Это я, мама!

В 80-ые годы прошлого века отдыхал я в доме отдыха в посёлке Прибрежном, недалеко от города Куйбышева, вернувшим после развала Союза своё красивое старинное имя – Самара. Место великолепное, климат хороший, кругом сосновые леса, рядом Волга. Моим соседом по комнате, комната на двоих, одиночные – для высокого начальства, оказался пожилой, лет шестидесяти с небольшим, мужчина. Борис Михайлович, журналист, пенсионер, творческую деятельность не прекращал: писал статьи, эссе, рассказы, отсылал их в различные газеты и журналы. Что-то публиковали, присылали гонорары. Он поговаривал, для души приятно и небольшая добавка к пенсии. В 50-ые годы он состоял штатным сотрудником газеты “Вечерний Киев”. В редакции газеты в 58-ом году случился на национальной почве скандал, и многие сотрудники-евреи были уволены. Через пару лет после увольнения Борису Михайловичу удалось поменять комнату в коммуналке в центре Киева на отдельную квартиру в Куйбышеве. Город ему понравился, и он там доработал до пенсии.

К вечеру, когда полуденный зной немного спадал, мы бродили по лесу. Красивая природа, пьянящий ароматом хвои воздух предрасполагал к откровенности, и Борис Михайлович, человек, как мне представлялось, довольно скрытный, рассказал мне одну историю, которую он сам, не по заданию редакции, раскопал и с которой в то время не знал, что делать – сомневался, что какая-либо газета решится её опубликовать. Привожу рассказанную им историю от первого лица.

История началась после моего увольнения из газеты, но я оставался ещё в Киеве, подыскивал работу, а говоря честно – обмен на другой город. После явно антисемитского скандала мне не хотелось больше оставаться ни в Киеве, ни где-либо на Украине. Газета “Вечерний Киев” была самой популярной в городе, возможно, и во всей республике. В то время была ещё шестидневная рабочая неделя. Люди трудились по семь часов с понедельника по пятницу, в субботу – на два часа меньше. Трудящийся люд, возвратясь с работы, в преддверии выходного, принимался за чтение газеты.

Субботний выпуск прочитывался всеми членами семьи от первой до последней строчки. Самой интересной в газете была судебная хроника. В ней описывалось взяточничество, крупные хищения, финансовые махинации, мошенничество и тому подобные деяния. Героями рубрики в подавляющем большинстве были лица некоренной для республики национальности, а среди них, как правило, – некоренной национальности не только на Украине, но и во всех республиках, – евреи. Если фамилия “героя” была не чисто еврейской, чтобы народ не сомневался кто вор, взяточник или мошенник, в заметке обязательно приводилось его полное имя-отчество, после чего все сомнения отпадали. “Опять они ловчат! – вздыхали трудящиеся массы. – Все они такие. Работать не хотят, на заводе, в колхозе днём с огнём их не сыщишь. Судить их, к ногтю их!”
 
В одном субботнем выпуске я прочитал небольшую статейку о неком Исааке Менделевиче Ш., который в годы Великой Отечественной войны, попав в плен, стал в концлагере капо, прихвостнем фашистов, и после войны долгие годы скрывался от правосудия под именем Ивана Петровича Коваленко. Меня случай заинтересовал – не так часто можно было встретить подобного еврея. Фашисты нацию планомерно истребляли, окончательно решая еврейский вопрос, а тут –  их прихвостень, пособник. Обычно криминальные случаи описывались где-то на половине разворота газеты, а тут, на удивление, небольшая заметка, без всяких деталей. Поскольку некоторое время публиковаться нигде я не мог, то писал, как говорится, в стол. У меня появилось свободное время, я занялся журналистским расследованием того случая. Думал, в дальнейшем материал может пригодиться.

Удалось мне разыскать жену Исаака Ш.. Семья его проживала в Киеве. К счастью, в то время жёны и дети “врагов народа” не страдали, как при Сталине. Конечно, печать семьи прихвостня фашистов на них стояла, но в лагеря их не высылали, с работы вроде бы тоже не увольняли. Лариса Коваленко, жена Исаака-Ивана, была очень запугана, мне стоило огромных трудов, чтобы завоевать её доверие. Они с Иваном, так она привыкла называть мужа, были женаты десять лет, дочь восьми лет. Чтобы оградить дочь от негатива, Лариса отправила её к своей матери в другой город. Она мне призналась, что знала хорошо историю мужа, его настоящее имя и фамилию. Он всё ей честно о себе рассказал ещё до женитьбы. После того, как Исаака-Ивана арестовали, какой-то добрый человек из органов посоветовал ей говорить, что о муже правду она не знала, иначе может пойти вместе с ним под суд за укрывательство пособника нацистов, – и сама пострадает, и положительное о муже не примут во внимание, скажут, что хочет его обелить.
 
Исаак был родом из небольшой деревеньки-местечка в Харьковской области. В деревеньке мирно уживались украинские и еврейские семьи. Серьёзные споры и потасовки на национальной почве не возникали. Отец Исаака – Мендель, был кузнецом. Высокий, красивый, с окладистой бородой и крепкий, как буйвол, коня легко поднимал. Семья по старинным стандартам – небольшая: жена Малка и всего двое детей. Два сына: Абрам и Исаак. Абрам старше Исаака на пять лет. Дети тоже вымахали здоровыми, статными, крепкими. В кузне помогали отцу – чем не хорошая спортивная тренировка. В деревне жил ещё один кузнец – Петро Коваленко, тоже высокий, здоровый мужик. Семья у него тоже небольшая: жена Мария, старшая дочь Оксанка и сын Иван. Мендель и Петро спокойные, рассудительные люди не были конкурентами, наоборот – они дружили. Работы хватало на всех. Из своей и соседних деревень заказы сыпались – успевай поворачиваться.

В праздники кузнецы с семьями ходили друг к другу в гости. Они старались придерживаться религиозных традиций, но не очень строго и часто их нарушали. По-настоящему верующими назвать их было трудно. Мендель, бывая в гостях у Петра, с удовольствием мог съесть кусок сала, правда, чтобы не видела жена. Малка, как и жена Петра Мария, была верующей. Дети кузнецов учились уже в советских школах и вовсе стали атеистами. Дома, однако, старались придерживаться традиций, чтобы не расстраивать родителей. Старшего сына, Абрама, Мендель ещё успел подвергнуть циркумцизии, иными словами, сделать ему обрезание – брит-мила. Не сам делал, конечно. Делал специальный человек – моэль, в присутствии раввина и миньяна – десяти мужчин старше тринадцати лет. Как и положено, обрезание было сделано на восьмой день от рождения. Когда родился Исаак, обрезание на восьмой день ему сделать не смогли по “техническим причинам” – не могли собрать миньян. Кто-то погиб в горниле Гражданской войны, кто-то в сопутствующей ей еврейских погромах.
 
Много в те годы погибло мужчин, женщин, детей из их и соседних местечек и деревень. Ничего страшного, решили Мендель и Малка, на восьмой день обрезание не получилось не по их вине, значит, Бог простит, если мальчику сделают это позже, когда появится такая возможность. Трудные годы, голод отодвигали брит-милу – было не до того. Позже Исаак, став пионером, затем комсомольцем, об обрезании и слушать не хотел. Отец не особенно на этом настаивал, с матерью он спорил, доказывая, что Бога нет и религиозные традиции – предрассудки. Вероятно, убедил, поскольку больше сей вопрос в семье не поднимался.

Дети кузнецов, Иван и Исаак, были одногодками, вместе росли, вместе играли в одни и те же игры, вместе ходили по ягоды и грибы, вместе бегали на речку купаться, ловить рыбу, лазили по чужим садам и огородам, запросто забегали друг к другу в гости, в тёплое время вместе спали на сеновале. Ребята были неразлучными друзьями. Школы в их деревне не было, и они вместе ходили в школу за несколько километров в соседнее село. После окончания неполной средней школы вместе приехали в небольшой городок Богодухов продолжить учёбу в десятилетке. На время учёбы им на двоих сняли комнатку, хозяйка за небольшую плату готовила им обеды из привозимых родителями продуктов. В школе друзья вместе вступили в комсомол.
2
Старший Абрам после окончания десятилетки в Богодухове уехал учиться в Московский университет. Там он записался в ОСОАВИАХИМ (общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству), выучился на лётчика. Началась Великая Отечественная война. И Абрам, проучившись в университете четыре года, в первые дни пошёл добровольцем на фронт. Воевал недолго. Через пару недель его самолёт сбили, в дом пришла похоронка. Командиры отметили бесстрашие и мужество Абрама. На его самолёт напало несколько “мессеров”, одного он сумел сбить. Посмертно его наградили орденом Красной Звезды.

Через неделю после получения похоронки на Абрама на фронт ушли Мендель и Петро. Они попали в артилерийскую часть, занимались своей профессиональной деятельностью: ремонтировали и восстанавливали оружие. Им тоже не повезло, воевали недолго: прямое попадание снаряда в обоз, – и от кузнецов почти ничего не осталось. Малка и Мария одновременно получили на мужей похоронки. Настал черёд младших. Молодые комсомольцы, настроенные патриотично, пошли записываться добровольцами. Малка, потеряв мужа и сына, умоляла младшенького Исаака, она называла его Айзиком, не торопиться, пожалеть её, ведь у неё больше никого из близких не осталось. Но Исаак страстно горел желанием воевать, отомстить за отца, за брата, за то, что фашисты вероломно напали на единственную в мире страну, строящую социализм, страну, которая дала равные возможности жить, учиться, работать всем нациям, и рвался на фронт. Малка сына увещевала, но их и так брать на фронт не хотели – не подходили по возрасту, им было всего по шестнадцать, рановато. Ребята, однако, проявили настойчивость и поехали в Харьков. Они, как и их отцы, были высокими, статными, физически крепкими и в конце концов военкома уговорили.
 
В первые месяцы войны наши войска, несмотря на отчаянное сопротивление, отступали. Полк, в котором служили друзья Исаак и Иван, был окружён и разгромлен. Небольшие группки солдат и офицеров блуждали по лесу, пытаясь найти брешь в окружении и выйти к своим. Было не вполне ясно, кто из полка уцелел, кто попал в плен, но родным послали на сыновей похоронки. Малка, потеряв всю семью, была в полнейшем отчаянии и, слыша о бесчинствах и зверствах фашистов, о массовых расстрелах евреев, решила уехать из насиженных мест в Башкирию, к своей дальней родственнице. Исаак и Иван не погибли и вместе с несколькими бойцами пробирались к своим. Ивану не повезло – получил в бою получил тяжёлое ранение, Исаака же пуля лишь слегка зацепила, и он на себе тащил раненого друга. Ивану требовалась серьёзная медицинская помощь, взять её было неоткуда. Пару дней блужданий, и Иван умер на руках у друга. Бойцы вырыли могилку, захоронили его.

Исаак был уже хорошо наслышан, что ожидает его в случае пленения. Он, на всякий случай, взял документы Ивана, свои закопал в лесу, невдалеке от могилы друга. Внешне Исаак и Иван были очень похожи. В богодуховской школе многие принимали их за братьев. Несколько поколений их семей жили в той деревне и, возможно, в каком-то поколении действительно произошло смешение. В деревне сходство друзей служило предметом насмешек и подколок: то ли Малка изменяла Менделю с Петром, то ли Мария – Петру с Менделем. По маленькой фотографии, измазанной кровью, трудно было на самом деле определить кто на ней изображён. Похоронив Ивана, небольшая группка из четырёх бойцов ещё проблуждала некоторое время по лесу и наткнулись на немцев.

Сопротивляться было бессмысленно и бесполезно – нечем, патроны давно кончились.
Солдат взяли в плен. Кроме Исаака Ш. в группе был Василий Геращенко и двое других парней, которых Исаак толком не знал, они были из другой роты. Пробыли пленные несколько дней в пересыльном лагере для военнопленных, и их направили в концентрационный лагерь, находящийся на территории Белоруссии. Встречал их там некий полицейский по имени Мыкола, фамилии его Исаак не знал. Мыкола распределял вновь прибывших по баракам: кого в барак смерти, кого, покрепче – на работы, назначал бригадиров. В лагере заправляли, в основном, украинские полицейские, эсэсовцев было мало. Василий Геращенко и Исаак были, мягко говоря, не в очень дружественных отношениях. Василий был скользким типом, ему везде хотелось выслужиться, он был готов совершить пакость, подставить товарища, лишь бы нашить себе ещё одну лычку на погоны. Прибыв в концлагерь, Василий, выслуживаясь, подскочил к Мыколе и, показав на Исаака, сказал, что он жид. Мыкола вызвал из толпы Исаака.
– Жид? – злобно спросил он.

Исаак знал, что Василий из себя представляет, – к нему бойцы относились с неким пренебрежением, видя как тот заискивает даже перед самым малым командиром. Но такой подлости, откровенного предательства Исаак всё-таки от него не ожидал. Он понимал, что небольшое замешательство, неуверенность будут стоить ему жизни, и решил действовать напористо, жёстко.
– Нет! – уверенно ответил Исаак. – Он на меня наговаривает. Я его избил за воровство, вот он и наговаривает, пытается рассчитаться.
Разговор, естественно, вёлся на украинском языке, которым Исаак владел отлично.
– Снимай штаны, – приказал полицейский.
Повинуясь приказу, Исаак снял штаны. Мыкола внимательно присмотрелся – там было всё в порядке, признака иудейства нет.
– “Отче наш” знаешь? – спросил Мыкола.
 
Исаак, много раз бывая в доме кузнеца Петра, часто садясь с ними за стол, хорошо запомнил молитву, которую Петро и Мария читали перед едой. Иногда читать заставляли и Ваню, что он не без стыда делал. Исаак без запинки прочитал “Отче наш”. У Мыколы в руках была плётка, и он с размаху, сильно стеганул по лицу Василия. Тот вскрикнул и схватился рукой за щеку, меж пальцев проступила кровь. Отпечаток плётки, шрам, остался у Василия на всю жизнь. А Мыкола предупредил, что в следующий раз за обман или воровство сразу, без разговоров, застрелит. Василий было хотел что-то сказать в своё оправдание, но из толпы военнопленных на него шикнули, и он заткнулся, сник.

– А ты, – сказал Мыкола Исааку-Ивану, – будешь бригадиром.
Вот так Исаак, волею случая, стал небольшим начальником, хотя обычно в концлагерях на такие должности назначали отпетых уголовников. Через некоторое время Исаака назначили на должность повыше – капо. Однажды он узнал от прибывшей новой партии заключённых, что их деревню-местечко немцы полностью смели с лица земли. Всех жителей: евреев, украинцев, русских согнали в чей-то большой дом, наглухо заколотили все окна, все входы-выходы и сожгли живьём, потом спалили всю деревню.
3
Это, в основном, всё, что рассказала мне жена Исаака-Ивана. Дальше пойдёт моё собственное расследование, поскольку опираться на показания заинтересованного лица, а именно, жены, знавшей детали биографии мужа с его только слов, будет не вполне объективно. Судьба Исаака-Ивана складывалась следующим образом. Случайно и не по своей воле став бригадиром, потом – капо, Исаак-Иван, в отличие от других капо – бывших уголовников, остался нормальным советским человеком. При немцах и других полицаях ему приходилось делать грозный вид, кричать на своих, на деле же он старался помогать заключённым, доставал, по мере возможности, лекарства, подбрасывал ослабленным еду, распределял работу по физическим возможностям. Он всё время ходил по лезвию бритвы – какой-нибудь недовольный или негодяй, типа Василия Геращенко, мог его предать. К счастью для Исаака, Василия перевели в другой концлагерь, и он больше пакостить ему не смог. С несколькими стойкими, надёжными ребятами Исаак-Иван подготовил побег.
 
Побег удался, беглецы примкнули к небольшому партизанскому отряду. В отряде Исаак-Иван продолжал выдавать себя за Ивана. Раскрывать своё настоящее имя не решился, видя, что и в партизанских отрядах отношение к лицам его национальности тоже не очень благожелательное. Мне удалось побеседовать с некоторыми выжившими заключёнными того концлагеря, бежавшими вместе с Исааком-Иваном из плена, воевавшими с ним в одном партизанском отряде. Они полностью подтвердили то, о чём мне ранее рассказала жена Исаака-Ивана. Правда, о том, что на самом деле его зовут не Иваном, а Исааком никто из свидетелей в то время не знал. Один из бежавших с ним сказал, что в концлагере был какой-то слушок, но ему не придали значения, поскольку Иван Коваленко совершенно не походил на еврея.
 
После освобождения тех мест от фашистских захватчиков, Исаак-Иван прошёл суровую проверку компетентными органами; он не скрывал, что ему пришлось не по своей воле стать бригадиром, а после – капо. Бежавшие с ним военнопленные подтвердили, что он не был предателем, не выслуживался перед фашистами, старался помогать пленным, организовал побег. Свидетелей и каких-либо документов, подтверждающих личности как его, так и его погибшего друга Ивана Коваленко не осталось – деревня сожжена дотла, в богодуховской школе в журнале, были только скупые о них сведения: даты рождений, имена и отчества родителей. Исаак прекрасно эти сведения знал. В общем, после тщательной, длительной проверки ему поверили, что он не предатель и действительно является Иваном Коваленко. От него отцепились, и Исаак-Иван продолжил войну в действующей армии. Воевал мужественно, смело, получил ряд правительственных наград. Особенно гордился медалями “За отвагу” и “За боевые заслуги”.

Окончание войны Исаак-Иван встретил в Европе, демобилизовался, приехал в Киев. Родных не осталось, доказывать сразу после войны, что он не Иван Коваленко, а Исаак Ш. было и утомительно, и не очень безопасно – опять долгие проверки, другие комиссии и кто знает, как отнесутся на этот раз, когда на фронт посылать не надо. В те времена (Борис Михайлович саркастически улыбнулся. Прим. автора) жить с украинской национальностью было гораздо легче. Исаак-Иван решил продолжить жизнь под именем своего погибшего друга. Устроился на завод, в литейный цех, получил комнатку в общежитии. Окончил вечернюю среднюю школу, затем техникум, женился.

После женитьбы получил отдельную однокомнатную квартиру. Жене он всё правдиво, без утайки, ничего не приукрашивая, рассказал, в чём я убедился из бесед с его товарищами по концлагерю и партизанскому отряду. В рассказах жене об этом периоде жизни у него была возможность приврать, показать себя в лучшем виде, без боязни разоблачения. Разве мог он предвидеть сложившуюся через много лет ситуацию? Жена его состояние поняла и одобрила решение не заморачиваться, оставаться Иваном.

О своих дальних родственниках Исаак-Иван понятия не имел, мама никогда о них не вспоминала, поэтому, будучи уверенным, что все родные погибли, он никого не разыскивал. У него и тени мысли никогда не возникало, что мама получила известие о его гибели, что в отчаянии уехала к своей дальней родственнице. И, конечно, не мог знать, что после освобождения Украины Малка вернулась в свои родные места. Вернулась, а там выженная земля и обгоревшие брёвна – всё, что осталось от их деревни-местечка. Погоревала она на месте их бывшего дома, где была счастлива с мужем и красавцами сыновьями. Погоревала, выплакалась и приехала в Харьков. Там получила комнатёнку в коммунальной квартире и доживала свой век, помогая соседям ухаживать за маленькими детьми.
4
Арестовали же Исаака-Ивана случайно. Василий Геращенко, его старый враг, в концлагерях уцелел и после войны жил в Харькове. Надо же было такому случиться: приехав на пару дней в командировку в Киев, он увидел Исаака в магазине, проследил за ним, узнал где тот живёт. К дверям квартиры была прикреплена табличка “Коваленко”. Он сообщил в органы, что человек, скрывающийся под чужой фамилией, был в концлагере капо. И снова закрутилась карательная машина.

Информация о том, что Исаак служил капо, была известна, однако в личном деле не было никаких сведений, что он не Коваленко. Сокрытие под чужой фамилией человека, служившего капо, потребовало нового рассмотрения. Устроили очную ставку Исаака с Геращенко. Исаак, зная, что ни документов, ни живых свидетелей из его деревни и роты, где начинал воевать, не осталось, продолжил гнуть свою линию – отступать было поздно и некуда. Он рассказал ту же историю, что в концлагере, и, указав на глубокий шрам на щеке Василия, попросил того объяснить его происхождение.

Василий крутился, как уж на сковородке, сам попал под пристальное внимание органов и был уже не рад, что затеял этот процесс. Однако всё же напакостить Исааку сумел. Дело в том, что фамилия у Исаака очень редкая, и Василий, проходя однажды по скверику в своём городе, услыхал как одна молодая мамаша сказала другой: “Ты попроси нашу Ш., она добрая старушка, посидит пару часиков с твоим дитём.” Это механически врезалось ему в память и, чтобы выкрутиться из щекотливого положения о происхождении шрама на лице, он сообщил, что в Харькове живёт некая женщина с такой же фамилией – возможно, родственница Исаака Ш.. Она сможет опознать за того ли Иван Коваленко себя выдаёт.
 
Разыскать в Харькове бедную Малку Ш. не составило большого труда. К ней заявился человек из органов, распросил о родственниках. Малка показала похоронки на мужа и детей и сказала, что кроме старенькой двоюродной сестры, проживающей в Башкирии, у неё никого из родных не осталось, многие родственники и её, и мужа погибли в Гражданскую войну и при погромах, кто-то – от рук фашистов. Человек из органов проникся жалостью к старой женщине, потерявшей всех близких, и попросил её приехать в Киев, чтобы развеять сомнения: один гражданин утверждает, что некий подозреваемый выдаёт себя за Ивана Коваленко, который родом из её деревни. Малка вроде бы единственная оставшаяся в живых. Может, она сумеет опознать земляка.

Малка всколыхнулась: если это действительно сын Петра, может, он знает где и как погиб Исаак, где похоронен. Она не знает ни где могилка мужа, ни где – старшего Абрама, может, хоть на могилку Исаака сможет приезжать, а ещё лучше – она поселится где-то рядом, будет приходить к нему каждый день, будет с ним разговаривать. Встреча с человеком из органов её подкосила. Когда тот ушёл, она слегла. Соседи вызвали скорую, её забрали в больницу. Инфаркт миокарда. Пролежала Малка в больнице долго, на досудебное опознание приехать не смогла. Её пригласили прямо на судебное заседание, купили билеты в купейный вагон, оплатили расходы на питание.

Состоялся суд. О нём мне рассказала жена Исаака. Малка, вероятно, наглоталась различных сердечных и успокоительных пилюль, поскольку внешне выглядела довольно спокойной. Привели её в зал, когда процесс уже шёл. Свидетели утверждали, что знают подсудимого по концлагерю и партизанскому отряду только как Ивана Коваленко. Малка, увидев сына, только неимоверным усилием воли, я так думаю, смогла удержаться, чтобы сразу же не кинуться к нему, обнять, целовать, целовать, бесконечно целовать родное лицо. “Айзик, Айзичек, родной, ты жив!” – вероятно, пронеслось у неё в голове.

Она поняла, что Исааку зачем-то понадобилось жить под чужим именем. Зачем, для чего – сейчас не столь неважно. Она знала, он честный, он ничего плохого сделать не мог. Главное – он жив, потом в спокойной обстановке он всё ей расскажет, объяснит. Судья попросил Малку опознать подсудимого. Она встала, подошла к сыну, обошла пару раз, задержалась на несколько мгновений сзади.
– Я не уверена, – спокойно сказала она, пожав плечами, – возможно, он и сын кузнеца Петра Коваленко из нашей деревни. Но я его не видела много лет, лет двадцать, наверное, будет, тогда он был ещё школьником, подростком... могу обознаться.

Малка с отрешённым видом, отрицательно покачивая головой, вернулась на место, сердце у пожилой женщины колотилось с бешеной силой – вот-вот выпрыгнет наружу. Конечно, Малка узнала родного сына, иначе быть не могло. И не могло быть именно потому, что за мочкой уха у Исаака была большая родинка. Мама не знать этого не могла. Лариса, внимательно наблюдавшая за мужем, обратила внимание как Малка, обходя вокруг сына, задержалась на несколько мгновений сзади него и, кажется, даже слегка коснулась родинки, давая ему понять, что она всё понимает. Но Исаак был, по всей видимости, в невменяемом состоянии, возможно, он не почувствовал прикосновения. В общем, Малка сыграла свою роль блестяще – так, что даже сын ей поверил.
 
Исаак же, увидев мать живой и невредимой, просто обалдел. Что у него пронеслось в голове?.. Мама жива, её не сожгли, от этой мысли дрожь пробежала по телу. Почему он поверил сообщению, что погибла вся деревня, почему он её не искал?.. А ведь она была так близко. Если бы он знал, что мама жива, то обошёл бы хоть всю страну и непременно бы её нашёл. Такого не может быть, это несправедливо, чтобы мама и сын не нашли друг друга. Жизнь бы у него сложилась совсем по-иному. Он бы опять стал Исааком Менделевичем Ш., и мама обязательно жила бы вместе с ними. Лариса маме бы очень понравилась: красивая, работящая, любящая её сына. Мама помогала бы воспитывать их дочку, свою внучку, и ему не пришлось бы сейчас оправдываться в суде, хотя он ничего собо предосудительного не совершил – просто спасал себя от неминуемой смерти, помогал в концлагере товарищам, организовал побег, воевал, не жалея себя, мстил врагу за отца, маму, брата, за деревню, за всю страну...

Сейчас он видит самого родного на свете человека – любимую маму, мамочку, и ему приходится сидеть, прикусив до крови губу, чтобы не выдать своё родство. Однако безумно обидно, что мамочка, родная мама не узнала его. Концлагерь, война, годы, видимо, сильно его изменили. От волнения у него парализовало и мозг, и тело, он думал только о маме, он не мог пошевелиться, не мог сдвинуться с места...
   
После ряда заключительных формальностей, судья сказал, что подсудимый действительно является Иваном Коваленко, его деятельность в концлагере давно известна, он её не скрывал, прошёл тщательную проверку в военное время; прихвостнем у фашистов не был, отважно воевал в партизанском отряде, потом в регулярной армии, имеет награды. Вердикт гласил: Ивана Петровича Коваленко из-под стражи освободить. А у Исаака-Ивана в голове: скоро всё окончится, они привезут маму домой и она, конечно, сразу признает своего сына. Даже и думать не надо...
Но тут-то вся трагедия и случилась. Трудно, невозможно себе представить, что творилось в душе у Малки.

Услышав, что её сына освободили, она не смогла больше сдерживать нахлынувших эмоций, схватилась за сердце и молча стала сползать на пол. Вызвали скорую помощь. Малка захрипела, закатила глаза... И тогда до Исаака дошло, что мама при смерти, может умереть, так и не узнав, что сын жив. Плевать ему на всякие суды, на всё, на всё на свете, будь что будет – мама дороже. Больше сидеть он не смог, какая-то сила оторвала его от скамьи, подбросила вверх.
– Мама, мамочка! – закричал Исаак и, бросившись к ней, упал на колени, прижался лицом к её лицу. – Это я – твой сын, Айзик, Айзичек... Не умирай, прошу тебя, умоляю...
 
Повторное рассмотрение дела. Десять лет строгого режима. Такое суровое наказание он получил, думаю, потому, что некоренной национальности и снисхождения не заслуживает.


Рецензии
Какая трагичная история! Великолепно написано, очень интересно и берёт за душу на протяжении всего повествования. Трагедия жизней, и не одной... Как же надоело это деление по национальному признаку, человек хороший - вот главный критерий должен быть! Сердце Малки не выдержало, хоть на суде она проявила чудеса сообразительности и прониклась ситуацией. Очень жаль, что у Исаака такая тяжёлая судьба.

Ольга Широких   14.05.2020 08:27     Заявить о нарушении
Благодарю, Ольга, за отклик. Согласен с Вами, что пресловутое деление людей по национальному признаку, а не по человеческим качествам неправомерно.
К сожалению, судьбу не изменишь, каждый должен испить свою чашу до дна.
С уважением,
Владимир М

Мотлевич Владимир   14.05.2020 21:18   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.