Американская мечта

   Волнительно и сладко бьётся сердце простого, несвежего уже, немолодого работяги, теплом и радостью наливается его душа, когда заканчивается последняя минута очередной бесконечной трудовой недели, с особым трепетом предвкушается тогда выходной – один-единственный, такой важный, такой драгоценный…
   Тяжела жизнь дальнобойщика – особенно на чужбине. Двадцать лет прошло со дня многообещающей его «колбасной» эмиграции, а счастье всё не наступало и не наступало. Ни жены, ни детей, ни Родины,- только безобразное пузико с жировыми складками, два с половиной подбородка от искусственной заокеанской еды и седые виски на уставшей, лысеющей голове. Не выполнила своих обещаний эмиграция.

   Проснувшись однажды утром с осознанием того, что он уже не русский, но ещё и не американец, ему захотелось заплакать. Не потому что он не стал американцем, нет, а оттого, что он перестал быть русским. Но плакать было некогда – нужно было работать.
   Сегодня он не стал затягивать с отдыхом и решил начать свой выходной с вечера – в кои-то веки ему посчастливилось разгрузиться в субботу пораньше. К тому же, в этих краях живёт друг его молодости, а они так давно не видались… Он решил, что заскочит к нему на часок, поболтать по душам, так как больше ему болтать было не с кем – особенно по душам; но только на часок – не больше, ведь к восьми у него в мотеле будет гостья, а он так соскучился по запаху сладеньких духов на молодой, женской шее…

   Друг его обитал в небольшом, но симпатичном домике в тихом, спальном районе города,- у домика разрослись две миловидные клумбочки, а ещё там был маленький задний дворик, и вот именно из-за этого дворика, а вовсе не из-за домика, завидовал он своему другу, так как всю жизнь мечтал о точно таком заднем дворике.
   В окнах горел свет – чудно,- значит, он приехал не зря. Одним шагом перемахнул он через ступеньки - их было всего две – и постучал в дверь. И только-только убралась рука обратно в карман, как показался хозяин дома, будто бы он то и делал, что ждал, у самой двери, когда кто-то постучится к нему и прервёт его скуку.

   - Серёга? – удивлённо уставился он на пришельца.
   - Здравствуй, Миша,- улыбнулся в ответ пришелец.
   Они были рады видеть друг друга. И как только понял Миша, что не обознался, не одурел, и что перед ним действительно давнишний товарищ, он кинулся к гостю в объятия и захлопал отрадно по его спине.
   - Надо же! Вот так встреча! – радовался Миша,- и запомнил же, паршивец, мой адрес!
   - Ну хорош, хорош, удавишь же! – Серёжа выбрался из объятий друга,- не знаю я твоего адреса. Так… глазом запомнил, где домина твоя раскинулась, да и всё.
   - Ха, даёшь! – воскликнул Миша,- ты был-то у меня раза два, да и то – чёрт знает когда! Глазом запомнил! Ха-ха!
   Он посмеялся немножечко, потрепал друга по плечу, и пригласил его в дом.
   - Сколько мы, кстати, не виделись? – спросил он, усаживаясь с гостем за стол.
   - Хрен его знает… - пожал плечами Серёжа,- лет пять-шесть.
   - С ума сойти! Вроде как только вчера, за этим самым столом, самогон буржуйский пили! Во время летит!
   - Да… летит… - согласился Серёжа,- дочура твоя уже, небось, капитально вымахала.
   - Ага, вымахала. Сидит вон в своей комнате, носа не покажет. Семнадцать лет в прошлом месяце стукнуло…
   - Трудный возраст.

   Миша поднял свои брови, причмокнул губами и покачал медленно головой: жуть какой, дескать, трудный.
   - Ну что, Серёга, посидим? – он придвинул к гостю бутылку «Джек Дэниэлс».
   Гость сделал жест рукой, символизирующий отказ.
   - Не могу, за рулём.
   Миша, вздохнув, отодвинул бутылку в сторону.
   - Кофейка бы… если можно.
   - Чего ж нельзя! Для давнего кореша и кофейка не жалко, хах! – хохотнул Миша и выбрался из-за стола.
   - Что твоя? Бывшая… Так и не вернулась? – обернулся к хозяину дома гость.
   - Куда там! Вернулась… - он поставил турку на плиту,- наши бабы предпочитают богатых американских любовников, а не проблемных русских мужей. Где ж так возвращались…

   Серёжа ухмыльнулся.
   - Ну знаешь… Всё-таки дочка у вас, дом… Чего ей ещё?
   - Пха! Тоже мне… С Наташкой она даже не попрощалась. Собрала кое-какие шмотки и дёрнула – поминай как звали. Такие вот нынче матери… А дом… а что - дом? Мне его ещё восемнадцать лет выплачивать. Зарплата разлетается в миг – кредиты, налоги… Ты не смотри, что дом. Я и бываю в нём редко… Всё ишачишь, ишачишь, как проклятый… Я из-за этого дома жизни не вижу. А как иначе? А иначе здесь невозможно,- он налил в чашку кофе и поставил её на стол,- твой кофе.
   - Спасибо,- кивнул Серёжа,- а ты? Не составишь компанию старому товарищу?
   - А я, пожалуй, выпью покрепче,- Миша опять придвинул поближе бутылку «Джек Дэниэлс»,- вишь, самогон – единственная в жизни радость.
   - Жалеешь, значит, что переехал? – Серёжа отпил маленький глоток кофе. Он любил пить глотками побольше, но напиток был очень горяч,- а ему жутко хотелось кофе, поэтому пришлось согласиться на маленькие глотки.
   - Жалею, Серёга, очень жалею,- Миша налил себе в бокал виски и осушил его одним махом.

   - Как же не жалеть? – продолжал он,- жену потерял, здоровье потерял и дочку скоро потеряю.
   - Наташку? Потеряешь? С чего бы? – удивился Серёжа.
   - Потеряю. Непременно потеряю. А какой родитель не теряет своего ребёнка? Тем более в этой Америке… Ведь я для неё кто? А никто! Так… отец. Пустое место. Она, знаешь ли, сама по себе… Живёт, как ей нравится, творит, что вздумается. Явилась вон недавно от какого-то бойфренда… или гёрлфренда – кто его знает? Тут, знаешь, всякое бывает… Обдолбанная, глаза стеклянные… А что я могу сделать? А ничего. Ведь она социально защищена.
   - Бог ты мой… Это Наташка? Обдолбанная? – не верил своим ушам Серёжа,- я ж её помню совсем малышкой… Такой чудный ребёнок был.

   - Дети вырастают, друг мой. И превращаются в чёрт знает что. Она со мной никогда не разговаривает – только огрызается и всё старикашкой меня называет. Я всыпал ей, помню, с год назад – так, пустяки, пара подзатыльников… Что было! Привела на следующий день какую-то жирную тётку и мужичка, ещё жирнее,- из какой-то там службы… по защите детей. Эти двое, в формах таких… кислотных… то лыбы тянули до самых ушей, то волком на меня смотрели. Короче, провели они со мной «воспитательную беседу». Отправили в добровольно-принудительном порядке на экспертизу в свою контору… А вдруг папаша неблагополучный какой? Алкоголик или наркоман? Ты ж знаешь, я человек хоть и пьющий, но у меня пока ещё слишком много мозгов для того, чтобы алкашом заделаться. И слишком мало денег. Тогда вообще год такой трудный был… куча долгов. Денег едва на платежи хватало, какой там пить… Повезло мне, вышел я чистенький… Забрали бы сволочи Иуду эту мелкую… стопудово. А так… поездили мне по ушам мозгоправы,- нехорошо, мол, ребёночка обижать, она, во-первых, личность, во-вторых, с хрупкой психикой… Наплели мне, что я злоупотребляю своими родительскими правами! Я думал, спрошу у них, как можно злоупотреблять тем, чего нет, но не стал… А то бы точно забрали Иуду. Повпаривали мне, в общем, про нарушение прав человека, про насилие в семье… Подзатыльник собственной дочери уже считается насилием в семье! А то, что она шляется по ночам чёрт знает где и чёрт знает с кем, приходит домой то подпитая, то поддолбанная - их не волнует. Это у них называется свободой выбора! Охрененная свобода, ничего не скажешь… Короче, дерьмо, Серёга, дерьмо.

   Серёжа так заслушался друга, что забыл про свой кофе. Тот уже и остыл – бери и пей, как говорится, как нравится, какими угодно глотками. Но Серёже расхотелось пить кофе. А Миша наливал себе вторую порцию «Джек Дэниэлс».
   - А та что? Мамаша. Ничего?
   - А что мамаша? Ей до Наташки дела нет. Она себе греет жопу в Калифорнии… балдеет,- он опрокинул бокал и выпил.
   - Мда… Как это она у тебя ещё ничего не отсудила. А ведь могла.
   - Ещё как могла! И отсудила бы. Отсудила! Здесь это на раз-два делается. Да только на кой ей моя мелочь, когда у неё там какой-нибудь Джон с миллионами? Хех, и дорого продалась же, чертовка.
   - Да уж, дела…
   - Ага. Не такую эмиграцию я себе представлял, не такую… Мечтали всей семьёй, планы строили… Ай, ладно, ну его…
   - Слушай, так а Наташка как? Вспоминает мать-то?
   - Редко вспоминает, редко… Она на неё как будто и не в обиде. Порой мне кажется, что даже завидует.

   - Завидует?
   - А чего тут удивительного? Нынче же оно как устроено… кто повыгодней кого-нибудь охомутал, деньжат лёгких срубил, тот и в дамках, тому и завидуют. Она вон, в колледж поступать собралась. «На какие шиши учиться вздумала, спрашиваю…»
   - А она что?
   - А она мне: «я работать пойду и сама всё оплачивать буду. Так, как маме мне вряд ли повезёт, а такой неудачницей, как ты, я быть не собираюсь». Представляешь? «Куда, спрашиваю, ты пойдёшь?» А она мне: «не твоё дело». Вмазать бы ей хорошенечко за такие слова… да нельзя. Закон.
   - Да, брат, дерьмо.
   - Дерьмовей некуда.
   Миша налил себе ещё виски. Кофе Серёжи стоял холодный.
   - Ладно, хватит об этом… Давай лучше о тебе потолкуем. Ты-то что? Как? – он выпил.
   - Затрахался я, Мишаня… Кручу баранку целыми днями, кручу… С запада на восток, да с юга на север. Передохнуть некогда.
   - Понимаю… Тут по-другому и не бывает. Это я уже хорошо понимаю. Либо ты бомж, либо раб. Домой-то тянет, небось?

   Серёжа посмотрел на товарища в упор, хмыкнул, мотнул головой.
   - Ты ещё спрашиваешь! Я решил уже – по контракту доработаю, и назад махну, в родную Одессу… Прикуплю квартирку, женюсь на хорошенькой одесситочке и буду жрать себе сало с борщами. Только бы не видеть всех этих противных рож – лыбящихся, жирных… - Серёжа вспомнил вдруг, что не допил свой кофе. Он взял чашку и осушил её в три больших глотка. Эх, жаль, что кофе был уже совсем холодный. Лучше, однако, чем ничего.
   - Я и сам уже, видишь, американизировался,- он схватился за складки своего живота и демонстративно ими потряс.
   Миша улыбнулся.
   - Да, не пощадила тебя эмиграция. Как и всех нас, безмозглых,- он закрыл бутылку виски и отодвинул её в сторону: на сегодня хватит.
   Серёжа одобрительно кивнул.
   - Ещё кофе? – любезно поинтересовался Миша.
   - Нет, спасибо,- отказался Серёжа.
   Миша пожал плечами – как хочешь, мол,- и тихонечко вздохнул, как вздыхают отчаявшиеся люди, те, кому чертовски всё надоело.
   - Ну а ты как? Обратно не собираешься? – уставился на него вопросительно Серёжа.

   - Шутишь… - с его уст сорвался ещё один вздох,- я в кредитной яме, друг! Кто ж меня выпустит-то? Как вырвусь из рабства, так сразу и домой – в Крым. Да вот Наташка отказывается категорически… Мы с ней об этом говорили. Она здесь выросла – Родину-то едва помнит. Теперь Макдоналдс – её Родина. А без неё я… не могу. Она хоть и чертовка, а всё же дочь. Люблю я её…
   Серёжа снова кивнул – теперь уже понимающе.
   - А ты это правильно сделал, что на жильё здешнее не позарился. Завидую…
   - Завидуешь? – с лёгким удивлением спросил Серёжа,- да я в траке своём живу да по мотелям вонючим… Чему тут завидовать? А у тебя всё-таки дом, как-никак,- он сделал небольшую паузу, кашлянул,- и задний дворик. Пусть и в кредит…
   - Ах, Серёга… Это всё только выглядит красиво. Не скитаюсь по подвалам, как многие мигранты, а в своём, дескать, жилище. Мечта миллионов – американский дом! А сколько я сил угробил на него, здоровья… И ещё восемнадцать лет гробить буду. Уж не знаю, что раньше – дом выплачу или в могилу лягу. Хотел бы я так, как ты… вольной птицей - шух на Родину… и квартирку в Симферополе. Так что да, Серёга, я тебе завидую.
   - Ну знаешь… я за эту квартирку двадцать лет жизни отдал. Стоит оно того, как думаешь?

   Миша встретил его вопрос молчанием.
   - Тебе-то сколько уже? Полтинник?
   Миша покрутил пальцами: да, мол, примерно столько.
   - Так полтинник – это ещё не старость! У меня вот после пятидесяти жизнь только начинается! Я хоть и обрюзглый, страшный, а всё равно женюсь, как в Одессу приеду. Гарантирую! В порядок себя приведу, спортом займусь… Времени-то у меня там свободного побольше будет.
   - А работать-то где собираешься по приезде?
   - Не знаю ещё… Может, лавчонку какую открою, торговлей займусь…
   Миша похлопал его по плечу.
   - Что ж, желаю удачи, друг…
   - Спасибо, брат, ты тоже… не раскисай.
   - Ага…

   Разговор больше как-то не клеился. Оба неуклюже помалкивали, не зная, что ещё сказать. Миша снова предложил кофе, Серёжа вновь отказался. Он глянул на свои часы – уже почти час просидел в гостях. Пора бы отчаливать…
   - Пойду я, Мишаня… Пора,- начал подниматься из-за стола Серёжа.
   - Как? Уже? – растерянно как-то проговорил Миша,- может, ещё…
   Он хотел сказать «кофе», но вспомнил, что друг его дважды уже отказался,- и так и не закончил фразу – вопрос остался висеть в воздухе, незаданный…
   Он понятия не имел, что ещё спросить, чего рассказать, но он охотней бы просто помолчал в компании давнего друга, чем отпускал его… Ему так хотелось, чтобы Серёжа остался – ещё хотя бы на пару часов, на полчаса, на десять минут…
   - Пора,- повторил Серёжа.
   Он был уже у двери, и ждал, когда хозяин откроет её – самому дёргать ручку казалось ему дурным тоном.
   Миша не спеша подошёл к нему, пожал на прощание руку, и ему вдруг сделалось так грустно, так тяжело на душе… Увидятся ли они ещё когда-нибудь? Может, на Родине? У Чёрного моря…

   Что ещё сказать дорогому, старому другу? Что-то нужно непременно сказать… Его глаз зацепился за какое-то красно-чёрное пятнышко на Серёжиной руке. Он поднял на него свой вопросительный взгляд:
   - Давно набил?
   На Серёжиной руке восседал торжественно игривый мотылёк с красно-чёрными крылышками, навеки въевшимися в кожу; он смотрел любопытно то на одного человека, то на другого – оба такие громадные, с длиннющими руками и ногами, с гигантскими круглыми головами на плечах.
   - А, это… Не помню уже. Случайно вышло. Так, сдуру, по пьяни. А что, нравится? – улыбнулся Серёжа.
   - Ну так, ничего,- улыбнулся Миша в ответ.

   Давнишние друзья, товарищи ушедшей молодости, обнялись крепко, тепло,- ещё крепче и теплее, чем час назад, при встрече, и попрощались глазами.
   - Ты обязательно вырвешься отсюда, брат! И вернёшься домой! – уже с улицы крикнул Серёжа.
   - Конечно! Вернусь! – воскликнул радостно Миша.
   Но радость его вскоре испарилась бесследно, как испаряется человеческая жизнь, которая проходит, не успев и начаться.
   - Конечно… вернусь… - уже шёпотом повторил он, понимая и зная наверно, что никуда он никогда не вернётся.
   Серёжа махнул ему из кабины рукой и укатил на своём грузовике в темнеющий вечер. Миша поплёлся обратно в дом. 

   Через пятнадцать минут вышла из своей комнаты дочь Наташа – она взглянула пренебрежительно на отца, присосавшегося к бутылке виски, фыркнула на него осуждающе:
   - Развлекаешься тут, старикашка…
   Он пропустил слова дочери мимо ушей, поставил уже почти пустую бутылку на стол и сказал, в свою очередь:
   - А куда это ты собралась в таком виде?
   Она была в красных туфлях на небольшом каблуке, чёрные капроновые колготки облегали пухлые белые ляжечки, и уходили они, эти колготки, прямо вглубь, под коротенькую, кожаную, красную юбчонку, что своей короткостью походила больше на поясок, нежели на юбчонку; стройная, нежная талия угадывалась под темноватой блузкой, что обнажала пупок – такой крохотный, почти что детский,- а на двух полных, спелых горбиках, теснившихся под душной, ненужной тканью, пробивались аккуратненькие сосочки,- Богом предназначались они аленьким младенческим губкам, а своей носительницей – грубым, мужланским губам; над блузкой покоились кротко ключицы, молодые и крепкие, пахла сладко духами изящная шееца; а личико её было всё перепудрено и перемазано,- румяные щёчки скрывали миловидные ямочки, обнажавшиеся при улыбке, реснички гармонично сложились в бархатистую лесенку; волосы же на голове, каштановые, дышали свободно, безропотно – этим вечером им посчастливилось не быть собранными в хвост.

   Всё существо этой женщины манило и волновало своей соблазнительностью, и никто не посмел бы сказать, взглянув на неё, никто, что перед ним – маленькая, глупая девочка семнадцати лет.
   - Не твоё дело,- гавкнула небрежно она и вышла на улицу.
   Отец проводил дочь потухшим, опечаленным взглядом, взял свою бутылку «Джек Дэниэлс» и допил с горла оставшийся виски.
   В чудесную страну привезли её в детстве родители… Оказалось, здесь так легко заработать молодой девушке на учёбу. Наташа не считала себя проституткой. Что это за слово вообще такое – «проститутка»? Какое-то грубое, неотёсанное… И совсем не толерантное. Она просто продаёт секс. И ничего постыдного в этом нет – такая же подработка, как и в Макдоналдсе, только платят побольше. А что такого? Сейчас это очень популярно среди студенток. А в Макдоналдс пускай всякие прыщавые неудачники идут – им там самое место. Конечно, она могла бы продавать секс и на Родине, в Крыму, но ведь западное образование престижней. И потом… настоящая её Родина – это Америка. Свободная земля. Страна возможностей.

   Сегодня у неё всего лишь один клиент – негусто, конечно, но ведь это только начало… В любом деле начало – самое трудное. Она надеялась, что в этот раз ей попадётся не слишком противный мужик. Но ах… разве надежды когда-нибудь оправдываются? Вонючий, пузатый, лысеющий дальнобойщик – типичный случай. И так пыхтел, сволочь, так пыхтел… Ещё и татуировка на руке идиотская – какая-то уродливая, гадкая бабочка,- одно крыло красное, другое - чёрное.               


Рецензии
Как это похоже - незаметно для себя самого растраченная на не нужное душе жизнь. Стоило ради этого перебираться за океан? Разве тут, дома, не живет большинство точно так же - не замечая, как уходит понапрасну молодость, стареют друзья, становятся чужими собственные дети? Похоже, подобную же историю и так же хорошо, нужно отметить, можно было бы рассказать и о встрече старых приятелей где-нибудь в Балашихе.

Александр Парцхаладзе   04.11.2020 14:50     Заявить о нарушении
Спасибо за отзыв, Александр. Заходите ещё!

Юриус Марийский   17.11.2020 03:51   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.