Лера. Гл. 13-18

       Хорошо тем современным молодым людям с интеллектом мобильника и апломбом внедорожника, для которых любовь не более чем "проект". Мне же пришлось помучиться. Через месяц сын (думаю, под влиянием матери) возобновил наше общение, и я сразу же его предупредил: "О маме - ни слова!" Я не хотел знать, с кем она встречается и во сколько возвращается домой. Мне хватало недремлющих голосов худых ожиданий, готовых в любой момент обрушить на меня минорные аккорды любовного реквиема. Каждый день мне мерещилась новая, теперь уже непоправимая измена, и по сути я был подобен набоковскому Цинциннату, который ждет, когда месье Пьер с порочной Марфинькой придут за ним и поведут на казнь (да, да, знаю - там речь шла о мучениях совсем другого сорта: эшафот, да не тот). 
       Разумеется, моя метаморфоза не укрылась от Ники.
       "Ты сильно изменился, - как-то раз сказала она после моей очередной натужной партии. - Это все из-за нее?"
       "Вовсе нет. Я давно ее забыл. Это из-за работы. Я сильно устаю" - ответил я и для убедительности прижал ее к себе.
       Безусловно, для того чтобы устранить все недомолвки, мне следовало сделать ей предложение. Время шло, а я так и не мог собраться с духом. Она же вместо того чтобы заявить о своих правах громко и открыто, лишь иногда обращала на меня красноречивый, укоризненный взгляд, и я, торопливо поцеловав ее, спешил спрятать в своих объятиях. Она мирилась с моей нерешительностью, считая ее, видимо, естественной и преходящей, а кроме того ее надежду питала моя ненормальная любовь к дочке. Я буквально не спускал ее с рук. Я читал ей нараспев бессмертное: "Все равно его не брошу, потому что он...?" "Халосий..." - стесняясь и прижимая к груди пухлые ручки, заканчивала дочка, и я забывал, что это меня уронили на пол, что это мне оторвали лапу, и знал только одно: меня любит это маленькое, стеснительное чудо с невесомыми, как тополиный пух волосиками и считает, что я хороший.
       С ней у меня смягчалось и глупело лицо, и когда мы гуляли по участку, трогали цветы и рассматривали муравьев, или когда я возносил ее к небу, а она от удовольствия повизгивала, Ника не спускала с нас растроганных глаз. Я укладывал дочку спать, гладил по головке - до тех пор, пока она не засыпала, выходил из ее комнаты и, сияя довольной улыбкой, сообщал: "Спит!" Ночью, если она плакала, шел ее укачивать. Днем кормил, и всегда чувствовал на себе признательный, любящий взгляд ее матери. Кстати, Ника находила, что дочка очень похожа на меня. Что ж, тем самым она лишь подтверждала то, что я всегда знал.
       В то лето я, прикрываясь работой, которой и в самом деле было невпроворот, бывал у них гораздо реже. На самом деле вследствие моей обострившейся маниакальной привязанности я старался находиться ближе к тому месту, где могла в это время находиться Лина, то есть, к ее квартире. В июне теща обратилась ко мне с просьбой пустить их на дачу, и я сказал, что хозяин там отныне ее внук, и что ко мне обращаться не следует. Конечно, если их некому туда завести, я готов оказать им такую услугу. Меня попросили об услуге, и я приехал. Во дворе цвела рябина, и ее терпкий, навязчивый запах оглушил мою память. Представил невероятное: сейчас выйдет Лина, увидит меня, медленно подойдет и встанет напротив, и я возьму ее за плечи и буду долго вглядываться в ее лицо. Затем отведу распущенные волосы и благоговейно поцелую в лоб, а она, взглянув на меня с невыносимым упреком, обнимет, прижмется, и вот оно, счастье!
Оказалось, у нее нашлись дела поважнее, и нам было велено ее не ждать. Избегая по пути всяких упоминаний о ней, я из недвусмысленных тещиных реплик понял, что к строительству личной жизни ее дочь так и не приступила. Либо занимается этим втихую, подумал я. Со слов лукавой тещи я узнал, что в Голицыно ее дочь собирается приезжать на выходные, а в будние дни будет дома одна. Райские условия для блуда, не правда ли? Но если можно другим, почему нельзя мне? И я представил, как прихожу к ней - незваный, нежеланный, неуместный, жму на стертую кнопку звонка, называюсь, и мне через дверь говорят: "Уходи и больше так не делай!"
       "Одно слово - бывший..." - с горькой гримасой думал я и вспоминал, как влюбленная Лина рассказывала, что бы она стала делать, если бы я захотел с ней развестись. Кажется, она сказала: "А я бы не ушла! Легла бы у порога, и ни с места!". И я думал - мне бы только пробраться к ней в квартиру! Всеми правдами и неправдами, не мытьем, так катаньем, хоть сказкой, хоть лаской, хоть в дверь, хоть в окно, хоть тушкой, хоть чучелом, хоть на ногах, хоть на носилках, хоть живым, хоть мертвым - я бы лег у порога, и пусть делает со мной, что хочет! И я бы пробрался, ей-богу пробрался, если бы... если бы не... Дайте, ох, дайте вздохнуть!.. Если бы не страх застать у нее чужого мужика...


                13


       Июль 2003.
       Я тону. Я медленно и верно тону в океане молчаливого отчаяния, тону вместе с изящным, не рассчитанным на мою тяжесть спасательным кругом по имени Ника, и некому меня оттуда извлечь. Хотя, постойте - есть кому, есть! Как же это я сразу не подумал?! Есть одна особенная особа, которая сможет меня пожалеть и если не извлечь, то хотя бы поддержать на плаву! Ее зовут Валерия, она живет в Нижнем, и она мать моего сына. Она мой второй спасательный круг и, знаю, бросит мне себя, стоит только издать истошный вопль. И это взаимно: с тем же рвением я кинусь спасать ее.
       Уж если мне до сих пор звонит Софи, то Лере, что называется, сам бог велел. А бог велел ей звонить мне не реже одного раза в две недели. И как она, находясь в декретном отпуске, умудрялась это делать без того, чтобы об этом узнал ее муж, известно только тому же богу. И пусть она продолжает делать вид, что не уверена в моем отцовстве - ее притворное сомнение в мою пользу. Оно вернее свидетельства о рождении, оно говорит мне больше, чем анализ ДНК. Так вот сдается мне, пришла пора к ней воззвать. Позвонив ей при первой же возможности, я спросил, сможет ли она дня на три-четыре приехать в Москву. Что случилось, спросила она, и я вместо того чтобы во всем признаться, ответил, что соскучился. Тогда через неделю, подумав, постановила она. 
       В воскресенье тринадцатого она была в Москве. Мы не виделись четыре года, и из вагона ко мне шагнула молодая красивая женщина в расцвете ясноглазых женских сил, с неподвластной времени фигурой и выражением благополучия на сияющем лице. Ее длинные волосы были зачесаны назад и схвачены в узел - именно так, как я однажды пожелал их видеть. В ней жила новая, плавная стать матроны, а своим глянцевито-элегантным видом она напомнила мне Люси в зените ее женской славы. Мы отошли от вагона, и она с улыбчивым упреком подставила щеку:
       - Мог бы и раньше соскучиться! 
       - Лерочка, ты бесподобна! - поспешил я засвидетельствовать очевидное. - Ты как молодая Луна: не набрала еще и половины отведенного тебе блеска, а уже всех затмила!
       - Ах, как красиво льстишь! - улыбалась Лера. - Неужели и правда соскучился?
       - Еще как! - наливался я давно забытой радостью.
       - Ну, тогда поехали. Куда мы на этот раз?
       - Не поверишь - ко мне домой... - отвечал я.
       - Куда, куда?! - округлились в очаровательном недоумении ее глаза.
       - Ко мне. Я теперь живу один.
       - А... где жена?
       - Развелись в конце апреля. Ушла еще раньше.
       - О, господи! - выдохнула Лера, не сводя с меня глаз.
       Справившись с сюрпризом, она спросила, зачем я ее вызвал, и я ответил, что мне некому поплакаться, кроме нее и что я готов понять, если это покажется ей недостаточным поводом для встречи. Она с горячей укоризной приложила теплую ладонь к моей щеке и сказала:
       - Как у тебя только язык поворачивается такое говорить... Поехали!
       И мне сразу стало легче.
       Мы ехали, и я удивлялся ее сдержанности: вместо того чтобы закидать меня вопросами она говорила о вещах отвлеченных и местами легкомысленных. Рассказывала о работе, о том, как за прошедший после дефолта год обновился список клиентов, и о тех экзотических, курьезных личностях, которые среди них встречаются. О воскресных днях на берегу пропитанной рыбьим духом Волги, о теплых дачных вечерах и о грустной зависти к предзакатному солнцу, которое в этот момент заглядывает в мои московские окна. Когда приехали и зашли в квартиру, я пожаловался:
       - Мы с тобой даже толком не поцеловались...
       Она шагнула ко мне и, глядя на меня подтаявшим взглядом, обхватила ладонями мое лицо:
       - Не торопись, мой милый! У нас впереди целых три дня и три ночи. Еще нацелуемся и наговоримся. А сейчас я должна тебя покормить.
       - А как же у нас не так много времени, чтобы тратить его на пустяки?
       - Это не пустяки, Юрочка...
       Пройдя на кухню и заглянув в холодильник, она тут же отправила меня за продуктами. Пока я отсутствовал, она приложила к квартире свои проворные руки. Исчезли разбросанные тут и там вещи, сбросил мятую постель диван, с полированных поверхностей исчезла матовая пыль запустения, дала себя вымыть грязная посуда, вскипел чайник, запахло жареным луком. Лера ловко укрощала шипящую, кипящую, пыхтящую кухню, и кулинарные пары вместе с ее звонким, певучим голосом наполнили квартиру жизнью. Переодевшись в домашнее платье - голые руки, полуголые ноги - она щебечущим ласковым опахалом порхала мимо, целуя меня на ходу совсем как Лина: руки - на плечи, губы - на затылок. Тянулась, приседала, наклонялась, как Лина, и мне не надо было стискивать зубы и сдерживаться. Я вдруг вскочил, обхватил ее, крепкой рукой пробежал по платью, а жадными губами по шее. Она извернулась и не очень убедительно предложила:
       - Может, потом?
       - Хочу сейчас! - просипел я.
       - Подожди... - потянувшись к плите, убавила она газ. - Все...
       Я увлек ее к узкому дивану, который хорош для чайных чопорных бесед, но мало приспособлен для обстоятельных соитий. Усевшись, запустил руки ей под подол и одним махом стянул с нее трусы. Затем спустил брюки, откинулся на спинку и подставил бедра. Она повернулась ко мне спиной, приподняла подол и, ослепив гладкокожими ягодицами, приняла приглашение. В результате получилась упругая, ритмичная и обоюдовыгодная импровизация...
       Уютно припав спиной к моей груди и подставив мягкий затылок, она положила разгоряченные руки поверх моих и призналась:
       - Мне и самой уже было невтерпеж... Вчера даже во сне нас увидела... Руки твои видела у себя на животе и на груди и чувствовала тебя там... Проснулась вся мокрая, вспомнила, что к тебе еду, и даже застонала от радости...
        Пришло время, пробил час, и святой дух в отличие от мужа Иосифа вправе узнать благую весть. И я потребовал:
       - А теперь говори!
       - Что? - шевельнула она губами.
       - Говори, кто отец Костика!
       Помолчав, она жеманно ответила:
       - Я не знаю...
       - Валерия, хватит темнить! Скажи мне, наконец, правду! - возвысил я голос.
       - Не шевелись, а то из меня потечет... - услышал я вместо правды.
       - Ну, скажи, что он мой! - наседал я. - Ну, ведь мой же, мой?! Так?!
       - Ну я правда не знаю! - плаксиво протянула она.
       - Я сейчас встану и отшлепаю тебя!
       - Нет, нет, сиди! - прижалась она ко мне спиной. И вдруг с тихим воркующим смехом: - Да твой он, твой, чей же еще!
       - А как же муж?
       - А что муж... Ну, была с ним для отвода глаз за неделю до тебя, когда еще можно было... Так что твой он, не сомневайся. Я и фотографии привезла, чтобы ты убедился...
       - Лерушка, милая, спасибо... - неловко ткнулся я губами в ее затылок.
       - Это тебе спасибо за такой подарок... - пробормотала она.
       - Почему же раньше не призналась?
       - Да потому что ты мог приехать и наломать дров! Ты ведь такой, я тебя знаю!
       - Неужели ты думаешь, что я мог тебе навредить?! - вознегодовал я. - Давай так: мы сейчас поужинаем, потом сядем на диван, возьмем фотографии, и ты расскажешь мне о нем все, все, все! И как узнала, что беременна, и как ходила с ним, и о чем с ним говорила, и как рожала, и какой он - в общем, хочу знать все!
       - Хорошо, хорошо, только давай еще посидим. Знаешь, что я хочу? Хочу, чтобы ты продолжил. Сможешь?
       - Смогу, но надо подождать...
       - Не надо ждать, я тебе помогу...
       Свернув голову, она подставила губы, после чего, осторожно поводя бедрами, привела в движение любовные жернова, и не прошло и полминуты, как я внезапно и против всяких ожиданий восстал из полумертвых.
       - А ты говоришь - подождать... - бормотала она. - Нам с тобой, Юрочка, ждать некогда...
       О да! Это уже была не сумбурная импровизация, а обстоятельное D-n-C In Blue. Я солировал три, пять, десять минут, я солировал целую вечность, и вместе со мной изгибалась и гарцевала тугая, как лук и звенящая как тетива мать моего ребенка. От упругого повелительного ритма во мне нарастал тихий восторг. Все выше и выше, громче и громче, и вдруг разверзлось сознание, сместилось время, и мне на несколько секунд показалось, что в моих руках изнывает Лина, и что мы, слившись в общем порыве, занимаемся с ней тем, о чем я давно мечтал. Огласив кухню немузыкальным воем, мы стихли.
       - Ужас как хорошо было... - переведя дух, прошептала Лера из моих горячих рук.
       Уткнувшись в ее волосы, я дышал ее духами и дурманами. Живительная, благодатная пустота ровно и тихо звенела во мне - словно вместе с семенем я освободился от какофонии мыслей и страхов.
       - Четыре года я с тобой не была, целых четыре года... - бормотала тем временем Лера. - Нет, конечно, пока ходила с пузом и потом еще год я бы не смогла приехать, но два года назад уже могла... Это ты виноват, что не позвал меня раньше... Не стыдно, папочка?
       - Стыдно, Лерушка, очень стыдно...
       - Я, наверное, еще больше изменилась? Все-таки, вторые роды... - вдруг застеснялась Лера.
       - Лерушка, милая, ты никогда не была так хороша! От тебя невозможно оторваться! Ты одно сплошное наслаждение! - с легким сердцем отвечал я.
       - Нет, правда, я вешу всего пятьдесят четыре кило, и родила без разрывов. Знаешь, мне, конечно, повезло с конституцией, но я еще и слежу за собой. А все Костик. Если бы не он, я бы точно себя запустила. А с ним я была уверена, что мы рано или поздно встретимся и что я должна быть в форме. Потому и питаюсь аккуратно, и в бассейн хожу, и стараюсь больше двигаться, ну и все такое... Ты не представляешь, как мне приятно, что мои труды не пропали даром! Ведь не пропали? - запрокинула она ко мне лицо.
       - Ты мой праздник, ты мой светлый, долгожданный праздник! - нашел я ее губы.


                14


       Немного подождав, она сказала:
       - Чувствую, что после нашей встречи не скоро в себя приду. После тебя быть с мужем - это как после натурального кофе на желудевый перейти. Не представляю, как с ним лягу...
       - Не ляжешь! - ревниво вырвалось у меня. - Завтра же переедешь ко мне, и мы поженимся!
       Вместо того чтобы сойти с ума от радости Лера буднично сказала:
       - Нет, Юрочка, нет. Это, как говорит мой начальник, покушение на любовь с негодными средствами. Давай оставим все как есть...
       - Ты, наверное, не поняла: я делаю тебе предложение! - самодовольно пояснил я.
       - Да, да, поняла! - закинув руку мне на затылок, взъерошила она мои волосы. - Спасибо, мой милый, но нет, не могу...
       - Что значит, не могу?! - с обидчивым недоумением воскликнул я. - Ты же всегда этого хотела! Что изменилось?
       - Всё изменилось, а главное, я изменилась.
       - А я вот не заметил!
       - Это другое, Юрочка. Это как если бы я питалась сухарями, и вдруг мне выставили целый торт. Тут уж я прежняя! Не сомневайся - съем до последней крошечки!
       - А если я скажу, что не смогу без тебя? - терялся я все больше.
       - Сможешь, Юрочка, сможешь! Смог же ты второй раз - сможешь и третий!
       - Третий не смогу!
       - Сможешь. Ты просто себя не знаешь. И меня не знаешь. Ну все, идем ужинать. Отпускай меня... - сунула она руку под подол. - Ну, готов? Раз, два... три!
       И опечатав себя ладошкой, поспешила в ванную. Вернувшись, не удержалась:
       - Ужас сколько вытекло! У тебя что, после жены никого не было?
       - Были... Так, случайные... - нехотя обронил я.
       - И сколько времени ты уже один?
       - Два с лишним года.
       - Ого! - в очередной раз округлились ее глаза.
       Мы накрыли в гостиной стол и уселись друг против друга. Наконец-то наш гостиничный роман обрел домашний кров. Я наполнил бокалы и пожелал выпить за нашего сына и его прекрасную мамочку.
       - И за самого лучшего на свете папочку! - добавила Лера.
       Между прочим, она нисколько не сомневалась, что вернется домой с зачатием, и когда все подтвердилось, почувствовала спокойное удовлетворение. Слава богу, беременность проходила, как по писаному, а роды прошли, как по маслу. Нет, конечно, она и старшего любит, но младшего любит особо. Даже муж замечает - ты, говорит, старшего совсем забросила, все время с младшим. А я говорю - конечно, так и должно быть! Юрка уже большой, ему внимания меньше надо, а Костик еще птенчик! Между прочим, со старшим я, когда была беременная, все грустила и вздыхала: "Бедные мы с тобой, бедные!" А с Костиком смешливая была и шепталась постоянно. А он замирал и слушал. А потом ножкой - дрыг-дрыг! - как будто говорил: ну чего, мать, притихла, продолжай! Недаром он рано начал говорить! Юрочка, миленький, ты не представляешь, какое это счастье - ребенок от любимого мужчины! Ты теперь всегда со мной! Я смотрю на Костика, а вижу тебя, целую его, а мне кажется, что целую его отца!  Все у него такое нежное, пухленькое, сахарное! Ну, прямо ангелочек! И улыбается, как ты!
       Впервые за много месяцев я воодушевился. А это значит, что процесс утешения пошел. Перекидываясь приподнятыми репликами, мы покончили с ужином и перебрались на диван. Лера достала фотографии, и вот он, сладкий, глазастый, щекастый итог взрослых игр! 
       - А здесь я с пузом... - смущенно улыбнулась Лера. 
       - Кто фотографировал?
       - Муж. Это все его фотографии.
       Что ж, так любовно не запечатлел бы жену даже я, если бы имел на руках что-то другое, кроме camera obscura.
       - А здесь ему три месяца. А здесь я его кормлю. Муж, нахал, подсмотрел...
       В центре фотографии вот-вот должны были соединиться жадный клювик моего сына и ее набухшая грудь.
       - Кормила и представляла, что это ты мне грудь кусаешь! А ты заметил, как он на тебя похож?
       - Да, очень! - согласился я. - Неужели муж ничего не подозревает?
       - Может, и подозревает, - пожала она плечами. - Однажды намекнул, что мол совсем на него не похож, но я сказала: не веришь - уходи, мы и одни проживем... Нет, я не стращала, я бы и в самом деле его прогнала! Только что толку: уйдет он - появится другой. Так и пойду по рукам с двумя детьми на руках... - сказала она с каким-то мстительным ожесточением.
       - Девочка моя, что ты такое говоришь?! - ужаснулся я. - Да не дам я тебе этого сделать, ни за что не дам! Приеду и увезу вас в Москву!
       Лера вскинула на меня беспомощный взгляд. 
       - Да разве дело в Москве?! Во мне все дело, во мне! Знал бы ты, какая я плохая!
       Я взял ее за плечи и строго сказал:
       - Не говори так. Ты не плохая, ты самая лучшая мамочка на свете!
       Она затравленно глянула на меня, и вдруг ее прорвало:
       - Какая лучшая, какая лучшая, если я вместо того чтобы оберегать нашего сыночка, лезла к чужому мужику! Так хотела, что до зубовного скрежета! Пузатая корова - грудь, как вымя, живот до колен, а туда же: скачу на нем, трясусь, как холодец, мычу и жду, когда у меня там все взорвется! И противно, и сладко, и поделать ничего не могу - ты сам меня ему отдал! Ну и что, что я после этого плакала и зарекалась?! Все равно приходила к нему! А потом?! Нет, ты только представь: Костик спит, а его мать за стенкой изменяет его отцу с чужим мужиком! Сучка я грязная, ненасытная сучка, и больше ничего, так и знай! И в жены я к тебе такая не пойду!..
       Я тискал ее, ослабевшую и всхлипывающую, а она никак не могла успокоиться. Я тихо гладил ее, целовал, шептал слова, которыми успокаивают безутешных детей, и все отчетливее понимал, что обязан, просто обязан на ней жениться. 
       - В общем, так, - увесисто постановил я. - Вернешься, заберешь ребятишек и переедешь ко мне. Хотя нет: я сам за вами приеду!
       - Нет, Юрочка, теперь уже поздно, - вытерла она глаза. - Да ты не волнуйся, я хоть и жалуюсь, но жить буду. Вот вернусь, проплачусь и снова заживу: с мужем - как похотливая сучка, а с сыном - как мать и влюбленная женщина...
       - То есть, если замуж позову - не пойдешь, а если в кровать позову - пойдешь...
       - Еще как пойду...

 
                15


       Через полчаса оглушенная любовным утомлением Лера выговорила:
       - Какое счастье - у нас еще три дня и три ночи! Господи, как же я тебя люблю! - и затем, прижавшись ко мне: - Ну, теперь твоя очередь плакаться. Рассказывай, что у вас случилось...
       Я собрался с мыслями и начал:
       - Не я от нее ушел, она от меня. Сказала, что устала чувствовать себя виноватой...
       И далее, изымая из повествования неудобные факты (ни Ники, ни дочки), черня белое оперение жены и обеляя себя, я разъял истину и смешал ее фрагменты так, что моя подлинная история стала похожа на голову швейцарского сыра - то есть, такая же круглая, гладкая и приторная.
       - ...А потом ни с того, ни с сего взяла и подала на развод! - подвел я патетическую черту.
       Помолчав, Лера сказала:
       - Похоже, тебя разлюбили...
       И в это время в гостиной зазвонил телефон.
       - Прости, это, наверное, сын. Пойду, отвечу.
       В гостиной я, прикрыв трубку ладонью и понизив голос, ответил Нике, что все хорошо, что сильно устал и уже ложусь спать. В ответ мне пожелали спокойной ночи и чмокнули в обе щечки. 
       - Сын, - вернувшись, объявил я. - Беспокоится...
       - Заботливый! Весь в брата, - улыбнулась Лера. - Наш сынуля, когда я его кормлю, обязательно заставит меня съесть пару ложек каши и очень доволен при этом...
       Молодец, сын. Надеюсь, когда он съест всю кашу и вырастет большой, ему не придется врать, как его отцу.
       - Ладно, плачься дальше, - велела Лера.
       - Так я, вроде, все рассказал...
       - Ты рассказал, что от тебя ушла жена и что ты теперь один. А я хочу знать, что у тебя на уме и на душе...
       Еще вчера я мог сказать: "Мне плохо, мне тошно, мне страшно от мысли, что она заведет себе другого!" Еще вчера я мог выкрикнуть: "Я хочу ее вернуть, хочу, чтобы она была только моя!" Но я сказал иначе:
       - И на уме, и на душе у меня одно: хочу, чтобы мы с тобой и с сыном были вместе.
       - Нет, Юрочка, это невозможно, - твердо возразила Лера.
       - Лера, я тебя не узнаю! Может, ты меня разлюбила?
       - Не говори глупости!
       - Тогда почему?!
       - Да именно потому, что люблю! - сверкнув глазами, села Лера на кровати. - Люблю и не хочу подсовывать тебе троянского коня моего прошлого!
       - Между прочим, в твоем коне прячется наш сын!
       - И еще сын чужого мужчины! И еще мои окаянные случки!
       - Ты так переживаешь, будто тебя замуж монах зовет! Я, Лерочка, не монах!
       - Знаешь, мужская измена и женская измена - разные вещи. Для мужчины она как медаль, а для женщины - всегда позор. Переспать с замужней женщиной - это нормально, а любить чужую жену может только больной.
       - Что ж, пусть я буду больной. Главное, чтобы ты была здорова.
       - Нет, Юрочка, надо чтобы мы оба были здоровы! - растянулась она рядом со мной и попросила: - Погладь меня...
       Вдыхая распустившийся аромат ее волос, я принялся оглаживать послушное тело.
       - Ты не представляешь, как мне хорошо... - пробормотала она. - Для меня каждая секундочка с тобой - на вес золота...
       - Тогда почему отказываешься от златых гор?
Вместо ответа Лера воскликнула:
       - Вот ведь счастливая! Интересно, что такого ты переживал с ней, чего не переживал со мной?
       - Ты знаешь, самое смешное, что последние четырнадцать лет я с ней вообще ничего не переживал.
       - Надо же! - воззрилась на меня с усмешкой Лера. - Не жена, а прямо какая-то неизлечимая зараза! Ну, и чем я могу тебе помочь? Я и так лечу тебя уже девять лет, а толку, вижу, никакого! Ты хоть понимаешь, каково мне, матери твоего ребенка, это слышать?!
       Она отодвинулась и замолчала. Лицо ее замкнулось, внезапная обида сделала его чужим. Устыдившись, я порывисто притянул ее к себе:
       - Прошу тебя: выходи за меня!
       - И ты ее забудешь? - усмехнулась Лера.
       - Уже забыл!
       - Ну, ну! - снова усмехнулась Лера и выбралась из моих объятий. - Ты же знаешь - в каждом деле нужна выгода. А какая мне выгода от тебя? Постель? Ну да, какое-то время нам будет хорошо, а потом ты в один совсем не прекрасный день вспомнишь мое прошлое и тут же вспомнишь ее...
       - Я же сказал - не вспомню!
       - Вспомнишь, вспомнишь! Я же вижу, что ты до сих пор страдаешь! И всегда будешь страдать! Ты хочешь, чтобы я тоже страдала? А как иначе? Жить с человеком и знать, что он все время думает о другой? Спасибо, но у меня каждый день перед глазами пример моего мужа. Врагу не пожелаю такой жизни!
       - Не сгущай! - запротестовал я. - Все у нас будет хорошо, вот увидишь! Что, разве тебе со мной было когда-нибудь плохо?
       - Мне с тобой так хорошо, что ты даже представить не можешь! Но это другое, временное. Это как турпутевка в рай.
       - Но мы же с тобой не просто так, у нас же сын!
       - А то, что тебе придется воспитывать чужого ребенка, ты не подумал?
       - Какой же он чужой, если он твой?
       - Да?! Это ты сейчас так говоришь, а когда я тебе надоем, ты меня попрекать им будешь! И им, и его отцом!
       Я неожиданно почувствовал, что уязвлен ее отказом, ее репликами, ее обращением со мной, как с ненадежным и глуповатым партнером. Взыгравшее самолюбие заставило меня выразиться твердо и ясно:
       - Хочешь ты или нет, но ты будешь моей женой. Все, разговор окончен.
       В ответ я услышал:
       - Во-первых, ты не на совещании, чтобы командовать, а во-вторых, знаешь, в чем разница между моим мужем и тобой? С ним я сама себе хозяйка, а с тобой рабыней твоей стану, буду заглядывать тебе в глаза, вилять хвостом и ждать от тебя подачек. А я гордая, ты ведь знаешь. Тебе не нужна ни служанка, ни госпожа. Служанка тебе быстро надоест, а госпожу ты быстро поставишь на место. И знаешь, чем это кончится? Тем, что ты изменишь мне. И уж тут никому не поздоровится! Нет, Юрочка, я остаюсь в Нижнем. Там мой дом, моя родина, мой воздух, мои берега, мои закаты и рассветы...
       Я смотрел на нее и не находил слов. Наконец выкрикнул:
       - Если я такой плохой, зачем от меня родила?! 
       - Ты не плохой, Юрочка, ты безнадежный. И все, и хватит об этом! Забудь все, что я тебе тут наговорила и помни лишь одно - я тебя люблю. Ну? Ну что ты надулся? Ну иди ко мне, мой милый, иди, мой бесценный, мой люби-и-имый, мой бе-е-е-едный, мой бе-е-едненький! Ну, иди, я тебя пожалею! Ну, не дуйся, мой гусенок, ну, иди, иди... - тянулась она ко мне губами. - Ну, совсем как Костик... Господи, до чего вы с ним похожи! Мужички вы мои любимые, птенчики мои беспомощные, что бы вы без меня делали, а я без вас...
       Пересилив обиду, я уложил голову ей на грудь, и она с материнской нежностью принялась целовать и оглаживать меня.
       - Па-а-апочка наш любимый... Такой большой, такой важный, такой сильный и такой глупый... - нараспев бормотала она. - Приеду домой, возьму Костика на ручки и буду его также гладить, целовать и шептать на ушко всякие нежные слова... Скажу, что видела нашего папочку, гладила его, ласкала, целовала... Целовала ему ручки, ножки, животик, спинку, даже попочку целовала... А сюда я только сыночка целую, потому что папочка мне не велит, а мне хоть и хочется, но я послушная... Послушная, но все равно изменяю ему, а он меня жалеет и замуж зовет... А я, дурочка с переулочка, вместо того чтобы сыночка с папочкой соединить, разлучаю вас... Но когда-нибудь я вас обязательно познакомлю, и Костик спросит, почему я не сделала этого раньше, и почему он не знал, что у него такой большой, такой важный, такой сильный и такой глупый папочка...
       Ее бормотание становилось все тише и тише, пока не стало черной тишиной. И в этом месте я неожиданно заснул.


                16


       Проснулся я в половине первого ночи и не обнаружил рядом Леру. Отправившись на поиски, нашел ее на кухне. В тускло-сиреневой сорочке, она сиротливо сидела за столом. Перед ней - наполовину пустая чашка кофе. Я опустился рядом. Гладкая, смуглая, печальная, она забралась на диван с ногами, молча обвила меня руками, прижалась ко мне мягкой грудью, прикрыла глаза и притихла. Тая от нежности, я забаюкал ее как ребенка:
       - А говоришь, что я тебя не люблю...
       - Я так не говорила...
       - Кофе часто по ночам пьешь?
       - Иногда... Бывает, за день насмотрюсь на Костика, а ночью ты мне снишься... - сонно бормотала Лера. - Просыпаюсь, лежу и вздыхаю... Если совсем тошно - иду пить кофе...
       Мы помолчали, и она спросила:
       - Скажи, а почему о том, что вы расстались, ты мне сказал только сейчас? Боялся, что стану напрашиваться на ее место?
       Законный, хотя и запоздалый вопрос, и я знал, как на него ответить.
       - А почему о том, что Костик мой сын ты сказала только теперь? Сказала бы раньше - и напрашиваться не надо было бы: я бы тут же за тобой приехал...
       - Вот потому и не сказала...
       - Нет, вы только подумайте: я делаю ей предложение, о котором она всегда мечтала, а она отказывается!
       - Нет, не отказываюсь...
       - То есть, как?!
       - Я согласна... Согласна быть твоей женой... три дня и три ночи...
       - Это нечестно!
       - Должна же я присмотреться к будущему мужу... - потерлась она щекой о мою грудь. - Поговори со мной, мой милый муж... Знаешь, когда я была маленькая, как птичка, я по вечерам забиралась к бабушке на диван, и она вот так же гладила меня по головке и рассказывала мне сказки... Хочу снова побыть маленькой...
       Я бережно поцеловал ее и сказал:
       - Вот чудеса! Четыре года назад мы с тобой из кровати не вылезали, а сейчас сидим и целуемся, как подростки!
       - Это потому что мне тогда нужно было забеременеть, - обратив ко мне лицо, оживилась Лера. - Знаешь, после свадьбы мне казалось, что я потеряла тебя навсегда. А потом пожила с мужем, поняла, что я в семье главная и подумала - почему бы и нет? Надо только тебя в кровать затащить. Подгадала дни, а потом позвонила тебе и поехала. А уж когда мы в кровати оказались, я поняла, что вышло по моему...
       Я растроганно поцеловал ее и сказал:
       - Глупенькая! Я ведь тебя в первый же вечер раскусил, только виду не подавал!
       - Это как же ты меня, интересно, раскусил? - раскрылись ее глаза.
       - Ты какая-то шальная была и пахла по-особому. Жена у меня такая же была, когда мы с ней сына мастерили...
       - Шальная... Это ты правильно сказал... Я даже сегодня помню, что тогда чувствовала... Помню вкус твоей слюны, запах твоего тела и, конечно, вкус твоей спермы... А уж что творилось у меня ТАМ - не передать! Там я была как цветок лотоса! - соединив запястья, распустила она ладони, изобразив ими два улегшихся на спину лепестка. - Впитывала тебя почище памперса! А когда ты уходил домой, я еще долго лежала и вздрагивала... Не представляешь, какая была возбужденная и счастливая! 
       - Лерушка, я слушаю тебя, и мне стыдно до красноты...
       - Что такое, мой хороший? Я что-то не то говорю?
       - Ты все правильно говоришь! Только скажи - зачем ты из-за меня свою жизнь на кон поставила?! Зачем надо было терять голову из-за... из-за такого негодяя, как я?
       Она с горячей укоризной взглянула на меня, и глаза ее увлажнились:
       - Не говори так. Ты самый честный и порядочный из всех мужчин. Ты лучше всех! 
       - Мы завтра сходим в "Детский мир" и ты мне скажешь, что купить сыну... - склонился я над ней, не заботясь о том, что повисшая у меня на ресницах скупая горючая слеза может сорваться и обжечь ее.
       Мы долго еще шептались в гулкой тишине августовской ночи. Я вцепился в мой спасательный круг, я прижимал к груди разомлевшую мать моего трехлетнего сына и дышал, дышал, дышал - впервые за два последних года. Надышавшись, взял Леру на руки и отнес в спальную.


                17


       - А эти твои случайные - кто они? - спросила Лера, уютно устроившись у меня на плече.
       - Да так, всякие разные...
       - Проститутки, что ли?
       - Бог с тобой, какие проститутки?! Приличные одинокие женщины, чистые и культурные. Ты не представляешь, сколько на свете приличных одиноких женщин!
       - Представляю. Я сама такая...
       - Лерочка, ну зачем ты так! - не выдержал я.
       - Затем что чувствую себя одной из них... - тихо обронила она.
       - Да?! Хорошо, пусть! Только знаешь, какая между вами разница?
       - Никакой...
       - Нет есть, и грандиозная! Тебя я любил и люблю, а их тут же забывал!
       - И сколько же их, бедняжек, было?
       Сделав паузу, я внушительно произнес:
       - Не знаю, зачем тебе это, но скажу: одна за месяц-полтора. Ты с мужем гораздо чаще бывала... 
       - Вот! - с мстительным удовольствием выдохнула Лера. - Вот ты и сказал то, что у тебя на уме. Попрекнул мужем. Вот этого я и боялась.
       - Неправда! У меня на уме только одно - жениться на тебе! - заволновался я.
       - То есть, тебя не смущает, что твою будущую жену долгое время имел другой мужик, и что она носила его ребенка?!
       - Господи, а сам-то я что, святой?
       - Ты - да, а я - нет. Ну, и как мы будем жить, если между нами сомнительное прошлое, и неизвестно, как его делить?
       - Между нами наш сын, и я не собираюсь его ни с кем делить! И хватит об этом! Я не намерен смотреть назад, я хочу смотреть вперед - туда, где только мы и наши дети!
       - Юрочка, миленький, посмотри на меня! - нависнув надо мной, с неожиданным отчаяньем воскликнула она. - Видишь бабу, которая уже семь лет спит с чужим мужиком?! Да на мне клейма негде ставить, на мне живого места нет! Я вся захватана, затискана, истерзана им! У меня внутри мозоли от его усердия и толстый слой накипи от его гормонов! Неужели ты этого не видишь, неужели не ощущаешь?! Я пропитана его дыханием, я провоняла его табаком, я уже думаю, как он, смеюсь, как он, сержусь, как он, пахну, как он! Рядом с тобой я чувствую себя грязной развратной шлюхой! Мне мерзко, мне гадко до отвращения!! И ты хочешь, чтобы я стала твоей женой?! Неужели тебе не противно?! 
       - Валерия! - потерял я терпение. - Это мне решать, какая ты! А я говорил и говорю, что чище тебя на свете никого нет! Так понятно? И спорить со мной бесполезно: сказал - поженимся, значит, поженимся! Поженимся и будем счастливы всем назло. Ясно?!
       Она несколько секунд смотрела на меня, не мигая, затем ослабла и опустилась мне на грудь. Некоторое время молчала, а потом подняла голову:
       - Ты мой золотой, мой ненаглядный, мой единственный... Ты лучше всех, ты порядочнее всех, ты удивительнее всех... Ты и правда хочешь, чтобы мы были вместе? - смотрела она на меня со слезами на глазах.
       - Очень хочу!
       Лера набросилась на меня с неистовыми поцелуями, а оторвавшись, воскликнула:
       - Да, я плохая, очень плохая! Но знаешь, чего никто у меня не отнимет?
       - Чего?
       - Моей любви к тебе! Никто тебя не любит, так как я, никто!
       Я обнял ее и подвел итог:
       - Запомни раз и навсегда: ты для меня не чужая жена, а мать моего наследника! Уяснила?
       - Уяснила, Юрочка... - уткнулась Лера в мою шею, которая тут же намокла.
       Мы долго и прочувствованно молчали, а затем она выбралась из своего убежища и, глядя на меня с обреченной покорностью, пробормотала:
       - И все же я всегда буду виновата, что была с другим...
       - Опять двадцать пять! - с досадой воскликнул я. - Раз и навсегда: в том, что ты была с другим виноват я! Это моя вина, понимаешь? Моя, мне ее и замаливать!
       - Нет, моя: ты был женат, а я могла ждать... Всего-то и надо было девять лет подождать... А я не выдержала, и теперь я бывшая в употреблении... - не унималась Лера.
       - Господи ты, боже мой, да что же это такое! - в сердцах схватил я ее за плечи. - Зачем так терзаться, ну зачем, скажи?!
       - Потому что нельзя вдруг взять и все забыть...
       Я держал ее за плечи, я всматривался в ее навек виноватые глаза и искал выход.
       - Хорошо, тогда ответь мне вот на какой вопрос... Ты считаешь себя бывшей в употреблении телом и сердцем?
       Она несколько секунд смотрела на меня и вдруг горячо:
       - Нет, Юрочка, не сердцем - только телом! Сердцем я всегда была твоя!
       - Вот и хорошо, вот и славно! - привлек я ее к себе. - Тогда все поправимо. Тогда я тебя вылижу, вычищу, проспринцую, смажу, и ты будешь у меня как новенькая! Договорились?
       Лера вытерла глаза и щеки тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась:
       - Да, Юрочка, проспринцуй и смажь...
       Укрыв нас одеялом, я погрузился лицом в ее волосы.
       - Обожаю твои запахи, обожаю твою натуральную парфюмерию... - шептал я, чередуя слова с легкими поцелуями. - Листочек ты мой майский, цветочек полевой, разнотравье медовое...
       Лера прижалась ко мне и пробормотала:
       - Люблю тебя, люблю, люблю, люблю не знаешь как...
       Потом притихла и дала волю неслышным слезам. Я гладил ее, целовал и шептал слова, которые и Лине-то никогда не шептал. Моя нежность вдруг налилась тугой силой, сахарный тростник восстал и ткнулся в Лерины бедра.
       - А знаешь, что я хочу? - оживилась она.
       - Что, моя, девочка?
       Она откинула одеяло и скользнула вниз.
       - Э-э-э, нет, нет, нет, нет, нет! - подхватил ее я. - Только не это!
       - Не волнуйся, это не то, что ты думаешь, - взглянула она на меня непросохшим взглядом. - Я просто хочу посмотреть на тебя. Ведь ты же на меня смотришь! И не только смотришь! А я? Разве я не имею право знать, как устроен мой муж?
       Пришлось согласиться. Лера, как когда-то Софи, бережно поставила часового на ноги и откинула с него капюшон. Некоторое время она молчала, а потом сказала:
       - Ах ты, боже мой, какие мы симпатичные и лысенькие! Совсем как Костик после родов! Как странно: мы стесняемся самого естественного! Ну, как я могу стесняться того, кто подарил мне сыночка?! Да я за это должна его каждый день целовать и спасибо говорить! Жалко, наш папочка не велит. И это нечестно, папочка - прятать от меня самую главную часть твоего тела! Должна же я, наконец, поближе познакомиться с кавалером, который каждый день будет ходить ко мне в гости!
       Она долго еще бормотала, подстраиваясь под ритм, который сама же и задавала. Кончилось тем, чем и должно было кончиться.
       - Ой, ой, ой! Куда, куда, куда?! - спохватилась она и, дождавшись, когда часовой умрет у нее на руках, поднесла пальцы с его предсмертными слезами ко рту и слизнула.
       - Лера, ну зачем? - не выдержал я.
       - А что тут такого? Неужели ты думаешь, что я не пробовала тебя раньше?! Сто раз пробовала! - говорила она, осушая полотенцем мой живот.
       - Ну вот, а я думал, что моя жена не такая, как все...
       - Я хуже, Юрочка, гораздо хуже! Нет на свете такого запрета, который бы я не нарушила, если он касается тебя! Я, мать твоего ребенка, имею право на каждую твою клеточку, на каждую молекулу и капельку пота, которые ты выделяешь! Мне ли, приютившей твое семя и добавившей к нему свое, стесняться его вкуса и запаха! Твоя кровь соединилась с моей, твои гены стали моими, цвет твоих глаз смешался с моим, наши улыбки и гнев соединились, и получился Костик! Все матери облизывают своих детенышей, а я облизываю нашего! Почему я не могу облизывать его отца, чьей плотью он является?! Животные не спрашивают разрешение на ласки, и мне оно тоже не нужно! Я хочу любить тебя так, как считаю нужным! А если ты считаешь, что у любви есть запретная черта, значит, ты до сих пор не знаешь, что такое любовь!..
       Не найдя, что возразить, я притянул ее к себе и сказал:
       - Извини, был неправ.
       - Значит, в следующий раз я могу...
       - Нет, не можешь. У меня своя философия.
       Вернувшись из ванной, я лег, обнял будущую жену, дождался, когда она уснет, после чего уснул сам.


                18


       Проснулся я от густого запаха кофе. Леры рядом не было, и я нашел ее на кухне: сама в сорочке, стол накрыт.
       - Ну и муж у меня - настоящая соня! - сияла она улыбкой.
       - У нас есть еще время? - возбудился я от ее доступной матовой свежести. 
       - Не знаю как у других, а у меня есть.
       Я подхватил ее и отнес в спальную. Чтобы услышать распевную ораторию любви, всего-то и надо было задрать сиреневый подол и припасть к устью.
       - Прямо какая-то сладкая сливочная тянучка... Пожалуйста, еще... - через некоторое время томно пробормотала она, и я продолжил пировать - до тех пор, пока она, исступленно бормоча, не потянула меня к себе. Накричавшись, уткнулась лицом в мою шею, и немного погодя я ощутил там сырость. За окном ворчала Москва-ранняя, под ухом слезоточила Лера. Немного погодя я достал ее оттуда, и она взглянула на меня со счастливой мокрой улыбкой.
       - Мой сладкий, мой такой сладкий... - с невыразимой нежностью лепетала она.
       Наконец мы встали, прошли на кухню и, улыбаясь, переглядываясь и тычась друг в друга жующими ртами, позавтракали. Лера надвинулась на меня влажными губками, розовым язычком, белыми зубками, мохнатыми ресницами, и я накинулся на нее и не отпускал, пока она не запросила пощады.
       - Не знаю, как доживу до вечера! - отдышавшись, сказал я.
       - Мы что-нибудь придумаем... - шепнула Лера, не спуская с меня сияющих глаз.
       Затем мы, как и положено супругам, принялись на виду друг у друга приводить себя в порядок. Выбрав мне рубашку и галстук, Лера удалилась в ванную. Я бросил их в кресло, подкрался к ванной и приоткрыл дверь: Лера готовилась снять сорочку, и я завороженно уставился на нее.
       - Бессовестный... - заметив меня в зеркале, улыбнулась Лера, а затем помедлила, повернулась, сняла сорочку и предстала передо мной нагишом.
       Сколько раз я смотрел на нее, обнаженную, а тут словно увидел впервые! Блаженны не ведающие себе цены! Судя по милым, преувеличенным страхам, Лера определенно была из их числа. А между тем ей нечего было стесняться. Ослепительная и благочестивая Венера, она застыла между мной и зеркалом, отчего я видел ее одновременно и спереди, и сзади. Меня обдало жаром, лицо перекосила похотливая гримаса, и неожиданно она, мать двоих детей, покраснела и прикрыла руками грудь и пах. Я не выдержал, шагнул к ней и прижал ее к себе до дрожи в поджилках. В зеркале вместе с моими скрюченными  руками отразились крохотные ямочки на пояснице. Я скользнул по гладкому глиссандо спины, миновал плавный изгиб талии и увяз в затяжной коде бедер. Вздыбленный конь рвал узду. Лера молча ждала, что будет дальше. Сделав усилие, я отпустил ее и отступил. Помедлив, она надела трусы, прикрыла лифчиком грудь и отвернулась к зеркалу:
       - Застегни...
       Я скрепил концы лифчика, обнял ее со спины и нашел в зазеркалье ее взгляд. Не спуская с меня глаз, она ослабла в моих объятиях. Одна моя рука легла на ее живот, другая - на грудь, и я, легонько потискивая их, сказал:
       - Твоя грудь бела, как Млечный путь, а твой живот - как молодой месяц, беременный будущим полнолунием...
       - Не надо, Юрочка, а то придется менять трусы... - закрыв глаза, пробормотала Лера.
       - ...Когда я вижу тебя, моя кровь превращается в горючую жидкость. Чиркни взглядом, и я сгорю...
       - Все! Хватит подглядывать! - вдруг налился притворной строгостью ее голос. - Вот не думала, что у меня такой бесстыжий муж!
       - Ты бесподобна! - успел шепнуть я и с глупой, счастливой улыбкой покинул ванную. 
       Она вышла ко мне в новом костюме. Жакет и юбка - гладкий мокрый асфальт, белая блузка скрывает грудь, но не глубокую гладкую ямочку под горлом. И неизменные сережки с кулоном. Незабываемым вывертом кистей она подхватила волосы, забросила их за плечи и тряхнула слегка запрокинутой головой. Задохнувшись от умиления, я шагнул к ней. Решив, что я лезу целоваться, она улыбнулась и подставила губы. Я, конечно, поцеловал ее, после чего перебросил ее волосы на грудь.
       - Зачем это? - удивилась она.
       - Забрось их снова!
       - Зачем?
       - Ну, забрось, забрось!
       Не скрывая удивления, она с генетической точность повторила свой жест. Я порывисто привлек ее к себе и напомнил ей время и обстоятельства моего знакомства с ее целомудренной грацией.
       - Ты тогда встала с кровати - голая, прекрасная, волшебно невинная - достала на глазах у незнакомого мужчины платок, вытерла им слезы, а потом сунула его между ног, оделась и закончила вот этим чудным жестом. И все у меня на виду, как будто я уже тогда был твоим мужем...
       - Ты для меня больше чем муж, ты мой бог! - глядела она на меня растроганным взглядом.
       Скажете, много пафоса? Не больше, чем в жизни.
       Я привез мою маленькую птичку в офис и выпустил на волю. Она порхала по нему до обеда, а в обед я отвез ее в ресторан той самой гостиницы, где был зачат наш сын. Жаль, что ее номер был занят, иначе я снял бы его и устроил в нем вечер волшебных воспоминаний. Впрочем, и без того наше присутствие в памятном месте оживило воспоминания, а воспоминания оживили утраченное время. Классика жанра. Насильственная визуализация, но сколько в ней слезливого умиления!
       Когда мы вернулись в машину, Лера смущенно взглянула на меня и сказала:
       - Хочу прямо здесь и сейчас...
       Похвальное рвение, если учесть, что я хотел того же самого. Покружив по соседним улицам, я нашел тихий двор и загнал машину в самый его дальний угол. Мы перебрались на заднее сидение. Змеисто изгибаясь, Лера сбросила туфли, скинула жакет, задрала юбку и стащила трусы. Обратив ко мне спину в белой протокольной блузке, она устроилась на моих бедрах, и мы прочувствованно, не торопясь, сделали то, что я всегда мечтал сделать с Линой. Привалившись ко мне спиной, Лера затихла. С минуту я вдыхал пряный запах ее волос, а потом сказал:
- Вчера еще заметил, что ты такая же тесная как в первый раз...
- Правда? - оживилась Лера. - Помню, помню! Было так больно... Ты тогда как сухим копьем толкался...
- А сейчас?
- А сейчас сладким эклером...
Минут пять мы по заведенной традиции облачали ощущения в слова, а потом она дотянулась до сумочки, достала широкий надушенный платок и вложила его мне в руку.
- Сначала ты, потом я. Ну, давай - раз, два... три!
       Опускаю смущенные эксгибиционистские подробности (не подглядывай, бессовестный!) и продолжаю мой рассказ с переднего сидения. Лера сидит по правую от меня руку - безукоризненно опрятная, плечики откинуты, коленки сведены, узкие девичьи кисти упали на подол.
       - Теперь доживешь до вечера? - обращает она ко мне безмятежное лицо.
       - Теперь доживу...
       - Сладкий мой! - порывисто тянется она к моим губам, а оторвавшись, страдальчески морщится: - Господи, я от счастья сама не своя...
       Придя после обеда ко мне в кабинет, она сразу заметила, что у меня новая секретарша и поинтересовалась:
       - А где прежняя?
       - Уволилась по семейным обстоятельствам! - не моргнув глазом, отвечал я.
       - Слава богу! - откликнулась она и, найдя глазами сейф, указала на него: - Так это здесь ты хранишь мое безобразие?
       - Здесь, Лерушка, здесь. Надежней места нет.
       - Покажи.
       Я достал специально купленную для этого косметичку, открыл и извлек платок.
       - Вот, пожалуйста: в целости и сохранности.
       Лера взглянула на меня с невыносимой нежностью, тихо рассмеялась и спросила:
       - За нами не подглядывают?
       - А если даже и подглядывают?
       - Да, действительно! Я что, не могу поцеловать своего мужа?
       И обхватив меня за шею, жарко зачмокала меня в лицо. Потом отстранилась и горячо пробормотала:
        - Юрушка, ты мой такой любимый, такой ненаглядный, такой обожаемый, что я не знаю, как сказать...
       И далее:
       - Как бы я хотела носить у сердца капельку твоей крови!
        - Будет тебе капелька.
       - Только чтобы не больно!
       - Тебе же было больно!
       - Это другое, без этого никак...
       Успокоившись, она сообщила, что звонила мужу на работу и что дома все нормально. Муж работает, а ребята с ее родителями на даче. Юрка уже плавает, а Костик пока плещется у самого берега. Сейчас накупаются, придут в дом, пообедают и завалятся спать.
       - Если бы ты видел, как он спит! - блестели ее глаза. - Ручки, ножки разбросает, ротик приоткроет и сопит! Волосики льняные, щечки горят, ножками иногда подергивает, будто бежит во сне! Ну прямо чудо какое-то!
       Я смотрел на нее и улыбался: именно так спала она сама. И еще я заметил, что сердце мое выбралось из тисков тоски и уже второй день бьется ровно и свободно.
       - А какой он трогательный после сна! Ах, Юрочка, как жаль, что ты его не видел!
       - Скоро увижу! - любовался я ею.
       Оказалось, что сотрудники здесь приветливые, что ей удалось добыть много полезных документов и поговорить с нужными людьми. Материалов столько, что ей будет, чем прикрыться. Нет, в самом деле, она приехала не зря! Можно сказать, совместила приятное с полезным. 
       - А я кто - приятное или полезное? - пошутил я.
       Вместо того чтобы выбрать одно из двух, она, не спуская с меня глаз, тихо и прочувствованно сказала:
       - Знаешь, я вот хожу по комнатам, встречаюсь с людьми, говорю с ними и вроде отвлекаюсь, и вдруг жаркая радость - он здесь, он рядом, он со мной, и я могу его увидеть, могу дотронуться до него, а вечером и ночью буду с ним! И сразу плакать хочется. Мое сердце, моя душа и моя жизнь - вот ты кто...
       В ее отсутствие я поговорил с Никой и предупредил, что сегодня и завтра у меня важные встречи. Я даже думать не хотел о том, как буду объясняться с ней по поводу нашего разрыва. Вероломством и жестокостью мне предстояло превзойти самого Генриха VIII.
 


Рецензии