали, правой срезали». Вязали снопы, составляли их в суслоны. Зерно сушили в овинах, которые обогревались печа-ми. Также для просушки раздавали по домам. Работали с утра до вечера и от мала до велика, всеми семьями, кроме грудных младенцев да древних стариков и старух. Поэтому и называл-ся этот период – страда, от слова страдать. Об-молачивали зерно цепами. Перемалывали чаще всего ручными жерновами, так как везти на мельницу и там молоть было накладно. Лён и коноплю молотили, стелили, сушили в банях, затем бабы пряли, крутили и ткали на кроснах. Цветные нитки получали, окрашивая отварами коры дуба, ольхи, сосны, черёмухи. Из ткани шили одежду и на;божники – покрывала и полотенца для икон. Из конопляных ниток ткали мешковину. В общем, жили на самообеспечении. В сентябре посеяли озимую рожь. Потом собрали урожай овощей с огорода. По окончании вывозили навоз на поля. Все эти работы были знакомы с малолетства и Афанасию, и Марфуше. Они с этим хорошо справлялись, а там, где возникали затруднения, просили о помощи родню и земляков. Никто не отказывал, так как знали, что и им в случае чего не откажут. Была взаимовыручка.
      С наступлением холодов Афанасий отвёз бе-ременную Марфушу в  родительский дом, а сам продолжал достраивать  хозяйство. Через два, три дня наведывался в Иксу. Марфуша помогала по дому: пряла, ткала, шила одежду. Афанасий на обратном пути охотился на отлетающих на юг уток.
      Как-то уже по первой пороше Афанасий ре-шил посетить могилу деда Евсея. Подходя к па-мятному месту, услышал собачий скулёж. По-думалось:
      - Наверняка, это Жулька. Значит, и старый вогул здесь.
      Дымка с верхушки чума не было. Жулька, почуяв человека, скулить перестала, а увидев Афанасия, вроде как и не признала его, а начала на него рычать.
      - Жулька, Жулька. А где Уля-ики? - спросил у собаки Афанасий.
      Заглянув в чум, увидел страшную картину. В чу;вале, прямо на потухших головёшках, лежал обгоревший труп старого вогула. То, что это труп, было понятно сразу. Запаха мёртвого тела почти не было. Видимо, умер с пару недель назад. Обойдя чум со всех сторон, Афанасий рассмотрел уже почти занесённые снегом вол-чьи следы. Присел на корточки перед собакой. Достал из заплечной берестяной  паёвы рыбный пирог, отломил кусок и дал его Жульке. Та не притронулась, только скалила зубы.
      - Охраняет старика ото всех. Ну, не бросать же тя на съедение волкам, - подумал Афанасий.
      Подтолкнул вкусно пахнущий кусок ближе к собаке, и, пока та с опаской, кося на человека глазом, всё же жадно ела, смастерил верёвоч-ную петлю. Изловчившись, накинул её на шею Жульке. Та заверещала, пытаясь вырваться. Афанасий подтащил упирающуюся собаку к упавшей лесине, на которой когда-то сидели они с Марфушей, и привязал к корневищу так, чтобы Жулька не смогла перегрызть верёвку.
      Потом сходил к сгоревшей избушке деда Ев-сея, нашёл там заступ и, вернувшись, начал ко-пать могилу рядом с дедовой. Под снегом зем-ля ещё не замёрзла.
      Афанасий знал вогульский ритуал погребе-ния умершего. Надо было изготовить помост. Положить тело на него. Подвесить помост с те-лом на деревьях. Вырубить столбики и подста-вить их под помост. А ещё надо, чтобы шаман, постучав в бубен, призвал нижний мир принять покойного. На всё это у Афанасия не было ни времени, ни возможностей. Поэтому он похо-ронил Уля-ики по русскому обычаю, прочитав, после того как закопал труп, молитву. Однако, перед тем как закопать, отрезал кусок обгорев-шей ткани с малицы и привязал к ветке священ-ного дерева.
      Афанасий привёз Жульку к себе домой, и кормил её, и гладил. Но как только он в очередной раз поехал в Иксу к Марфуше, собака отгрызла ремешок и убежала в лес, скорее всего опять к тому месту, могилам деда Евсея, Уля - ики и священному дереву вогулов.
      Уже когда легли снега, Афанасию удалось окончательно достроить избу, врезать окна, установить дверь. Всё необходимое под честное слово в долг, пообещав к весне рассчитаться, он взял в скобяной лавке Куренёва, у которого одно время работал. Опять начал гонять ямщину. Отвозил людей и почту по деревням округи.
       Рождество, Васильев день, Новый 1905 год Афанасий встречал вместе с Марфушей в Иксе. А на Крещение родилась девочка - окрестили Аграфеной.
      По весне семья вернулась в Кокшарово и начала обживать новый дом. А когда наступили тёплые дни, они подолгу вечерами сидели на новом крыльце и смотрели на закат. Впереди их ждала неизвестная, полная всяких неожиданностей жизнь.
      Что-то будет с Афанасием, Марфушей и их дочерью?      


Рецензии