Лина. Гл. 24-27

                24


       Нашему и без того мучительному примирению всегда кто-то мешал. Пользуясь моей ахиллесовой пятой обиды, меня поочередно захватывали в плен Софи, Люси, потом Лера, за ней снова Люси и, наконец, Ника. С тех пор как жена вернула себе мои суррогатные ласки, прошло шесть лет. За это время я построил дом, поменял три машины и заслужил черный пояс по притворству. И все же как ни был я увлечен другими особами, мой супружеский долг я отдавал пусть и без огонька, но регулярно и с процентами. Ну, и какие ко мне могут быть претензии?
       Летом в выходные мы выезжали в Голицыно, и когда мы с сыном сражались там под баскетбольным щитом, Лина стояла в стороне и с улыбкой за нами наблюдала. В тугих стройных джинсах, тесной полногрудой футболке, с гладкой, золотистой косой и тонкими руками она была похожа на молоденькую нетронутую девушку. Я поглядывал на нее и различал в себе низкую вибрацию того далекого куража, которым, мечтая ей понравиться, когда-то горел на площадке. После игры я наполнял округу запахом жареного мяса, а Лина готовила салаты и собирала на стол, и мы ужинали в крытой рифленым шоколадом беседке из осветленного соснового бруса. После этого мы с ней устраивались на берегу пруда и подобно добрым соседям вели вполне мирные разговоры. Над нами сгущалась синева неба, ее отсвет ложился на наши лица и на поверхность пруда. Вокруг высились золоченые купола янтарных сосен, наливался духотой сиреневый воздух, мелькал занятый своими исследовательскими делами сын, а мы, обнаружив его, как по команде сворачивали в его сторону головы, и я спрашивал: "Костен, как дела?", а Лина заботливо интересовалась: "Сынок, чаю не хочешь?" Сын исчезал, мы переглядывались, и становилось ясно, ради кого терпит она и притворяюсь я. Видимо, мы хорошо играли роль примерных родителей, потому что когда развод развел нас по разные стороны, для сына это стало полной неожиданностью.
       Тем временем терял силу свет, гасли дневные краски, вечер плескался в окна и мир готовился раствориться в темноте. Мы шли пить кофе, а после разбредались по тихим углам. Сумерки соединяли нас в гостиной, где моргал телевизор и соломенно щурился электрический свет. Устроившись в кресле, я читал поздние рассказы Брэдбери, а Лина с сыном, утонув в диване, смотрели телевизор. Уставший за день сын доверчиво припадал к материнскому плечу. Лина перебирала его волосы, гладила и целовала голову, а он замирал, осоловело уставившись на экран. Я тайком косился на их голубиные нежности, на шелковую, медовую головку жены, чьи губы льнули к голове сына, на ее узкую белую кисть, запутавшуюся в густых темных волосах нашего ребенка, и до боли в сердце желал, чтобы там была моя голова.
       Загнав сына в кровать, Лина шла изгонять из дома беспорядок. Звякала на кухне посуда, постукивали дверцы шкафов, переговаривались ящики столов и тумбочек, злобно шипела вода, щелкали языками двери, не находили себе места ее беспокойные легкие шаги. Я поднимался в спальную, ложился в кровать и продолжал чтение, ожидая, когда она явится. Она долго не появлялась - истово и тщательно готовила себя ко сну. Наконец приходила - в шелковом бежевом халате, с распущенными волосами и влажно-розовым от крема лицом. Скидывала вслед за халатом тонкую ночную рубашку и, сверкнув чистой, подтянутой наготой, забиралась под одеяло. Я продолжал читать - ровно столько, сколько нужно, чтобы усмирив нетерпение, не перебрать с равнодушием - после чего гасил светильник, ложился на спину и наблюдал, как под веками тает красновато-зеленая копия мира. Выдержав обстоятельную паузу, моя рука забиралась на затаившийся живот жены и ждала, как ее примут. Этакое вопрошание, предписанное негласным дипломатическим этикетом, отвечавшим за наше мирное сосуществование. Дело в том, что Лина с давних пор не принимала таблетки, и это устраивало нас обоих: ее - из-за невмешательства химии в жизнь, меня - потому что половину лунного месяца был избавлен от супружеского долга. Я давно уже не интересовался ее циклом и, услышав краткое "Нет", переворачивался на другой бок, также как при красноречивом молчании искал сырое подтверждение ее готовности.
       Каждый раз я говорил себе: "Сегодня я не буду об этом думать", и каждый раз, слившись с ней, становился жертвой моего безжалостного, злопамятного воображения. Омерзительнейшее ощущение, что я - тот самый ее мужчина, превращало любовный акт в пытку, а меня - в жалкого и несчастного свидетеля их остервенелой случки. Сжимая зубы, я торопил финал, после чего откидывался на подушку, и садистский союз памяти и воображения подсовывал мне одно из равноправных продолжений ее грехопадения, где она, переполненная медвежьей спермой, затихала, укрощенная, а затем просила прощения, нежно жалела его укушенную губу и отдавалась блаженной неге долгожданного воссоединения. Что значит, невозможно? Очень даже возможно! Мне ли не знать, как это бывает! Ведь не помешали же неземные удовольствия Софи и Люси вернуться на землю, к мужьям! Вернулась бы и она. Спала бы со мной, а думала о нем, стонала бы подо мной, а воображала его. Глупая чувствительная курица! У нее даже не хватило мозгов скрыть от меня свой блуд! Жили бы сейчас не хуже других и воспитывали бы сына и дочь. И что с того, что дочь была бы на меня не похожа? Мы непременно нашли бы этому разумное объяснение!
        В субботу четырнадцатого апреля мы с помпой и грохотом отметили мое сорокалетие. Собрали в ресторане человек тридцать, напоили их, накормили и пустили пыль в глаза. Поблескивая бриллиантами, которые я с некоторых пор перестал для нее жалеть, и сияя строгой, благородной красотой, Лина была пронзительно светла и хороша. Я вдруг обнаружил рядом с собой невообразимо прелестную женщину, чье царственное, подчеркнутое вежливым радушием достоинство заставляло смотреть на нее, как на самый драгоценный и обворожительный актив в имуществе преуспевающего банкира. Что с ней случилось? Откуда в ней эта гордая, незнакомая независимость, и о чем молчит ее натянутый, отрешенный взгляд?
Мы встречали гостей у входа в банкетный зал, и все мужчины при виде Лины растерянно улыбались, а я украдкой посматривал на нее и раздувался от гордости. Она подарила мне дорогие швейцарские часы (видимо, с намеком на то, что наше супружеское время истекло) и весь вечер была со мной умеренно мила. Я добросовестно ухаживал за ней, и мое угодничество вовсе не было частью моего притворства.
       Домой вернулись за полночь. Сын был предусмотрительно отправлен к теще, и нарядная, невыносимо желанная Лина принялась бродить по квартире, словно не зная, на кого обратить свои чары. 
       "Все нормально?" - спросил я, подходя к ней и собираясь сделать то, о чем мечтал весь вечер.
       "Да" - вскинула она на меня чужие, усталые глаза.
       "Ты сегодня бесподобна!" - подхватил я ее, изумленную, на руки и, отклоняя слабые протесты живыми, неподдельными поцелуями, отнес в спальную. Уложив на кровать, захотел ее раздеть, но она села, натянула подол на колени и, не глядя на меня, сказала невыразительным голосом:
       "Я сама. Сходи пока в ванную"
       Я направился в ванную, а возвратившись, нашел ее под одеялом. Она лежала, закрыв глаза и отвернув лицо. Присоединившись к ней, я трепетно и старательно обласкал ее, после чего овладел ею с давно забытым жаром. Во время моей премьеры Лина не издала ни звука. Ни стонов, ни аплодисментов. Опершись на локти, я вглядывался в ее непривычно близкое лицо и видел, как хмурится тонкая переносица и подрагивают в ожидании прозрения кончики ресниц. Перед тем как покинуть авансцену любви, я неожиданно для себя поцеловал жену в мягкие, безвольные губы. Нет, это было не прощение, а признание за матерью моего ребенка выдающихся женских качеств. Она открыла глаза и посмотрела на меня с равнодушным удивлением. Я ждал от нее иероглифов благодарности, но она встала и ушла в ванную. Когда вернулась, я намекнул, что не прочь продолжить мой бенефис, но она, сославшись на усталость, затихла на своей половине.
       Как жаль, что я не мог сообщить ей о моей нежданной радости: после двенадцати лет совместного заточения мой черный человек со спущенными штанами неожиданно исчез, и камера вновь принадлежала мне!


                25


       Все воскресенье я был с Линой покладист и предупредителен, она же отвечала скупо и сухо. Ночь подтвердила пропажу сокамерника и наполнила меня шипучим воодушевлением. Вечером в понедельник я со всем моим отцовским рвением обсуждал с сыном его школьные дела. В моем громком, добродушном голосе слышалось неприкрытое приглашение жене принять участие в нашем разговоре, но у нее нашлись дела поважнее. Во вторник перед сном я попытался всучить ей мое желание, но она сказала: "Завтра" и отвернулась. А жаль: мне так хотелось поделиться с ней моим долгожданным, радостным одиночеством. Я решил, что сделаю это при первом же удобном случае, но не успел: утром во время завтрака она вдруг сказала:
       "Я от тебя ухожу"
       "Что?!!" - едва не подавился я.
       "Я ухожу" - глядела она на меня безо всякого выражения.
       "Как?! Куда?! Почему?!" - опешил я.
       "К родителям. Костик будет жить со мной"
       "Ты что, с ума сошла?!" - вытаращил я глаза.
       "Давай не будем..." - устало обронила она.
       "У тебя что, другой мужчина?" - выговорил я, чувствуя, как от страха холодеет живот.
       "Нет"
       "Тогда почему?!"
       Она посмотрела на меня пронзительным взглядом, словно рассчитывая, что я прочитаю там ответ и, убедившись в моей полной безграмотности, сказала:
       "Скажем так: я устала чувствовать себя виноватой и хочу пожить одна"
       С четверть минуты я усваивал сказанное, не усвоил и спросил:
       "Ты что, хочешь развестись?"
       "Пока нет"
       "Тогда что?!"
       "Я же сказала: хочу пожить одна! А дальше видно будет" - раздраженно кинула она.
       Я вскочил и заходил по кухне. Вот и случилось то, что должно было случиться: ее терпение не выдержало груза моего тягостного равнодушия и лопнуло! Ну, и что мне теперь делать? 
       "Хорошо. Живите здесь, а я уеду в Голицыно" - постановил я.
       "Нет, я буду жить у родителей. Вещи я соберу, и ты их вечером привезешь"
       Я отошел к окну и, обратив в него невидящий взгляд, молча стоял там, взбаламученный до самого дна. 
       "Надеюсь, я смогу к вам приходить, чтобы видеть сына" - сказал я, обернувшись.
       "Да. Только сначала позвони"
       Не глядя на нее, я молча собрался и вышел, хлопнув дверью.
       "Ну, и черт с тобой. И черт с тобой! И черт с тобой!! Слышишь - черт с тобой!!! Дура! Дура!! Дура!!!!.." - оставшись один, дал я волю чувствам.
       Конечно, я впал в ступор, отупел, поглупел, подурнел, постарел, и приехав на работу, вместо того чтобы идти в офис, пошел бродить по окрестным улицам, где никого не замечая, яростно спорил с женой по поводу ее дурацкого поступка.
       "Ну подожди, ну прошу тебя, ну дай мне время! Мне нужно время! Совсем немного! - надрывался я. - Ведь я тебя люблю! Очень люблю! Если бы не любил, давно бы разошелся! Да, сын, да, он, но главное - ты! Из-за тебя я мучился все это время, тебя я любил и проклинал! Ну, не уходи, прошу тебя! Ну, прошу, слышишь... Ну, пожалуйста..." 
       Попав, наконец, в офис, я мобилизовался. Ника с понедельника числилась в декрете, и вместо нее уже суетилась новая секретарша. Не девушка, а серое вещество без цвета и запаха. Я намеренно выбрал самую некрасивую, чтобы Ника не думала, что я сплю со всеми подряд. Кое-как дожив до вечера, я забежал домой, снес в машину собранные у порога вещи и поехал к Лине. Насмешливая судьба: если двенадцать лет назад я увозил свои вещи от Лины, то теперь вещи Лины уезжали от меня. Приехав, я поднялся к ней с пустыми руками и позвонил. Открывшая дверь теща засуетилась и кинулась меня обхаживать. Я спросил, где Лина, и мне выразительно показали глазами на дверь нашей комнаты. Я вошел и прикрыл за собой дверь. Одетая Лина лежала на кровати, закинув локоть на глаза. При моем появлении она убрала руку, но увидев меня, вернула ее на место.
       "Привет!" - жалко улыбнулся я, опускаясь на кровать рядом с ней.
       Молчание.
       "Как ты?"
       Молчание.
       "Поехали домой, а?" - заботливо предложил я.
       "Ты вещи привез?" - прозвучало из-под руки.
       "Привез..."
       "Спасибо. А теперь уходи..."
       "Линочка..." - пробормотал я. Она всхлипнула. Я попытался взять ее руку, но она вырвала ее у меня и, сморщившись, протяжно и тоненько заплакала.
       "Ну прости меня, ну прости..." - бормотал я.
       "Уходи, уходи, уходи, уходи!!.." - с нарастающим отчаянием выталкивала она сквозь слезы. Я сидел, пришибленный незнакомым бессилием, и с ужасом заглядывал в пропасть, которая разверзлась между нами за те несколько часов, что мы не виделись. Я чувствовал, что вторгся на теперь уже чужую для меня территорию и что еще немного и огненный шквал истерики обрушится на меня и уничтожит те крохи дипломатических отношений, которые между нами еще оставались. А дальше будет столетняя война. Я встал и тихо вышел.
       Мы с сыном спустились за вещами, и внизу он очень серьезно спросил:
       "Вы что, теперь разведетесь?"
       "Нет. Просто мама хочет пожить одна. С тобой. Но ты можешь жить у меня"
       "Нет, я буду жить с мамой" - глядя на меня моими цыганскими глазами, поджал пухлые материнские губы сын.
       "Имей в виду, что ты можешь приходить ко мне в любое время, ключи у вас есть. И уж конечно мы все вместе будем ездить в Голицыно!"
       "Мама сказала, что это она виновата. Пап, а в чем она виновата?" - спросил четырнадцатилетний сын.
       "Мама ни в чем не виновата, во всем виноват я! Понял?" - строго и внушительно ответил я.
       Кажется, уместнее всего было бы кинуться за утешением к Нике. Ведь именно в ее собственность по закону о любовном наследстве я отныне переходил. Именно ей предстояло распорядиться моей особой, и каким образом она это сделает, нетрудно было догадаться. То-то она обрадуется! Вместо этого я поехал домой, извлек из моих запасов бутылку виски - сакральное шотландское пойло, с которым на Руси с некоторых пор принято общаться и в горе, и в радости - и предался бездонному пьянству. Да, я был неоригинален, но истинное самоутешение ищет не оригинальности, а надежного забвения. Опрокинув в себя полстакана желтоватой, как касторка жидкости, я достал из стола альбом с фотографиями и собрался, как делал это не раз, отправиться в далекое сентиментальное путешествие - туда, где остались я и малютка сын, он же и Лина, я, Лина и бессмысленный сыновний взгляд, я и Лина, Лина и я, Лина, я, Лина и снова Лина. Бессмертные, непобедимые, неподкупные, неразлучные, с честными глазами и чистой совестью. Да мы ли это?!
       Помедлив, я отложил альбом в сторону. Кого я там увижу? Гордую оступившуюся красавицу, что не в силах терпеть молчаливое презрение, взбунтовалась и совершила побег? Мрачного несговорчивого себя, не сумевшего этот побег предотвратить? Мое будущее? Да оно и без того яснее ясного! Меня ждет не просто сепаратизм, а потеря влияния, грозящая утратой лакомой территории. А такая территория долго ничьей быть не может. Ее стремлением обрести независимость воспользуется первый попавшийся проходимец, и вот тогда ее пресловутая измена покажется мне детской шалостью по сравнению с теми оргиями, которым она, сорвавшись с цепи, предастся! Чужие губы перепишут историю ее тела, чужие руки будут лапать ее фарфоровую грудь, раздвигать бледно-розовые коленки, а чужое оттопыренное вожделение возведет между нами непреодолимый частокол похотливых соитий! Такое угрюмое будущее не залить никаким количеством виски! В панике я выпил еще полстакана, схватил телефон и позвонил туда, откуда меня сегодня выставили. Ответила теща.
       "Как она?" - заторопился я.
       "Также, - ответила теща. - Ты мне скажи, что у вас случилось?"
       "Ничего! Ей-богу, ничего! А что она говорит?"
       "Ничего не говорит"
       "Дайте мне с ней поговорить!"
       Теща положила трубку и зашаркала в направлении комнаты. Я представил, как она подходит к двери, открывает ее, сообщает дочери, что звонит ее любимый муж и хочет с ней говорить. Лина отвечает, что сейчас подойдет, о чем теща, шаркая в обратном направлении, торопится мне сообщить. Теща взяла трубку и наполнила ее смущенным дыханием.
       "Юрочка, извини, она не хочет с тобой говорить..." - услышал я.
       "Ясно. Спокойной ночи, Наталья Григорьевна"- сказал я, положил трубку, после чего дошел до пианино, опустился на стул и открыл крышку...
       Она взяла трубку только на пятый день.
       "Послушай, - минуя приветствия, заторопился я. - Прошу тебя только об одном: не торопись заводить мужика, хорошо?"
       "Все?" 
       "Все!" - сказал я и услышал многоточие коротких гудков.


                26


       На следующий день я был у Ники. Пройдя на кухню, где она собиралась меня кормить и сопровождая ненатурально бодрый голос жалкой улыбкой, я объявил:
       "Представляешь, от меня жена ушла!"
       Застыв на месте, Ника обратила на меня изумленное лицо. Надо отдать ей должное - изумление ее переросло не в радость, а в растерянное сочувствие.
       "Бедненький мой! - подошла и обняла она меня. - Она что-то узнала о нас?"
       "Нет"
       "Тогда почему? Другой мужчина?"
       "Думаю, нет"
       "Тогда почему?"
       "Ума не приложу..."
       Ника ходила по квартире в длинной рубашке и халате, и полы его были подобны полураздвинутым половинкам занавеса, открывающим мелкоцветную авансцену живота. Она передвигалась без прежней своей легкости, иногда держалась за поясницу, а присаживаясь, улыбалась, словно прося ее извинить. Мы поужинали и устроились на диване. Ника легла на спину, положила мне голову на колени и велела:
       "Рассказывай!"
       Я помялся и начал:
       "В общем, в свое время у нас случилась такая история..."
       После чего рассказал об измене жены в ее официальной версии. Я карабкался на вершину правды, то и дело поскальзываясь на интимных подробностях, которые невозможно было миновать, ибо измена есть сдача в аренду без нашего ведома принадлежащего нам женского тела. Оскорбленное чувство собственника, вынужденное проживание с оскверненным телом и унизительное пользование им и было сутью моих мучений. Начав подчеркнуто равнодушно, я увлекся и, добравшись до вершины, ощутил внутри себя гулкую пустоту. Переживания последних двенадцати лет моей жизни были извлечены наружу, сформулированы и вручены высокому суду. Оставалось дождаться приговора. Помолчав, Ника сказала:
       "Странно. Я вроде радоваться должна, а мне грустно..."
       Я ждал, но она молчала.
       "Пойдем спать" - наконец сказала она, и мы с ней впервые встретили ночь, как муж и жена. Я прижался к ее спине и, уткнувшись носом в гладкие волосы, гладил ее тугой живот.
       "Как она?"
       "Толкается! - улыбнулась в темноте Ника и предложила: - Если хочешь, покачай нас..."
       "Нет, нет! Я все время боюсь, что ей не понравится..."
       "Я ведь уже говорила - если понравится мне, понравится и ей..." - пробормотала Ника, и я, не меняя положения, осторожно принялся качать дочкину колыбель. Закинув руку мне за голову и тихо постанывая, Ника нервно и беспорядочно ворошила мои волосы.
       "Не бойся, не бойся..." - бормотала она и вдруг рука ее вцепилась в мои волосы и замерла. Вслед за ней сомлел и я. Повозившись под одеялом, Ника повернулась ко мне, поцеловала, сказала: "Спасибо, папочка!" и взяла меня за руку.
       "Знаешь, мне кажется, твоей жене и в самом деле нужно отдохнуть. - начала она. - Во всяком случае, я бы на ее месте так и поступила, потому что очень хорошо ее понимаю. А вернется она к тебе или нет - зависит от тебя. Как я поняла, двенадцать лет она была тебе верна. Достаточно ли этого срока, чтобы простить измену? Не знаю, тут нет срока давности. К тому же вы, мужчины, совсем другие. Вот я бы ради ребенка простила, но любить, как прежде уже не смогла бы. С другой стороны, ты же изменяешь мне с женой, а я, дура пузатая, все равно тебя люблю и даже прошу за нее!"
       "Если я ее прощу, я не смогу быть с тобой"
       "Да, верно, - подумав, ответила Ника. - Тогда не прощай"
       Она так и заснула в моих объятиях, и мне вдруг пришло в голову, что Лина заставила меня искать на стороне одно из самых сокровенных и сладчайших достояний любви - голубиную негу сонных объятий. Чудовищная несправедливость, не правда ли? И что, опять я виноват?
       Днем позвонил сын и сообщил, что звонил мне в одиннадцать вечера, но меня не было дома.
       "Я был в Голицыно..." - поспешил ответить я.
       С тех пор так и повелось: если в одиннадцать вечера меня нет дома, значит, я в Голицыно. Что поделаешь - ложь есть один из самых верных и древних способов выживания. А вы что, хотите, чтобы жена узнала, где я ночую и завела себе любовника? Извольте-ка лучше взглянуть на печальную хронику ее мерлезонского реванша. Не хроника, а дневник ненависти!   
       Апрель 2001 года.
       Меня не хотят видеть, со мной не желают говорить. Наши отношения напоминают остывающую кровать. Чтобы не дать повода к ответным действиям, я чаще чем надо ночую дома и отвечаю на поздние звонки сына. Если меня нет, он звонит мне на трубку, и я из объятий Ники отвечаю, что я в Голицыно. Этот четырнадцатилетний амур вовсю старается нас помирить. Он сообщает мне, что ему в течение дня сказала мама, какое у нее настроение и какие истории из нашей жизни она ему рассказывает.
       "Про меня что-нибудь спрашивает?" - интересуюсь я.
       "Нет. Пап, а ты летом будешь с нами жить в Голицыно?"
       "Ну, до лета еще далеко... Надеюсь, вы к тому времени вернетесь..."
       Май 2001 года.
       Беспокойство мое растет. Истек срок превентивной изоляции, призванной напугать и образумить, и стало ясно, что намерения жены простираются дальше - вплоть до развода. Но как я могу повлиять на нее, если меня даже не пускают на порог?! Ну да, через неделю я согласно уговору позвонил и сказал, что хочу видеть сына. Мне ответили, что подниматься в квартиру не следует, и что сын спустится вниз. На следующее утро я подкараулил жену на выходе из подъезда, но мне сказали на ходу: "Не делай этого больше!" и ушли, не оборачиваясь. Ах, вот как! Насильнику она не отказала, а со мной, невиновным, не хочет говорить?! Я начинаю чувствовать, как во мне зарождается тихая праведная злость. 
       Сын по-прежнему освещает мне внутреннюю обстановку, и выходит, что у его мамы неистощимый запас семейных историй. Я тоже мог бы ему кое-что рассказать, но зачем? Чтобы закатить глаза и простонать: "Господи, неужели моя жизнь была когда-то так светла и непорочна?"
       Июнь 2001 года.
       Наконец-то обо мне вспомнили! Собственно говоря, я этого ждал: Голицыно не объедешь! Мне позвонили и сказали:
       "Надеюсь, ты позволишь сыну и папе с мамой провести с тобой лето в Голицыно"
       "Это твой дом, и ты можешь пускать туда кого угодно. Я вас не потревожу" - с мужественной печалью ответил я.
       "Спасибо" - сказали мне и положили трубку.
       Девятого июня я на своем джипе отвез их на дачу.
       "Может, пообедаешь с сыном?" - поджав губы, спросила меня незнакомая, строгая красавица. Подавив мучительное желание обнять ее и утопить в искупительных слезах, я отказался и уехал. Тем более что предфинальное положение Ники требовало моего неусыпного внимания. Теперь вместе с ней жила ее мать, и я, побыв у нее, пожалев и подбодрив, уезжал ночевать к себе, где меня и находил мобильник сына.
       И наконец двадцать девятого июня моя чудная, необыкновенная Ника родила мне красавицу дочку. Стоит ли говорить, какой благодарный золотой дождь и бурный поток признательных чувств я на нее излил!


                27


       Июль 2001 года.
       И там и сям все по-прежнему. В будние дни мы с женой живем своей трудовой жизнью, а ночью я сплю в холодной постели в пятнадцати минутах ходьбы от ее дома. Перед сном мое томимое бессильной тоской воображение вырывается на свободу и обнаруживает стонущую Лину в объятиях грубого волосатого мужика. На меня обрушивается шквал невыносимых подробностей вроде тонкой нахмуренной переносицы и подрагивающих кончиков ресниц, не говоря уже про частые ахающие стоны и мутные потеки на створках ее натруженной раковины. Я вскакиваю, мечусь по квартире и наполняю ее зубовным скрежетом. Неудивительно, что после таких видений я полночи не могу заснуть. 
       Утешение, да и то временное я нахожу рядом с дочкой и Никой, у которых бываю каждый вечер. Моя милая Ника обрела человеческий вид, расцвела и стала бессовестно хороша. Но с ней все еще живет ее добрая мать, что не мешает мне закрываться с молодой мамочкой в ванной, целовать ее, припадать к ее груди (господи, и как только моя дочь может этим питаться!), становиться на колени и жалеть ее израненное лоно.
       В Голицыно мне дорога по-прежнему заказана.
       Август 2001 года.
       Я ушел в отпуск и все дни провожу с Никой и дочкой. Мы много гуляем. Я гордо качу перед собой коляску, как катил ее когда-то с Линой. Рядом со мной, отливаясь свежей молочной белизной, плавно и доверчиво шествует влюбленная в меня мадонна (как шествовала когда-то рядом со мной Лина) и с тихой, небесной улыбкой взирает на мир. Дома я люблю наблюдать, как Ника склоняется над кроваткой, достает дочку и кормит ее, (как кормила когда-то сына Лина), а после, поцеловав в носик, укладывает обратно и задергивает белую вуаль занавесочки. Я люблю носить дочку на руках и смотреть, как она таращит на меня свои кукольные глазки, как их заволакивает сон, и как освобождаются от обиды тоненькие, крохотные губки.
       В хорошую погоду мы выезжаем за город, находим укромное место на берегу реки и расстилаем одеяло. Подходит время кормления, Ника скидывает бретельку купальника, оголяет набухшую, белоснежной голубизны грудь и, склонив голову, кормит дочку, а когда поднимает на меня глаза - радостно улыбается. Глядя на безгрешную соблазнительную мамочку, я спрашиваю себя, надолго ли меня хватит, если Голицыно и дальше будет держать меня в изгоях. Ведь рядом со мной восхитительная молодая женщина, для которой я, в отличие от других, есть самый лучший и безупречный мужчина на свете. Кончится тем, что я разведусь и женюсь на ней. В любом случае вторую измену жены я не вынесу. А в том, что измена зреет, сомнений у меня не было. 
       Мать Ники больше не ночует у нее, и двадцатого числа моя красавица впервые допускает меня до своих послеродовых прелестей. Наконец-то моему истомленному осязанию достается то, чем до сих пор наслаждались глаза. Ее новая редакция выше всяких похвал: обновленная кожа отзывается сливочной мягкостью и пенистым вкусом парного молока, колосистые волосы у корней благоухают спелым запахом плодородия, переполненные молочные железы источают терпкую амброзию, а коралловые губы пышной, разом повзрослевшей орхидеи влажны от медовых слез. Одна досада: на время кормления она не хочет принимать таблетки, и я, покинув плодоносные пределы, послушно корчусь в ее проворных руках, которыми она перехватывает мой трепещущий экстаз. 
       Как-то раз, избавив меня от очередной порции судорог, она поднесла руки к груди и принялась оглаживать одной другую, словно намыливая. Совершенно неуместное занятие для такого патетического момента, не правда ли? На что она смущенно призналась, что завладев моим семенем, втирает его в руки. "Еще теплые..." - покраснела она, и мне осталось только гадать, почему эта гадость (которая, отдадим ей должное, однажды превращается в бесценное мяукающее существо) водится во мне во множественном числе. Оказывается, тот невзрачный мутный осадок любовной реакции, который я по большей части не знал, куда пристроить, своими косметическими качествами превосходит все известные кремы мира! Удивившись в очередной раз неисповедимым глубинам женской натуры, я припомнил "Мастера и Маргариту" и выразил надежду, что моя любимая девочка не превратится в ведьму и не улетит к другому. 
       Пользуясь случаем, она поделилась со мной интимными подробностями, и я узнал, что о силе моего желания ей говорят, кроме всего прочего, нрав моего тюбика, градус его френезии и миллилитры моих излияний: иногда они ложатся на руки густым слоем, а иногда их хватает лишь на тонкую пленку. И вязкость их от случая к случаю разная. И она с удовольствием наносила бы мой крем на лицо, но это невозможно, так как я употребляю крепкие спиртные напитки, люблю острое и пью много кофе. И все это она может определить по "их" вкусу. Вот, например, сегодня: она розовым язычком взяла с руки мазок и причмокнула - горчит. Это значит, что я выпил несколько лишних чашек крепкого кофе. "Со мной ты так много его не пил, а без меня о тебе совершенно некому заботиться!" - вздохнула она. Возможно, она это придумала, чтобы как-то повлиять на меня, и это выглядело очень трогательно. Ну как я могу ее не любить?
       В конце месяца я привожу семью на зимние квартиры. Меня сдержанно благодарят и приглашают на чашку чая. Я с радостью принимаю приглашение, и меня проводят на кухню, после чего передают на руки теще и удаляются на все время чаепития в свою комнату, унося с собой безукоризненно ровный золотистый загар, знакомство мое с которым восходит к Немчиновке и становится тесным после нашей свадьбы. Господи, доведется ли мне когда-нибудь окунуть в него руки еще раз?!
       Слава богу, мне есть с кем поговорить, и мы с сыном полчаса обсуждаем, как он провел лето. Сын загорел и подрос, а в его юношеском голосе масляно перекатываются басовитые нотки. В его возрасте я уже любил Нину! Неужели я был таким же снисходительно-наивным, необработанным алмазом?!
       В прихожей теща, обратившись в сторону комнаты, громко говорит:
       "Ли-на, Юра уходит!"
       Ко мне соблаговоляют выйти, роняют: "Пока!", поворачиваются и уносят гордую, несгибаемую спину. Мне остается только вспомнить Софьино: "А завтра страхи, лик распятий, страстей измученная тень, закаты без твоих объятий, без поцелуев новый день..."       *)
       Сентябрь 2001 года.
       Все вернулось на круги своя, и я, находясь у Ники, снова отвечаю сыну, что я в Голицыно. Видимо, запас семейных историй у его матери иссяк, мой авторитет лежал в пыли, а сама она давно уже не плакала. Мой сводник сник и смирился. Я поинтересовался, есть ли у него девчонка, и он ответил, что нет. И я сказал ему:
       "Когда мне было столько же, сколько тебе, я дружил с одной девочкой из моего класса. Так вот, лучше той девочки я никого больше не встречал..."
       "Она что, была лучше мамы?" - удивился сын.
       "Да, лучше" - с суровой сдержанностью подтвердил я.
       Сын примолк.
       "В твоей школе обязательно есть такая девочка. Так что разгляди ее и подружись" - напутствовал я его, не особо рассчитывая, что мое пожелание до него дойдет.
       К моему великому отцовскому удивлению на следующий день сын сообщил мне по телефону:
       "Я посмотрел. Нет у нас такой девчонки"
       "Это значит, что на ней плащ-невидимка, и очень скоро она его скинет!" - успокоил я его.
       Видимо, его доверие ко мне было безграничным, потому что через два месяца он сообщил, что, кажется, нашел искомую девочку, и зовут ее Юля.
       Октябрь 2001 года.
       Меня по-прежнему не признают, но и не разводятся. Если причиной ухода жены была усталость от вины, то вернувшись ко мне, она как бы даст понять, что отдохнула и согласна чувствовать себя виноватой дальше. Бред? Бред. Стало быть, либо причина в другом, либо по своей воле она никогда не вернется. А значит, возвращать ее надлежит мне, и возвратить я ее могу, только простив и забыв измену. Я бы и рад, только как избавиться от дурного запаха, которым пропитались поры моей памяти? Самое же невыносимое - это знать, что теперь она вольна спутаться с Иваном (если уже не спуталась!). Она отгородилась от меня глухой стеной молчания, она словно подталкивала меня к разводу. Но зачем так сложно? Достаточно ей переспать с тем же Иваном и сообщить мне об этом, и я, прокляв ее на веки вечные, побегу разводиться в тот же день! Или она хочет, чтобы вина за развод лежала на мне и чтобы сын считал, что это не она, а его отец разрушил семью? А о том, что сын вырастет и узнает, кто на самом деле виноват, она не подумала? Ну, и как мне вернуть ту, что возвращаться не желает? Не желает возвращаться и не желает разводиться. Тогда чего же она хочет?!
       Какие все же кульбиты выделывает жизнь: изменница Лина в дамках, и на руках у нее джокер - мой сын!
 


Рецензии