Одиссея дикого человека

— Была у меня долгая полоса невезения. Да такая, что чуть вместе со мною и не закончилась. Причём началась она, как обычно, с прухи. Шлёпнули мы как-то случайно на базе Переулова здоровенного медведя. Шкуру сняли, желчь высушили, и толкнул я всё это удачно корейцам, которые в М. ремонтировались, — за штуку баксов, по-моему. Деньги эти можно было с честью пропить, но мы решили иначе. Скинуть их в общий кошт и организоваться весной на берег, убить много медведей. Ну, сколько сможем. И толкнуть корейцам уже не одну шкуру с желчью, а целую партию. Снарядились мы, закинулись. И мне не везёт. Ну вот совсем не везёт. Причём Кукин их бьёт чуть ли не каждый день, из двенадцатого калибра; напарник у нас был, бывший мелкий партийный деятель, Баранчук, тоже с дробарём, — и тот пару стукнул, а у меня вроде и лучшее оружие было на всех троих — карабин 8,2, — а мне не везёт, и всё тут. Охота, одно слово. И вот как-то пришёл я на столбы чуть левее Эквуна, гляжу — вполсклона там кто-то возится. Там несколько дней назад как раз Кукин был, первого медведя убил, ну, думаю, этот пришёл на мертвяка, наверное, его дербанит. Прикинул всё по уму, решил, что этот медведь, наверное, на трупе лежит и вряд ли от него денется, с другой стороны отрога залез, вышел прямо на него, чуть выше. Действительно, здоровенный медведь, чёрный такой, с сединой, нагрёб на покойника кучу чего он там найти мог: веток, песка, камней, — а сам сверху лежит, лапы по сторонам кучи растопырил. Увидели друг друга одновременно — у меня только часть головы из-за перегиба появилась, по самый нос. Он, видимо, вообще меня всерьёз не принял — типа баранёнок там шибается или вообще сурок. Только пасть открыл и так рыкнул — типа пшёл вон отсюда! Зубы жёлтые, сточенные — прямо их рассмотреть мог, — метрах в двадцати. Я ему меж глаз из винта и приварил. Ободрал, с трудом шкуру вниз спустил — такой огромный. Наверное, он на то время самый большой из всех нами добытых был. Потом Кукин одного грохнул — прямо мамонта. Но на то время я больше моего медведя их и не видел.

Ну вот, вы ж помните, как берег у Эквуна идёт — бухта не бухта, но дугой изгибается. И я на припай вышел, верёвку в уши шкуре продел и волоком потащил.

А ветер уже три дня тянул. И не с востока, как обычно, а с юго-запада. И не то чтоб дул как-то порывами или вообще заметно как. А просто — ну, был ветер, с одной стороны. Совсем чуть-чуть, но дней несколько. И ночей тоже, полагаю.

И вот тащу я эту шкуру, тащу, ориентир держу на Горбатую сопку — наша хибля в двух кэмэ стояла, не доходя, — а сопка эта всё дальше и дальше становится. И тут я понял, что льдину мою оторвало и вместе с другими льдинами тащит… Куда? Ну вот хрен знает куда… Пока понятно, что льдина эта не моя одна, а вместе со многими другими куда-то идёт, по своим ледовым делам. И пока их много и они вместе — только и есть моё спасение.

Потому что раз их много, то они в шторм не дадут морю сильно разгуляться, покрошит их, но шанс, что кого-то к берегу прибьёт, — он остаётся. И лучше, чтоб меня. Льдина у меня очень большая, я краёв её со своего места не вижу. Это уже хорошо. Льды, когда плавают, обычно краями трутся, с них ломаются. Так что чем больше льдина — тем больше шанс. С другой стороны, льдина и прямо подо мной разойтись может: лёд же, он своей жизнью живёт, от чего-то ж она от берега оторвалась, по своей какой-то внутренней трещине. В общем, понял, что надо мне за берегом следить, чтобы не пропустить, когда поближе поднесёт.

Сказать, что я испугался, — это ничего не сказать. Так страшно мне не было никогда в жизни. И, надеюсь, не будет. Потому что ну ничегошеньки я с этим поделать не могу: или меня куда-то принесёт, или утопну я нахер в этом Охотском море. И случится это ну вот в самые ближайшие дни.

И помощи мне точно ни от кого не придёт. Ну, пропал человек в море, так и пропал. Докуя кого в нём пропадает.

А льды тащит по морю и тащит, будто по реке какой. К северо-востоку. Берега меньше стали, меньше. Дубак такой, что трындец: сидишь же на льду, который тянет по холодному морю. И одёжка у меня для такого плавания маленько неподходящая: болотные сапоги, ватник, штаны военные из диагонали с рейтузами и шапочка вязаная «бандитка». И главное, понимаю я, не спать. По крайней мере, если моё поле ломать начнёт, я успею перебежать на ту сторону, что побольше. Ну или не успею, тут как повезёт. В общем, завернулся я в эту мою шкуру, сижу, кукую.

Ночь пришла. Ветер уже совсем стих, а лёд по морю своим ходом тянет. Течение там у него или ещё что. Небо яснючее, всё в звёздах. И со всех сторон звон и шорох. То льды друг об друга теранутся. То откуда-то с краёв какая-то льдина начинает разваливаться сама — на множество таких тонких столбиков, как иголочки. Динь-динь-динь. Похоронные такие колокольчики.

А хочется жрать. И пить. Пить — я себе сугробчик снега на поле приглядел, со своей шкурой туда перетащился. Жрать — тормозок у меня с собой был, но я ж его там, пока медведя обдирал, весь и прикончил. Но медведя обдирал я второпях, на шкуре полно прирези осталось. Сало там и мяса шмотками местами. Плюс лапы я тоже обдирать не стал. С них и начал. Ободрал одну, порезал мелко-мелко, в морской воде кусочки замочил и жевать потихоньку начал. Вместе с салом тоже.

Рассвело. Ветер снова подул. Теперь уже посильнее. Льдины друг с другом громче разговаривают, сталкиваются, где-то на горизонте даже и переворачиваются — стоймя становятся, с моего поля мне это хорошо видно. Одно понятно: пока снаружи мелкие льдины трёт, моя в относительной целости путешествует.

До поры до времени, конечно. Её черёд тоже придёт обязательно.

Берегов уже не видно. Только лёд кругом говорящий, и ветер всё сильнее и сильнее. До костей продувать стал.

Я поставил карабин на приклад, стойкой, шкуру стволом подпёр и сам под неё залез и держусь. Один конец под себя подвернул, чтоб не на льду сидеть. Но замерзаю, конец. Вылез из-под шкуры, ходить начал. Пока плавал, поле изрядно уменьшилось. И по краям ледяной полосы море стало видать. А на нём бараны. В общем, стало понятно, что, если меня в ближайшее время куда-то не поднесёт, я в этом море и окажусь. Крабов кормить.

И птица тут перелётная потянула. Облака низко пали, даже не облака, а вроде туман как. И из них то утиный свист и кряканье, то гусиный гогот, а то кулики пересвистываются… Иногда гуси низко проходят, как истребители, кое-кто даже на ледяные поля падает, посидит-посидит — да и дальше.

Ночь пришла, уже тёмная, небо заволокло. Теперь уже лёд дышал весь и везде. Везде хлюпает, плещется, поле покачивается. В первые-то дни оно шло ровно, без шевеления. Понятно, что обгрызло его со всех сторон, я уж и смотреть по краям боялся.

Так дня два прошло.

Тут как-то рассвело — берег показался. По правому борту и низкий. Понятно, что это уже Камчатка. Думаю: поднесёт поближе — если буду видеть, что мимо протащит, надо по льдинам бежать и там плыть. Метров сто я, может, в воде и продержусь. А может, и нет, но всё равно — хоть что-то сделаю, чтоб спастись. А не чтоб как тварь бессловесная в пучине сгинуть.

Разогреваться стал, чтобы более-менее в себя прийти. Хожу по льдине взад-вперёд, приседаю, не прыгаю только и не бегаю. Потому что крошится она у меня прямо под ногами, какие-то дырки в ней открываются, ранее неведомые. Провалился я пару раз на ровном месте по колено. Но берег ближе, ближе, и вдруг — всё.

Встал лёд. Край его потока за скальный мыс зацепился. В километре где-то от меня. И я вижу: вот он! Мой шанс!

И сделал я тогда вещь, которую иначе как глупостью не назовёшь. Скатал я шкуру в рулон, взвалил на плечи, карабин повесил на шею и попрыгал с этой шкурой на плечах по льду к берегу.

Быстро-быстро попрыгал. Потому что не дай бог что — или ветер крутнётся, или течение там какое-то не туда пойдёт — всё, утащит дальше в море, и через день-два — амба.

Почему я эту шкурятину с собой потащил — и не понимаю даже. Весила она минимум кил тридцать, жир с неё, как и мясо, я давно сглодал, как укрытие от ветра, дождя и снега она годилась очень условно. То ли от того, что это мой первый такой большой медведь был, то ли от того, что заело меня странное чувство: на льдине она меня, в общем-то, спасла, — но тащу я её с собой…

Бегу. Перепрыгнул на одну льдину, на другую, на третью — а лёд стронулся. И пошёл снова в открытое море. А я уже на самом краю, и льдина подо мной — метров десять всего, пятак.

Так я карабин в воду и прикладом погрёб — с одной стороны, потом с другой. Льдина крутится, я сам ношусь по ней как ужаленный, с одного борта подгребу, со второго… Не знаю уж, что я там нагрёб, но ткнулась она во что-то и замерла. На мель села.

И вижу я по скалам, по уровню воды на них, что отлив идёт. И надо мне всего-то, что сидеть тихо. Часа три-четыре.

А льдинка моя прямо по краям обваливается. Я часа два на ней пробалансировал — и в воду спрыгнул. Причём понимал, что, если ещё немного просижу, воды меньше станет — но просто невтерпёж было. По самые яйцы её там оказалось. Сапоги набрал, конечно, но зато дно под ногами. Вышел на берег.

Одни проблемы кончились, начались другие. Я мокрый, голодный, холодный — но на суше! Воду из сапог вылил, полез на склон. Да, вот он, мыс, за который мои поля зацепились, и вот они уходят в даль светлую, чтоб их тудыть-растудыть на хрюк и раком кол им прорубь и насквозь в ноздри крюком со стопором! — здесь Кол выдал такую замысловатую ругательную тираду, что ей бы позавидовал даже пятидесятилетний боцман с плавбазы. — За мысом был завал плавника. Пасмурно, ветрило, но у меня аж два коробка спичек в полиэтиленовой закатке! Выбрал место между брёвнами, натащил сушины, шкуру эту заслоном от ветра натянул — да как запалил! Развёл костёр как в аду, разделся весь, всё, что было мокрое, на бревне разложил. И сам стою к огню так близко, что чуть только волосья у меня от огня не кучерявятся. Такое это счастье было! И про ад я здесь зря сказал. Точно знаю: в аду не жарко. В аду холодно.

Кедровка прилетела. Прилетела и крэкает. Приложился я в неё из винта, поцелился-поцелился — да и стрелять не стал. Всё ж таки первая она живая тварь, которую на берегу встретил.

Высушился, согрелся, переночевал. Пошёл на север. Шкуру на плечах несу. Где я — неясно. То ли меня в Пенжино занесло, то ли где-то в район Тигиля. Но одно ясно: в какую бы сторону не пойду, рано или поздно — не больше чем километров двести — на посёлок наткнёшься. А уж на рыббазу-то точно. А на рыббазе и харчи есть, и люди какие-нибудь уже могут оказаться.

Утку я какую-то поутру на отливе треснул, ободрал, зажарил на огне и съел.

Иду. Шкуру тащить не очень удобно, я её то сверну, то разверну, сверху наброшу. Протопал так километров тридцать. Ещё раз переночевал у костра между камнями.

Следы всякие стали человеческие попадаться. Канаты там кусками, поплавки, вешала для сетей на берегу. Видно, что места обитаемые.

И тут слышу: кричат.

Я по отливу иду, а орут с берега. Истошно так орут, будто пугают кого.

Потом людей увидал. Их четверо, цепью стоят на гребне и руками машут. Я — к ним. Тут они ещё сильнее руками замахали, а один ружьё достал и выстрелил в мою сторону. Но не в меня, сильно вбок.

Херасе, я думаю, как здесь к людям, потерпевшим крушение, относятся. Повернулся к ним, шкуру сбросил, карабин вскинул и треснул у них над головами.

Те сразу орать перестали, ружья за спину закинули, пошли ко мне навстречу. Ну а я к ним.
Они идут так, смущённо, видно, а один какой-то бредень за собой тащит.

Извинились они, потом разговорились. Выяснилось, сторожа с ближайшей турбазы, она за перегибом от берега, мне её не видно было. А кто-то из них вчера рассмотрел, как я иду по берегу с медвежьей шкурой на плечах. И приняли они меня за дикого человека. Решили загнать к морю ближе и этим вот неводом поймать и скрутить. И сдать научникам за деньги.

Пригласили они меня к себе, но я что-то отказался. Решил, с той базы я до середины лета никуда не попаду, пока им рыбаков не начнут вертолётом возить. А по берегу до посёлка, они сказали, километров шестьдесят всего осталось.

А через кил пятнадцать увидал я до боли знакомую картину. Стоит катер на отливе, и к нему, крадучись, люди что-то из кустов носят. Видимо, что-то заховали по осени, а весной вывозить надумали.

Я осторожненько так на отлив вышел, демонстративно так, чтоб видать меня стало метров за тысячу. К ним пошёл. Народ, естественно, набычился, сгрудился — но понятно, что я не от хорошей жизни здесь оказался. Поздоровались. Катер из Тигиля, что он там на берегу делал — не скажу. Тут мы шкуру мою засолили, и дальше я так с ней и путешествовал вдоль всего Охотского моря, тут и там работая за харчи. Пока до вас не добрался.

— А что со вторым-то вашим случилось? Партийным деятелем? — задал риторический вопрос матрос Перец. Риторический он был потому, что все в этой комнате знали на него точный ответ.

— Задиковал он, — ответил за Кола Кукин. — Психанул, занервничал. Решил всё бросить и идти к орочам: они вроде как определённо сказали, где стоять будут. Никуда он так и не выбрался. Никто и не знает, где он косточки сложил, даже близко.

— Да уж, орочи — последние люди, у которых искать определённость. Три дня на солнце и после этого восемь часов влево, — махнул рукой Соловей.

— А со шкурой-то что?

— Как что? — рассмеялся Кол и потянулся к кружке. — Выделал я её и повесил ковром в квартире. Как память о моём плавании.

Из книги "Стрелки медвежьего берега".


Рецензии