Глава 9. Лорита. Пасторальные пейзажи

      Я была настолько сосредоточена на одной только мысли — как поскорей вырваться из города, что встречный поток машин заставляет меня на секунду подрастеряться. С этой стороны, оказывается, тоже скопилась пробка, правда, значительно меньше той, из которой мы только что выбрались. Неужели в такое время кто-то стремится попасть в Ричмонд? Хотя… у людей там, наверно, семьи. Дети, родители, может быть. Жены. Будь у меня кто-то из близких, разве не попыталась бы я разыскать его, невзирая на любые эпидемии и беспорядки?
      Водители гневно сигналят выезжающим машинам, но никто не желает уступать им единственную полосу, и лишь изредка кому-нибудь самому напористому удается втиснуться туда и наперекор основному потоку проскочить (точнее, проползти) в город. Странно, я вроде бы и не видела, чтобы кто-то ехал в обратном направлении. Хотя до того ли мне было, по правде сказать… А они, наверно, при первой же возможности сворачивали на второстепенные дороги, чтобы обогнуть скопище автомобилей, спешащих во что бы то ни стало покинуть Ричмонд.
      Постепенно дорога пустеет, и Мэтт с Гарольдом прибавляют скорость. Попадаются нам на трассе и попутные, и встречные машины, но их не так уж много. Проезжаем мы и места недавних аварий. Вокруг нет ни эвакуаторов, ни полицейских машин, ни карет «скорой помощи», ни даже неизменных зевак и доброхотов, которые в обычное время остановились бы если не из желания и способности помочь, так хоть из любопытства. Вот лежит вылетевшая на обочину, опрокинувшаяся легковушка. Мэтт даже не притормаживает, поэтому трудно сказать, есть ли кто внутри. А если есть — жив он или… не совсем мертв. На одном из поворотов — изрядно помятый микроавтобус и протаранивший его, в хлам разбитый дорогой спортивный автомобиль кричащего ярко-красного цвета.
      Полное отсутствие не то что суеты вокруг участников аварий — но и вообще хоть какой-то заинтересованности к ним со стороны пролетающих мимо водителей, весьма красноречиво намекает на безвозвратную кончину старого мира с его правилами и обычаями. Мы еще проезжаем через городские предместья, когда навстречу попадаются военные грузовики. Вероятно, это та самая часть, которая должна сегодня войти в Ричмонд и попытаться восстановить там порядок. Но машин не так уж много. Они рассчитывают взять город под контроль столь скромными силами? Или же армии просто реально больше некого послать? В конце концов, военные тоже могли слечь со смертоносным гриппом. В тех же казармах столько народу, что первый же чих зараженного способен одарить вирусом добрых два десятка солдат сразу.
      Мелькают чистенькие, нарядные домики предместий в окружении пышно разросшейся зелени. Странно думать, что за стенами этих ухоженных коттеджей, возможно, задыхаются в предсмертном бреду их хозяева. А по аккуратным улочкам бродят зомби, которым нет больше дела ни до родственных связей, ни до недавней дружбы с соседями — все живые интересуют их исключительно с гастрономической точки зрения. Нарушая внешнюю идиллию, откуда-то несутся отчаянные вопли, переходящие в пронзительный визг. Он не обрывается, а медленно угасает, словно у издавшего его человека просто кончились силы на крик. От этих звуков у меня по рукам бегают мурашки.
      Где-то над нашими головами рокочут лопасти вертолетов. Выглянув в окно, вижу невысоко в небе пару «вертушек», поблескивающих в лучах солнца, точно стрекозы. Но направляются они не к Ричмонду, а куда-то в сторону Шарлотсвилла. Мы минуем несколько автозаправок, около каждой выстроились целые очереди машин. А ведь действительно — сколько еще протянут заправки? Вряд ли дольше, чем все остальные еще трепыхающиеся очаги порядка и цивилизации. Может, и сейчас бензин идет уже не за деньги, а за посул кусочка свинца из направленной в голову служащего пушки? И топливо нужно сейчас всем — не только для автомобилей, но и для генераторов, потому как электричество, вероятно, в любой момент способно нас покинуть.
      Мэтт сбрасывает было скорость у той заправки, где народу поменьше, но, перекинувшись несколькими словами с Гарольдом, все же проезжает мимо. У меня перед глазами мелькают, не задерживаясь в памяти, дорожные указатели. Почти все названия в лучшем случае знакомы понаслышке — пока я жила в Ричмонде, путешествовать на автомобиле по его окрестностям как-то особо не доводилось. Ездили, конечно, на пикники, случалось, и в другие города мотались и даже в соседние штаты, но близлежащей округой я не сильно интересовалась.
      Где-то вдалеке в небо поднимается столб черного дыма. Через минуту-другую раскатисто грохает взрыв. Я никогда раньше не слышала такого вживую — только в передачах и фильмах, но звук вполне себе… узнаваемый. За первым следуют еще два.
— Что это? — хрипло спрашивает Кристи.
— Может, заправка… — не очень уверенно говорит Мэтт, и в салоне снова воцаряется тишина. Разговаривать никому не хочется. Вероятно, каждый из нас все еще пытается осмыслить крушение если не целого мира, то как минимум своего собственного. Но укладываться в голове все происходящее упорно не желает. Позади осталась целая жизнь, и ее фрагменты, словно рассыпавшиеся кусочки гигантского пазла, бестолково вертятся у меня перед глазами. До смешного гордое лицо Маттиаса, моего бывшего мужа, который только что привез меня в Ричмонд. В его глазах светится просто-таки щенячий восторг, когда он ведет меня в знаменитый Сад азалий, а потом мы вместе слушаем какой-то концерт прямо на улице в Браун-Айленде.
      Матти здесь родился и вырос. Он любил бывшую столицу Конфедерации куда больше, чем шумный деловой Вашингтон, и потому долго противился переезду, когда его отец оставил своды местного Капитолия ради более высоких политических сфер. А вот — пылающий над Джеймс-Ривер закат окрашивает светлые волосы моего спутника во все оттенки золота и багрянца. Матти и наш короткий брак стараниями того самого влиятельного папы уже остались в прошлом. И на меня смотрят очередные восторженные глаза, а в ушах отдается рев взмывающих в небо самолетов — Ларри буквально бредит авиацией, и все свободное время мы с ним проводим на аэродроме.
      А вот парк Форест-Хилл, и уже другой кавалер с жаром рассказывает мне что-то о гоночных машинах… Вот мы с девчонками на работе обсуждаем вечеринку и костюмы на Хэллоуин… Вот Ричмонд сияет рождественскими огнями… И тут же эту картинку стремительно вытесняет зомби, рвущий зубами безжизненное окровавленное тело. Разбитые витрины магазинов. Плывущий над опустевшими улицами дым. Молодая мать, убегающая от мертвого полицейского. Сероглазая девушка, укачивающая умирающего ребенка. Разлетающиеся под кулаками зомбачки стекла машин и несущиеся оттуда душераздирающие крики…
      Я машинально прижимаю ладони к вискам, словно пытаясь физически вытряхнуть из памяти все увиденное сегодня. Я хочу помнить Ричмонд таким, каким он был для меня все эти шесть с половиной лет — приветливым, открытым, истинно южным городом. Но эти, словно вырванные из второсортного ужастика, кадры упорно заслоняют не такое уж далекое прошлое. Нормальное прошлое. Впрочем, настоящее недолго позволяет от него отвлекаться — едва миновав поворот, Мэтт вдруг резко тормозит, и нас всех бросает вперед. Если бы не привычка дисциплинированно пристегиваться, вероятно, мы бы сейчас протаранили лбами ветровое стекло.
— Вашу ж мать… — сквозь зубы цедит Мэтт. Кристи прерывисто вздыхает. В нескольких ярдах, спиной к нам, прямо посреди дороги столпилась, обступив что-то, группка школьников. Кто присел на корточки, кто стоит, нагнувшись и оперевшись на плечи других — и ни один даже головы не поворачивает на шум мотора. На разноцветных рюкзаках поблескивают какие-то значки, от которых по машине бойко прыгают солнечные зайчики. Невдалеке виднеются коттеджи. Неужели здесь до сих пор настолько спокойно, что детей не только отпускают в школу — но и позволяют разгуливать одним? И какого дьявола они там увидали? Незадачливую сбитую животинку или…
      Неестественную тишину вдруг нарушает приглушенный крик. И доносится он из соседней машины. Я аж подскакиваю: воображение живо рисует мне внезапно обратившегося Гэри или Кевина, норовящего сожрать Кэсси. Крик обрывается внезапно, так, словно девушке захлопнули рот, но я уже вижу, чем он был вызван. Потому что секунду назад еще полностью игнорировавшие нас дети начинают оборачиваться к машинам. Я бы, наверно, тоже закричала… если бы могла. Хотя вообще-то ни разу во взрослой жизни от страха не вопила. Сейчас-то я понимаю: это не оттого, что умница Лори такая храбрая. Просто по-настоящему серьезных поводов не было. А теперь, когда повод определенно наметился, горло намертво перехватило спазмом, а во рту пересохло, точно в Долине Смерти. Но я еще, конечно, не подозреваю, что в новом мире молчание равноценно не просто золоту, а собственной сохраненной жизни, а слово, да и вообще любой некстати изданный звук порой куда дешевле серебра и даже меди.
      Кажется, что каждая пара подернутых белой дымкой глаз обращена непосредственно ко мне. Рты у всех перепачканы чем-то красным, и внутренний голос отстраненно подсказывает: это никакое не «что-то». Уж никак не кетчуп с хот-дога или там клубничный джем с пончика. Кровь. Просто кровь. И она же пропитала их школьную форму на груди. Потому что никого ребята там на дороге не разглядывали, а пожирали труп. Возможно, своего же вчерашнего одноклассника. Привлеченные криком, они начинают подниматься, теряя интерес к изувеченному телу, и дружно топают к нам. Теперь я вижу, что только со спины их и можно было принять за живых: все дети буквально угвазданы кровью, одежда местами порвана, на руках видны следы укусов, а у одного выхвачена часть щеки, и этот кусок тошнотворно мотается при каждом шаге. Странно, что они умудрились не потерять рюкзаки, думаю я. Не менее странно, конечно, и то, что меня вообще это волнует. А может, просто подсознание старается занять мозг теми мыслями, от которых у него не поедет крыша.
      Мэтт трогает машину с места в попытке объехать и мертвых детей, и предмет их недавнего пиршества, багрово-красной грудой маячащий посреди дороги. Те припускают нам наперерез, и им это, в общем-то, вполне удается. Будь скорость побольше, возможно, имело бы смысл просто таранить их, пытаясь прорваться. Но сейчас я не уверена, что это удастся: собьем одного — забуксуем, а остальные уже облепят автомобиль.
— Мэтт, что нам делать? — в звучащем из рации голосе Гэри — неприкрытый страх и растерянность. Впрочем, на лице самого Мэтта — абсолютно та же гамма. Как, вероятно, и у всех нас. На мгновение меня охватывает острое желание закричать на мужчин: «Да сделайте уже хоть что-нибудь!», но умом понимаю: ко всему, что творится сейчас, они подготовлены ничуть не больше, чем я сама. Разумеется, ни Мэтт, ни Гарольд, ни тем паче Кевин никаким местом не бойцы. Они всего-навсего собирались уехать подальше от очага эпидемии, а вовсе не воевать с поднятыми чертовым вирусом осатаневшими трупами.
— Нам придется уби… упокоить их, — словно со стороны, слышу я собственный голос. Звучит он как чужой. Никак не отреагировав на мое заявление, Мэтт так резко сдает задним ходом, что едва не задевает машину Гэри. Машинально оглянувшись, вдруг вижу такое, отчего волосы буквально начинают шевелиться на голове, точно беспокойные змеи у Медузы Горгоны.
— Мэтт… там… сзади, — бормочу я. Мэтт бросает взгляд в зеркало заднего вида и так и замирает, лишь губы его беззвучно шевелятся. В паре сотен ярдов от нас от нас дорогу неспешно, словно наползающий туман, заполняет человеческий поток. Люди все прибывают и прибывают. И даже издалека бросаются в глаза какие-то неестественные, нескоординированные движения. Зомби. Целое предместье зараженных и уже обратившихся. Выходит, в Ричмонде все было не так уж плохо, как нам казалось… Там хотя бы мертвяки толпами не разгуливают… пока что. Путь к отступлению отрезан. А зомбошкольники неумолимо и довольно-таки ходко семенят к машине. Мы словно застряли между Сциллой и Харибдой. И обе они мертвее и голоднее некуда.
— Гэри, придется прорываться, — отрывисто бросает Мэтт в рацию и, вытащив пистолет, говорит не глядя на меня: — Если можешь, тоже стреляй и постарайся не подпускать их к себе.
      «Нет, не могу», — думаю я, ощущая противную слабость в ногах. Это же дети… Дети, не убереженные взрослыми от самой большой в человеческой истории беды. Но какой-то новый голос, зарождающийся в самой глубине моего сознания, неожиданно жестко отрезает:
      «Теперь такой роскоши, как «не могу», больше нет. Во всяком случае для тех, кто действительно хочет выжить».
      Первый грохнувший выстрел эхом отдается в ушах: Мэтт или Гэри уже переступили через свое «не могу». Мертвые школьники, качнувшись, синхронно поворачивают головы в ту сторону, что дает мне небольшую фору. Выскочив из машины, отступаю назад, сжимая пистолет обеими руками. Пейнтбол. Это тот же пейнтбол. Нужно только прицелиться и, задержав дыхание, аккуратно и плавно надавить на спусковой крючок. Голова одного из мальчиков дергается — пуля попадает в шею.
      «Кажется, меня сейчас стошнит», — содрогнувшись, как-то отстраненно думаю я. Неужели все это происходит в реальности? Зомбенок, издав булькающий звук, пугающе быстро прыгает на меня. От него остро пахнет кровью и чем-то еще — приторным, въедливым, невыразимо мерзким. Это больше не ребенок, одними губами твержу самой себе я, посылая следующую пулю в мертвое тело, невесть как поднятое вирусом. Не ребенок. Не человек. Просто нежить, движимая лишь какими-то остаточными инстинктами. Уже уцепившийся за рукав моей куртки школьник оседает на асфальт, но пальцев не разжимает, увлекая меня за собой. Резко дернувшись, высвобождаюсь из его хватки, и в этот момент на меня откуда-то сбоку бросается довольно рослая девочка. Лямка пресловутого, не дававшего покоя моему ошалевшему сознанию, рюкзака спасает от мгновенного укуса: сползая с плеча, она несколько сковывает движения юной зомби, и я успеваю отскочить. Однако равновесия удержать не удается, и мертвый тинейджер наваливается на меня, придавливая своим весьма приличным весом.
      При падении пистолет куда-то отлетел, и я лишь судорожно барахтаюсь, пытаясь удержать тварь на расстоянии и не дать впиться в меня зубами. Мною владеет отчаянный, первобытный ужас, мешающийся с отвращением. Кожа у девочки холодная и какая-то липкая, а под правой рукой, которой я изо всех сил вцепилась в горло мертвячки, ее и вовсе нет — там чьими-то зубами выхвачен целый кусок мяса. Пальцы все время соскальзывают по разодранной, залитой кровью плоти, и мне стоит невероятных усилий не выпустить зомбошкольницу. Нет, это все не может быть правдой. Это не может происходить со мной и наяву, черт дери!
      Бахнувший над самым ухом выстрел орошает мои руки плеснувшей на них порцией липкой дряни. Крови ли, мозга — даже знать не хочу. Надо мной стоит, трясущимися руками сжимая пистолет, до синевы бледная Кэсси. В следующую секунду меня вздергивает за шкирку рука Мэтта.
— Уходим! — не своим голосом орет он. Брошенный мельком через плечо взгляд заставляет меня тут же забыть о тошноте и подкашивающихся ногах. Толпа зомби заметно сократила отделявшую ее от нас дистанцию, а некоторые экземпляры движутся пугающе быстро. Пистолет, вспоминаю я, и меня настигает четкое осознание, что теперь можно смело потерять или выкинуть в мусор деньги, побрякушки и шмотки, но оружие должно быть при мне всегда. Это единственная надежда на выживание… по крайней мере, до тех пор, пока эпидемия набирает обороты, и никакого контроля над нею и близко нет. Вывернувшись из рук Мэтта, под его ругань бросаюсь обратно. Приходится, подавив остатки всяческой брезгливости, перевалить окончательно и бесповоротно мертвое тело, чтобы вытащить придавленный им пистолет. Что это за звук? Словно порыв ветра тащит по земле ворох сухих листьев… Но какие, к черту, сухие листья в разгар апреля?
      «А это никакие и не листья, дорогуша», — сухо и бесстрастно комментирует всезнающий внутренний голос. — «Это просто шорох десятков шаркающих по асфальту ног…».
      Дыша через раз от словно бы враз пропитавшего воздух душка гниющего мяса и чего-то еще, не менее мерзкого, бросаюсь догонять остальных. Наверно, надо бы поблагодарить Кэсси, она спасла мне жизнь, но сейчас определенно не до этого. Да и ей, похоже, вообще не до меня — она пошатывается и прижимает ладонь ко рту, как будто изо всех сил сдерживает рвотные позывы. Что совершенно неудивительно, меня и саму адски мутит.
Спешно грузимся по машинам, и Мэтт так стремительно трогается с места, что нас всех швыряет вперед — пристегнуться никто не успел. Пару минут в салоне царит мертвая тишина, только слышно, наверно, как истерически скачет мое сердце и стучат зубы. Молчание нарушает Кристи:
— Т-ты могла погибнуть, — слегка заикаясь, произносит она, словно я сама не способна прийти к тому же потрясающему по глубине выводу. Мне хочется психануть и выдать в ответ что-нибудь невыразимо ядовитое. Но если мы начнем друг на друга кидаться, снимая владеющий всеми запредельный стресс, ничем хорошим это не кончится. И я только мычу что-то неопределенное, не глядя на Кристи. Глаза натыкаются на влажную темную субстанцию на собственной куртке. От нее разит мертвечиной. Да… это же вылетевшие мозги юной школьницы, которая пыталась меня сожрать. Передернувшись, нашариваю в сумке упаковку влажных салфеток и ожесточенно тру проклятое пятно. Еще бы можно было так стереть из памяти мертвые детские лица и эти наводящие жуть белесые глаза. Бр-р-р.
— Прости… Я видела… я хотела помочь, но я никогда в жизни не держала в руках пистолета, не умею с оружием обращаться, вообще, — продолжает Кристи потерянным, виноватым тоном, и мне становится стыдно за свое раздражение. Она меня впервые видит и извиняется, что не могла помочь. А ведь и не обязана была. А уж от Кэсси я и вовсе не ожидала такого. Во время первой стычки с зомби она даже не рискнула высунуться из машины. Да и я ей нравлюсь ничуть не больше, чем мертвяки. Надо же… сама не заметила, как тоже начала называть так инфицированных, хотя еще утром избегала даже произносить слово «зомби», потому что восставшим покойникам место только в ужастиках, но никак не в реальности. Но теперь мне кажется, что это утро было в какой-то прошлой жизни, бесконечно давно.
— Если так дальше пойдет, то уметь управляться с оружием очень скоро придется всем, — мрачно пророчествует Мэтт. Толпа наших преследователей вскоре отстает, и снова в зеркалах заднего вида тянется бескрайняя дорога, по которой время от времени проносятся другие автомобили. Пару раз мы видим и битком набитые школьные автобусы. Официальная эвакуация это или стихийные попытки горожан спасти своими силами хотя бы детей — неизвестно. То и дело высоко в небе со стрекотом рвут воздух лопасти вертолетов.
      Обсуждать произошедшее никого не тянет, Мэтт с Гэри лишь время от времени перебрасываются парой слов относительно маршрута. Отсутствующим взглядом я скольжу по проплывающим мимо, таким мирным на вид пейзажам. Лишь когда мы проезжаем вблизи каких-то городков, то замечаем порой столкнувшиеся или опрокинутые машины, столбы дыма, один раз видим и подогнанную уже военную технику.
— Почти приехали, — вдруг сообщает Мэтт, — еще пара километров — и пойдут фермы. Родители Кевина когда-то прикупили здесь землю и выстроили коттедж. Народу тут — полтора человека на квадратную милю… Есть все шансы переждать это вот… все.
      Вскоре впереди действительно показывается симпатичный двухэтажный домик в колониальном стиле, от которого буквально веет старым добрым Югом. Забор вокруг него — беленький, узорчатый, не больше метра высотой — рассчитан, конечно, вовсе не на защиту от зомби, но место действительно уединенное. Всюду, куда хватает глаз, тянутся поля — и ни одного другого дома вблизи. Гарольд тормозит у ворот, Мэтт тоже останавливает машину. Мы медленно, разминая затекшие от долгого сидения конечности, выбираемся наружу и опасливо осматриваемся по сторонам. Но, кроме птичьего щебета и шелеста листвы, не раздается ни звука.
— Я так и не смог дозвониться, — озабоченно бубнит Кевин, уткнувшись в телефон. — Соединение все время сбрасывается…
— Да проще уже так крикнуть, чем названивать, — хмыкает Гарольд. Кэсси стоит рядом с ним и напряженно всматривается в дом. В глазах у нее застыла тревога. И тут у меня по коже тоже пробегает легкий холодок. Очень уж тут тихо и как-то пусто. Звук мотора здесь, вдали от городского шума, наверняка слышен издалека, и хозяева как минимум могли бы выглянуть в окно, чтобы узнать, кого принесло в их захолустье. Однако секунды бегут — а на окнах до сих пор не дрогнула ни одна шторка. Не распахиваются двери, не звучат шаги и вообще ровным счетом ничего не происходит. И от этого почему-то пробирает противный липкий озноб.


Рецензии