Кладбищенское

К третьему часу ночи стало понятно, что мы заблудились окончательно. Казалось бы, сбиться с пути можно в глухой чащобе, на крайний случай в малознакомом районе, где дома отличаются друг от друга лишь степенью потертости фасадов, но затеряться на кладбище, ночью... Хотя, в этом не было ничего удивительного. Наш неожиданный провожатый, так ловко выловленный нами прямо у кладбищенских ворот, совершенно не смущался этого факта. Подумаешь, застряли ночью среди могил разной степени свежести. Страшно? Ничуть. Увлекательно - вот более точное определение. Какой черт потащил нас ночью на кладбище? Алкоголь. Но это не полный ответ. Тут необходимо уточнение. Ночная прогулка по кладбищу - это не просто увлекательный квест в поисках адреналиновых ощущений, это выполнение, да, не больше и не меньше, этнографической миссии, да простят меня ученые умы. Нами двигал не столько алкоголь, сколько интерес в прояснении одного вопроса, который не объяснить в трех словах. И точный, выверенный и правдивый в своей наглядности ответ мы смогли бы получить исключительно на кладбище. Нам просто жизненно необходимо было выяснить, в каком примерно году братва перестала массово решать спорные вопросы насильственным путем, и начала договариваться полюбовно. И для этого нам был необходим эксперт. И мы знали одного такого. И его нынешняя работа была как-то связана с кладбищем. Удобно, правда?

Но давайте уточним еще кое-что. Было бы глупо думать, что алкоголь или любопытство могли сподвигнуть нас сорваться с места и отправиться на довольно сомнительную экскурсию по ночному кладбищу. У нас был предводитель. Нет, берите выше - вожак. Лидер нашей небольшой собачьей стаи. Удивительным образом эту роль взяла на себя маленькая сухая женщина прекрасных годов. Звали ее Варварой, но сама она себя величала не иначе как Куцый. Хотя среди нас эта нелепость не прижилась. И мы величали ее С. Скажите, вы тоже ненавидите все эти пошлые сокращения имен до заглавной буквы? Лично мне это кажется глупым, пошлым, даже оскорбительным. Был ты, скажем, Всеволодом, а оказался урезанным до В. Да, третья буква в алфавите, но сколько их, этих В.? Владимир, Виктор, Вадим, Вениамин, Валентин или даже Вавила. Но ты Всеволод. Не Вилен, не Валерий, не Василий, и даже не Варлам, будь он неладен. Всеволод! Но вас урезали, обрезали, сократили. Теперь это просто В. И это вы – В. Так что я самый большой нелюбитель, даже ненавистник, сокращений имен и прозвищ до заглавной буквы. Это нелепо, глупо, как-то по-детски. Когда чуть подросшие дети, уже осознающие свою сексуальность, начинают писать заметочки, сокращая имя объекта собственного вожделения до одной заглавной буквы. Но в данном случае я оправдываю себя тем, что героиня моего рассказа абсолютно реальный человек, а моей собственной фантазии не хватает для того, чтобы подобрать ей более точное и емкое прозвище вместо существующего. Так что наш лидер, наша доминантная самка, наш рулевой будет скрываться под глупым сокращением прозвища. Простите меня за это. Надеюсь, это никак не повлияет на нашу с вами дружбу. Как и на нашу дружбу с С., случись ей прочесть эти заметки.

Один из переводчиков Керуака как-то рассказал о замечательной ошибке в переводе: "Они пошли изучать улицу и принесли петуха". Знаете, если для кого-то это и было ошибкой, для нас - образом жизни. Примерно так и протекало большинство наших встреч. Пойти погулять и притащить с улицы человека – вот было нашим устремлением, нашей сверхзадачей. Наш маленький мирок был бесконечно большим. В него добавлялись люди, точно ингредиенты в соусы изобретательного Джимми Оливера. Естественно, нам было уютно друг с другом, но иногда темы для обсуждения требовали сторонних участников. Сигналом к началу поисков служил призыв: «С., сними нам баб!». И наша веселая хмельная С. немедля срывалась с места, увлекая всю компанию на улицу, охотиться на человека.

Дом С. был настоящим домом, пристанищем, убежищем. Гнездом. Именно так мы его именовали. Гнездо, где заботливая наседка С. разливала птенцам водку в трогательно раскрытые клювики. Нам было хорошо в этом маленьком мирке. Сыт, пьян, нос в табаке. И всегда, всегда есть та, с кем можно поговорить. Кого стоило послушать. Кто мог весь день с тобой тихо пялиться в телек, а под вечер подхватить любую твою шальную мысль. Да что там, даже больше - устроить настолько дикую, настолько шумную пирушку, на фоне которой блекнет даже великая переправа миллионного стада газелей через полноводную реку Конго во время весенней миграции. Несомненно, мы пользовались любовью окружающих. И любовь эта была настолько сильна, что пыталась нанести нашему гнезду максимальный урон. Но если вы читали покойного старика Терри Праттчета и хоть сколь-нибудь знакомы с его Плоским Миром, то несомненно знаете, как справлялся со всякого рода захватчиками город Анк-Морпорк. Он просто растворял их в себе. Так и наше гнездо растворило в себе трех агрессивных соседей, двух случайных поборников тишины и трезвого образа жизни, и одного участкового. Ничто не могло нарушить течение нашей жизни.

Скажите, вам знакомо чувство, что вы не дома? Что любое ваше пристанище, будь то съемное или приобретенное жилье, лишь временный приют? И даже если ваши квадратные метры достались вам как итог сделки с дьяволом финансовой системы, где в качестве расчета приняли не денежные знаки, а лучшие годы вашей жизни, в глубине души вы все равно не чувствуете это жилище своим. Есть такое? Тогда вы должны меня понять. Не могу сказать, что за последнее время сменил множество адресов. О, нет. Три-четыре съемные квартиры не в счет, не так ли? Могу сказать лишь одно, мне часто снится мой старый дом. Крепкое каменное строение в самом центре старого города. Дом без удобств. Современному жителю кажется странным или даже диким, что в городе можно жить без горячей воды. С туалетом во дворе. С дровяной печью в качестве отопления. Без ванной или даже захудалого душа. Но это была не просто моя реальность до моего же пятнадцатилетия, это была всеобщая норма. Так жил почти весь тогдашний центр. Каждый божий август отец и дядька заготавливали дрова, и с конца августа по середину сентября двор наполнял визг двуручной пилы и стук колуна. Это уже мы с отцом пилили, рубили, складывали в поленницу и укрывали толстыми кусками старого кровельного железа наш ранне осенний улов. Он будет греть нас долгими зимними вечерами, создавая какую-то совершенно неповторимую атмосферу в нашем старом доме. Не потому ли мне постоянно снится этот дом? Дом моего детства, с дровяной печью вместо центрального отопления и вечно текущим туалетом во дворе, который мы с дворовыми ребятами несколько раз порывались сжечь ко всем чертям. Мой дом все еще стоит на своем месте. Его не коснулись перемены, произошедшие с нашим городом за последние десять лет. Он выстоял в эпоху разрушений и переименований. Он стойко перенес косметический ремонт, приуроченный к тысячелетию, и даже основательный – к спортивным мероприятиям. Этот дом старого красного кирпича до сих пор стоит на перекрестке двух центральных улиц, одна из которых напрямую выходит к железнодорожному вокзалу. Слепой, глухой, покинутый. Ждет. Может моего возвращения? Стоит . Слушает дикторские объявления об отправлении поездов дальнего следования, что тихими ночами доносятся с центрального вокзала. И снятся ему, как в той песне, острова и удивительные страны. А сам он снится кому-то еще. Моей маме, к примеру. И мне. И в каждом сне он теплый. Живой. Наполнен звуками. В печи гудят дрова. Скрипят толстенные, многажды крашеные половицы. Подзванивают в такт проезжающему по улице транспорту оконные стекла. Двор наполнен криками мальчишек да стуком стаканов. Куда уж без них? И дед. Не сухая носатая мумия последних лет жизни, а бодрый, плотный мужчина с густой копной седых волос. Мелко костерит очередное решение партии и правительства, особо поминая Горбачева и всех его родственников за «трезвость норма жизни». Это был мой дом. Им он до сих пор и остается, напоминая о себе в легких летних снах. И как бы я хотел, чтобы хоть иногда мне снилось гнездо, в котором моя боевая подруга С. жарит картошку с чесночком и салом, попутно разливая по рюмкам охлажденную белую великанью кровь.

Да, водка делала нас великанами. Кого адским убожищем, а кого мудрым и справедливым гигантом. Она усиливала лучшее в нас, либо вытаскивала на свет божий все наши самые отвратительные качества. С ней мы могли быть художниками, философами, музыкантами, певцами, литераторами. Но зачастую становились просто веселым, шумным, неугомонным разношерстным табором. В минуту хмельного единства образ мыслей, цели и устремления наши были одинаковы. Мы становились грибницей, установившей симбиоз с березкой или осинкой, с той лишь разницей, что нашим симбионтом была водка. Гулять неделю? Прекрасная идея! Неумеренность? Идите к черту! Наш единый организм жаждал лишь одного – пусть рассвет не наступит никогда. Пусть летняя ночь будет вечной. Теплая, светлая, звучная, отзывчивая летняя ночь. Наше спасение, наше убежище, наша жизнь. Не умирай. Длись вечно, будь нашей обителью, нашим проводником. Стань нашей жизнью. Будь ты живой, мы бы женились на тебе. Мы бы любили тебя. Все разом. И ты бы ублажала нас всех одновременно. Впитывая нас и питая собою. Ты стала бы нашей лучшей любовницей. Самой сочной, самой беззаботной, самой развратной. Тебя хватило бы на всех нас. И ты была бы верна каждому. Выходи за нас, летняя ночь! Возьми нас, мы твои навсегда. Отдайся нам. Убаюкай нас. Наполни нас жизнью. Утопи в своей бесконечной нежности. Освещенная светом молодой луны, пади в наши объятья. Мы любим тебя, ночь. Мы будем счастливы вместе. Каждую ночь, пока рассвет не разлучит нас.

Утро встретило нас там же, где бросила ночь. Наш провожатый, всю дорогу рассказывавший про лихих парней, навсегда упокоившихся на центральной аллее главного городского кладбища, наконец-то узрел путь. Расстались мы у ограды, совершенно друг другом довольные. Оставалось лишь перемахнуть через забор, допить из горла остатки и доплестись до гнезда, где без сил упасть на диванчик и забыться до вечера. И все ради того, чтобы следующая летняя ночь заключила нас в объятья, разлила по кружкам, потрепала по плечу и нежно прошептала на ухо:
-Ну, что дальше?


Рецензии