Коростылиха

Ах, Коля-Коленька, тонкий волос, звонкий голос. Отчего век без тебя долог? Отчего солнышко без тебя студеное? Отчего свет зол, будто гол? И мир на грудь давит, что дышать невмочь?

Бабка Коростылиха почти не спала. Ночью сон не шел, видимо старческому организму вполне хватало дневной дремы. К утру немного сморило, но дрема была тягостной. Снова парк, аллейки, скамейки и этот ужасный мужичина, отчего-то ломающий шляпную коробку прямо у нее на глазах. Проснулась от собственного не то хрипа, не то вскрика, привычно отхлебнула водички из предусмотрительно поставленного рядом с изголовьем кровати ковшика, да собралась вставать.

Поднималась бабка долго. Ватные ноги не слушались. Спину было не разогнуть. Каждое утро пытка продолжалась с полчаса, а то и больше. Иногда вставать не хотелось вовсе, но будничные дела заставляли. Надо было скотине корму дать, успокоить председателя насчет посевной, Карапуле посоветовать, да на Зиныча прикрикнуть, чтоб с гусями не баловал.

День проходил в привычной для старухи возне на огородике. Тихонько бормоча под нос какой-то старый мотивчик, Коростылиха прореживала грядку.
-Здарова, ведьма! – обычное приветствие Зиныча, - как сегодня почивала?
-Явился, аспид, - зашипела в ответ старуха.
-Я тут твоих хищников споймал! – к пропитому голосу бывшего героя труда добавился гусиный гогот, - я этих разбойников зажарю, если жениться опять откажешь!
-Протрезвись сперва, женишок, - беззлобно ответствовала Коростылиха, возвращаясь к прополке.

-Вот ей-ей изжарю твоих пернатых! – пообещал Зиныч.
-Немочь в первач напущу! – кинула в ответ Коростылиха.
-Как есть ведьма, - проворчал бывший герой труда, схватил обоих гусей за шеи и перекинул через забор к старухе во двор. Пернатые еще долго обиженно шипели в сторону потомственного алкоголика, но потом утихомирились, почистили перья и потопали к бабке, жаловаться.

Коля-Коленька, свет мой. Ангел ли небесный тебя качает, бес ли подгорный сторожит? Лик твой светел, да встречи наши коротки. Дозволят ли свидеться вновь?

Следущее утро встретило Коростылиху непривычной бодростью. Бабка лихо вскочила с кровати, позабыв про давешние хвори. И такая силушка гуляла во всем теле, что со стороны виделось, будто не дряхлая старуха, а сочная молодка легко да радостно хлопочет по хозяйству. Уже к обеду бабка управилась с делами, да стала зазывать соседа:
-Прохор, а Прохор, выдь, че скажу!
-Чего тебе старая…- привычно завелся Зиныч, да осекся на полуслове, такой свежестью веяло от бабки, словно и не Коростылиха перед ним, а та, давешняя, из далекого прошлого, дивной красы женщина, путь немолода, но дюже хороша собою.

-Заходи-ка на чаек, соседушка. Посидим, побалакаем по-добрососедски. Никак годков двадцать бок о бок живем, а чаевничали будто в прошлом веке, - старуха радостно улыбалась бывшему герою труда, будто и не было долгих лет ухаживаний с его стороны и непременных отказов с ее. Будто не стоял между ними этот стародавний забор, из-за которого однажды промеж соседями случилась всамделишная война. Будто не было ни гусей, ни хворей напускных, ни слов обидных, ни дел лихих, что поселили разлад между соседями.
-Когда ж идти? – спохватился Зиныч.
-А вот через часок и заглядывай, - ответила Коростылиха, - я и пирожок испекла.

Вернувшись в хату, бабка немедля начала собирать на стол. Бубличков тарелочку, варенья розеточку, конфет в конфетницу, да сахарку кусками, чтоб в чай макать, да прихлебывать. Затеяла самовар, в чайничек травок душистых закинула, да кипяточком обдала, чтоб ароматом поделились. Пока суетилась, умаялась малость, да прилегла отдохнуть.

Коля-Коленька, веди дорожками парковыми. Кружи в вальсе. Пусть смотрят. Пусть говорят. Не им судить нас, Коленька, милый мой, желанный мой. Помнишь шляпку, что выторговал ты для меня у скряги шляпника. В ней я была чудо как хороша. Продешевил мастер, как есть продешевил! Оттого и осерчал, да разломал шляпную коробку. Не покидай меня, Коля-Коленька, посторожи сон мой. Дай надышаться тобой, дай наглядеться. Возьми за руку да присядь рядом. Мой вечно любимый. Коленька. Счастье мое.

Схоронили Коростылеву Анну Михайловну на тихом деревенском кладбище, почти в самом углу, возле трех старых берез. Насыпали могильный холм, да справили поминки. Хозяйство колхозу отошло, а гуси…что ж, тех гусей пришлось таки зажарить, не только же картошкой да водкой поминать бабку.

На поминках, виданное ли дело, Зиныч не пил. Осунулся, и шибко на вид в годах прибавил. А как справили поминки, так и запропал бывший герой труда. Неделю его не видели ни возле председательской конторы, ни у ворот колхозного сада, ни, что совсем уж невероятно, в сельпо. А через неделю аккурат на могилке Коростылихи камень появился, и с него на мир взирала молодая девушка в кокетливо загнутой набок шляпке. Той самой.


Рецензии