Империя летней луны

Главы  из  книги Гвина (S. C. Gwynne) Empire  Summer  Moon
Quanah Parker and the Rise and Fall of the
Comanches, the Most Powerful Indian
Tribe in American History 
Империя  летней  луны: Куана  Паркер; возвышение  и   крах команчей - наиболее  могущественного    индейского  племени  в  американской  истории.
«Ветер  пустыни   засыпал  песком  их  прах, и  не  было  ничего, никакого  призрака  или книжника, чтобы  рассказать   любому  проходящему  пилигриму  о  том, что  было; как   люди  жили   и умерли  в  этом  месте»,- Кормак  Маккарти.
 
ГЛАВА 1. НОВЫЙ  ВИД  ВОЙНЫ.
 Позже  кавалеристам  приходили  на  память такие  моменты: пыль, кружащаяся  за  вьючными  мулами, полковые  горны, сотрясающие  воздух, фырканье  лошадей,  и  всадники  в  скрипящих   седлах, построенные  в  шеренги ; а  также их  старая   ротная  песня,  уносящаяся   ввысь  с  ветром: «Приедёшь  домой  Джон!  Недолго  осталось. Приедёшь  домой  скоро, к  своему  склочному  птенчику». 
Было  утро     3  октября  1871  года. Шестьсот  солдат  и  двадцать  скаутов  тонкава    устроили  привал  в  красивом  изгибе  Клир-Форк    в  бассейне  реки  Бразос,   в   волнистой  прерии, покрытой  рубцами  пастбищной  травы, заострёнными  дубами, шалфеем  и  чапаралем,  примерно  в  150  милях  от  форта  Уорт, Техас. Они   свернули  лагерь  и  выстроились   в  длинную  извилистую  линию, протянувшуюся  через  высокие   песочные  наносы  и  зыбучие   стремнины. Они  не  знали   в  тот  момент и  не  представляли, что  кажущийся  абсурдным  сигнал «по  коням», прозвучавший  в  это  утро, положит  начало  завершению  индейских  войн  Америки: полных   двухсот  пятидесяти    лет  кровопролитных  сражений, начавшихся  с  первой  высадки  первого  корабля  на  первый  смертоносный  берег  в  Вирджинии.  Окончательное  уничтожение  последнего  из  враждебных  племён  произойдёт  через  несколько  лет. Потом  ещё  потребуется  время, чтобы  собрать  их  всех, или  заморить   голодом, уничтожая  источники  их  продовольствия, или   загнать  их  в   неглубокие  каньоны  и   перестрелять  там. На  данный  момент  вопрос  стоял жёстко. До  этого  уже  случались  кратковременные  спазмы  официального  мщения  и  возмездия.  Например,  дикие  бойни   шайенов   Чивингтоном  и  Кастером, соответственно в  1864  и  1868  годах. Но  в  те  годы  не  предпринималось  реальных  попыток   по   широкомасштабному  уничтожению  племён, не  было для  этого  должной  решительности.  Сейчас  всё  изменилось, и  3-го  октября  эти  изменения  приняли   реальные   очертания, обусловленные  приказами, отданными  личному  составу  4  кавалерийского   полка  и  11  пехотного  полка,  выступить  на  равнины, чтобы  убивать  команчей. Это   стало концом  толерантности  и  началом  финального  растворения. Белые  люди были   обыкновенными   пехотинцами, кавалеристами  и  драгунами  в  синих  мундирах:  в  большинстве  своём  ветеранами  Гражданской  Войны, которые  теперь  оказались  на  краю   известной  нам  части   Вселенной, у  возвышающихся  башенками  скал, перекрывающих  доступ  к  легендарной  Льяно  Эстакадо-Коронадо  - термин, применяемый   для выразительного  обозначения  обнесённых,  как  будто  частоколом, равнин  на  западе  Техаса, страны, заполненной   самыми  враждебными  индейцами  континента, где   очень  немного  солдат  США  бывали  когда-либо  прежде.  Льяно  было  местом  крайнего  одиночества  и  отчаяния, непроторенных  троп  и  совершенно  ровного  океана  травы, где  белый  человек  сбивался  с  курса  и  блуждал, умирая  в  итоге  от  жажды;  местом, где  имперская  Испания  самоуверенно  маршировала   вглубь, чтобы охотиться  на  команчей, но  находила  только  то, что   на   её  поданных   охотились  те, кому   предназначалось  уничтожение.   В  1864  году Кит  Карсон  провёл  сюда большое  федеральное  войско  из  Санта-Фе  и  атаковал  группу  команчей  в  фактории,  известной   как   Эдоуби-Уоллс, севернее  современного  Амарильо. Он  выжил, но  находился  всего  в  двух  шагах  от  уничтожения  его  трёх  рот  кавалерии  и  пехоты. Теперь  войска  собрались, поскольку   терпение   иссякло  и  хвалёная  мирная  политика  президента  Гранта  в  отношении  индейцев, направляемая  мягкосердечными  квакерами, совсем  не  несла  мир, и,  наконец, из-за  того, что  выведенный   из  себя  окончательно главнокомандующий  Уильям  Текумсе  Шерман  приказал  так  сделать. Шерман   избрал  проводником  разрушения  героя  гражданской  войны  по  имени  Рэнальд  Слайделл  Маккензи,  неуживчивого, капризного  и  неумолимого  молодого  человека, закончившего   Вест-Пойнт   первым  из  своего  выпуска  1862  года, и  как  это  ни  удивительно, он   вышел  из  гражданской  войны  уже   бригадным  генералом.  Из-за  того, что  его  рука  была  жутко искалечена  во  время  той  войны, индейцы  называли  его   вождь  Нет  Пальца, или  Плохая  Рука. Суровая  доля  ожидала  его. На  протяжении  четырёх  лет  он  должен  был   выказывать  себя  как  наиболее  грубый   и  эффективный  истребитель  индейцев  в  американской  истории. Примерно  в  те  же  годы, когда  генерал  Армстронг  Кастер   шёл  к  славе  через  неудачи  и   окончательную  катастрофу, Маккензи  начал  скромное  продвижение  к  победе. Это  был   как  раз  Маккензи, а  не  Кастер, кто научил  армию  сражаться  с  индейцами. Когда  он  перемещал  своих  людей  через  неприглядную, пересечённую  местность, мимо  огромного  бизоньего  стада  и  домиков  луговых  собачек, простиравшихся  до  самого  горизонта,  то не  имел  ясного  представления в  отношении  того,  что  ему делать, где   находится то  место, где  он  собирается  это  делать, или  вообще, как  бороться  с  индейцами  равнин на  их  родине. Он   совсем  не  думал  о  том, что   в  основном    ему  одному  достанутся  лавры  за  победу  над  последними  враждебными  индейцами.  Он  был   новичком  в   таком  типе  боевых  действиях  и  поэтому  сделает  много  ошибок  в  ближайшие  недели. Он  будет  учиться  на  них.  В  данный  момент  Маккензи  являлся  инструментом  возмездия. Он  был  послан  убивать  команчей  в  их  твердыню  на  Великих  Равнинах, потому  что, по  прошествии  шести  лет  с  окончания  гражданской  войны, западная  граница  представляла   собой  открытую, кровоточащую  рану,  с  усеянными  трупами  дымящимися  руинами, где  анархия  и  смертоносные  пытки  заменили  верховенство  закона, и  где  индейцы, главным  образом,  команчи, совершали  рейды   по  своему  усмотрению.  Победоносный   в  войне, не  имеющие   иностранных  противников  в  Северной  Америке, Союз   вдруг  обнаружил, что  он  не  в  состоянии  справиться  с  горсткой  остававшихся  индейских  племён, которые  не  были  уничтожены  ассимиляцией   или  не  относились  к  числу  тех, кто   смирённо  отступил  в  резервации, где  они  быстро  узнали  смысл  презренного  подчинения  и  голода. Все  враждебные   являлись жителями  Великих  Равнин. Все   они были  конными  воинами, хорошо  вооружёнными  и   стимулируемые    смесью  мести  и  политического  отчаяния. Это  были  команчи, кайова, арапахо, шайены  и  западные  сиу. Для  Маккензи  очевидной  целью  на  южных  равнинах  являлись  команчи. Не  было  ни  одного  племени   во   французской, мексиканской, техасской  и  американской  истории   освоения  этой  земли,  которое  вызвало бы   так  много   опустошений  и  смертей.   В  этом   отношении   они  находятся  в  одиночестве, нет  никакого  второго  места. То,  как  всё  было  плохо  в  1871  году  на  этой  окраине  цивилизованного  мира, можно   рассмотреть  в  количествах  поселенцев, покинувших  эти  земли.  Граница,  продвинутая  на  запад с  таким  трудом, потом  и  кровью, теперь  скручивалась  назад. Полковник  Рэндольф   Марси,  который  сопровождал  Шермана    в   поездке  на  запад  весной  этого  же  года  и  близко  изучал  регион  в  течение  десятилетий,   был  потрясён  тем, что  он  нашёл  эти  места намного  меньше  заселёнными,  чем  восемнадцать  лет  назад. Он  писал,  что  если  индейские   мародёры  не  будут  наказаны, то  «огромная  область  подвергнется  тотальному  обезлюживанию». Такой  феномен  был  совершенно  неизвестен  в  истории  Нового  Света. Кроме  того, команчи   в  18  веке  заморозили  на  севере  продвижение  испанской  империи, подданные которой,   вплоть  до  этого   временного  отрезка  легко  покоряли   и   уничтожали  миллионы  индейцев  в  Мексике  и  перемещались   по  континенту,   куда  им в  голову  взбредёт. Теперь, после  более чем  столетия  неослабевающего  переселения  на  запад,  продвижение  цивилизации  сворачивалось  назад,  только  в  значительно  большем масштабе.  Целые  пограничные  области  пустели, тая  в  обратном  направлении  к  спасительным  лесам. Один  только  округ  Вайс  испытал  упадок  населения  с  3160  человек  в  1860  году  до  1450  в  1870. В  отдельных   районах  пограничная  линия  откатилась  на  сотни  миль. Если  генерал  Шерман   ещё  задавался  вопросом  о  причинах  происшедшего до  этой  поездки  с   Марси, то  теперь  его  сомнения  отпали. Этой  весной  они  сами  удивительным  образом  избежали  смерти  в  руках  рейдового  отряда  индейцев. Основой  его  были  индейцы  кайова, пропустившие   карету  с  офицерами    из-за  предрассудков   своего  шамана  и  вместо   этого    атаковавшие   грузовой  обоз. То, что  случилось, являлось типичной, движимой   местью  атакой  команчей  и  кайова  в  послевоенном  Техасе. Что  было  нетипично, так  это  близость  Шермана  и   его   собственное, очень  персональное  и  фатальное  чувство, что  он  мог бы  вполне  стать  жертвой.  Этот  налёт  стал  легендарным  и  вошёл  в  историю,  как   бойня  Солт-Крик.    Было  убито  семь   человек – все  мужчины – и  Маккензи, по  прибытию  на  место  действия, обнаружил  не  поддающийся  описанию   кошмар.  Капитан  Роберт  Картер,  подчинённый    Маккензи, засвидетельствовал  происшедшее:    «Жертвы  были  обнажены, оскальпированы  и  искалечены. Кто-то  из  них  был  обезглавлен, а   другие   лежали  с  вышибленными  мозгами.  Пальцы  их  рук  и  ног, а   также  интимные  органы, были  отрезаны  и  засунуты  им  каждому  в  рот.   Их   трупы,  лежащие  в  нескольких  дюймах  от  воды,  распухли  и  раздулись  до  такой  степени, что  не  было  ни  единого  шанса  их  опознать.  Они  были  так  напичканы  стрелами, что  это  делало  их  похожими  на  дикобразов.  Было  видно,  что  они  подвергались  пыткам  ещё  при  жизни. У  каждого  на  обнажённом  животе  были  помещены  кучки  раскалённых  углей.  Один  из  несчастных,   Сэмюэль  Эллиот,  кто  упорно   боролся  до  последнего  и,   по-видимому,   получил   ранение, был    растянут  верёвками   между   двумя   фургонными  колёсами  и  медленно   жарился  до  тех  пор,  пока    не  сгорел  дотла  на  костре  из  фургонных  досок».  Из-за  таких  случаев  поселенцы  и   устремлялись  в  паническом  бегстве  на восток, и особенно   это  проявилось  на  техасском  фронтире,  где  рейдерство  было    наиболее  безжалостным.  После  столь  долгих  и  успешных  завоевательных  войн  и  господства, казалось  невероятным, что   пожирающая  западные  пространства  англо-европейская  цивилизация  будет остановлена  в  прериях  центрального  Техаса. Ни  одно  племя  никогда  не  было в  состоянии   достаточно  долго  противостоять   волнам  зарождающейся  американской  цивилизации  с   её  пищалями, мушкетонами, мушкетами  и,  в   конце  концов,  в  высшей  мере смертоносным  скорострельным  оружием;  с  жадными  до  земли  поселенцами,  с   проповедованием  морали двойных  стандартов  и  полным  пренебрежением   туземных  интересов.  Со  времени покорения   племён  с  берегов  Атлантики (пекоты, пенобскоты, памунки, вампаноаги  и  др.),  сотни  племён  и  племенных  групп  погибли  из-за  земли,  или  были  изгнаны  на  западные  территории,  или   подверглись  насильственной  ассимиляции. В  это  число  входили  также  ирокезы  и  их  мощная   в  военном  отношении  конфедерация,  которая   когда-то контролировала  область  современного  штата  Нью-Йорк.  Некогда  могущественные  делавары   были отброшены   на  запад, на  земли  своих   врагов  ирокезов, а  затем  ещё  дальше  на  запад, к  ещё  более  смертоносным  врагам  на  равнинах.  Индейцы  шауни  из  области  Огайо  отчаянно  сражались  в  арьергардных  боях,  начиная  с  1750-х  годов. Крупные  южные  нации, такие,  как чикасавы, чероки, семинолы, крики  и  чоктавы, вынуждены  были лишь  наблюдать,  как  экспроприируются  их  резервационные  земли, невзирая  на  договорные  обязательства. Они  были  насильственно  переселены  на  запад, в  земли, предоставленные  им   ещё  одним  из  серии договоров,  нарушавшихся  до  их  официального подписания. Подвергаемые  травле  на  Тропе  Слёз,  они  добрались  до  Индейской  Территории  (современный  штат  Оклахома), в  земли  контролируемые  команчами, кайова,  арапахо  и  шайенами.
Ещё  более  поразительным  и  странным  был  тот  факт,  что  ошеломляющий  успех  команчей  произошёл  на  фоне  феноменальных  технологических  и  социальных  преобразований  на  западе.  В  1869  году была  завершена  прокладка  Трансконтинентальной  железной  дороги, которая  связала  индустриально  развитый  восток  и  разрабатываемый  запад,  мгновенно  отправив  в  утиль  старые   тракты  Орегон, Санта-Фе    и  их  ответвления. По  рельсам  прибывало   огромное количество   крупноголового  рогатого  скота, оседавшее  на  пастбищах северной  части   региона, перемещённое  туда  посредством    временной   конечной   станции некоторыми  предприимчивыми  техасцами,  которые  могли  заработать  теперь  быстрое  состояние,  реализуя  свой  товар  на  рынках  в  Чикаго.  По  рельсам  также  прибывало  много  охотников  на  бизона,  имевших  на  вооружении  очень  точную  винтовку   Шарп  50-го  калибра,  которая  была  убийственно  эффективна  на   очень  приличной  дистанции  в  руках  неумолимых, вспыльчивых  и  предприимчивых  мужчин,  благословлённых  восточными  рынками  на  получение  бизоньих  кож,   невзирая  на  методы.  В  1871  году  бизон  всё  ещё  бродил  по  равнинам. Год  назад  стадо  насчитывало  примерно  четыре  миллиона  голов  и   располагалось  вдоль   реки  Арканзас, на  юге  современного   Канзаса.  Основная  его  масса   находилась  на  площади  в  50  миль   с  севера  на  юг  и  25 миль  с  востока  на  запад.  Но  бойня  уже  началась.  В  одном  только  Канзасе  с 1868  года  по  1881-й  были   проданы   на  удобрения   кости  31  миллиона  бизонов. Все эти  глубокие  изменения   находились  в  самом разгаре,  когда  рейдеры  Маккензи  выступили  из  своего  лагеря  у Клир-Форк.   Нация   находилась  на  подъёме:  железная  дорога, наконец,  соединила  её.  Существовало  лишь  одно  препятствие  слева  от  рельсов: воинственные  и   не примирившиеся   индейские  племена,  которые  обитали  в  пустошах  Великих  Равнин.  Из  них, самой  удалённой,  первобытной  и  безнадёжно  враждебной  была  группа  команчей,  известная,  как  куахада (квахади).  Как  и  все  индейцы  равнин, они  были  кочевниками. Первоначально  их  охотничья  территория  простиралась  в  самой  южной  части  высоких  равнин,   в  местности,   известной   испанцам,  которые  были  с  позором  изгнаны  оттуда,  как  Команчерия. Льяно-Эстакадо,   расположенное  в  пределах  Команчерии, представляло   собой   безжизненное  плоское  пространство,  большее  по  площади,  чем  Новая  Англия,  и  в  своих  самых  верхних  точках  возвышавшееся  на  более чем  5000 футов  над  уровнем  моря.  Для  европейцев  эта  земля   стала  гибельной  иллюзией.  Коронадо  писал  в  1541 году  испанскому  королю:  «Я  проехал  там   больше  трехсот  лиг, я  не  увидел  на  местности  ни  одного  заметного  предмета, - как  будто   мы  находились  в  море. Не  было  ни  камня, ни  холмика, ни  дерева, ни  куста, ни  чего-либо  другого, что  можно  было  бы   миновать». Река  Канейдиан  образовывает   северную   границу  этого  плато.  Восточной  границей  служат  крутые,  скальные  отложения  Кэпрок, вздымающиеся  на  высоту  от  200  до  1000  футов  и  отгораживающие  высокие  равнины  от  более  низких   пермских   равнин,  и  всё  это  вместе   предоставляло  для куахада  гигантскую,  почти   неприступную  твердыню. В  отличие  от  почти  всех  других  племенных  групп, куахада   всегда  избегали  контакта  с  англо-американцами.  Они  даже   принципиально  с  ними  не  торговали,  предпочитая  мексиканских   маклеров  из  Санта-Фе,   известных  как, команчеро. Так  особняком  они  и  держались,  что  отражено  в   многочисленных  индейских  этнографиях, составляющих  хронику   различных групп  команчей (всего  до  13), начиная  с  1758  года,  и  подобное положение  сохранялось  вплоть  до  1872  года.  В  основном  по  этой  причине  они  избежали  эпидемий  холеры   1816-го  и  1849  годов,  которые опустошали  западные  племена  и  уничтожили   половину  команчей. Фактически, они    были  единственной  группой  из  всех  племён  Северной  Америки, которая  никогда  не  подписывала  никакие соглашения. Куахада   являлись  самым   жёстким,  ожесточёнными  и  непримиримым  компонентом  племени,  имевшего, в   целом,   репутацию  самого  жестокого  и  воинственного  народа   на  континенте. Было  известно, что  если  у  них  иссякали  запасы  воды, то  они  могли  пить  содержимое  желудка  мёртвой  лошади, на  что  не  были  способные  самые  суровые  техасские  рейнджеры. Даже другие команчи  их  боялись. Они  были  самые  богатые  из  всех  равнинных   племён  в  валюте,  которую  индейцы  мерили  лошадьми,  и  в  годы  после  гражданской  войны  имели  табун    примерно  в  15000  голов. Кроме  этого, они  без  счёта  пользовались  техасским  домашним  скотом.
В  этот  ясный,  осенний  день  1871  года, солдаты  Маккензи  искали  куахада.  Поскольку  те  являлись  кочевниками,  невозможно  было  точно  установить  их  месторасположение. Можно  было  только  обозначить  в  целом  области  их  пребывания,  их  охотничьи  земли, и   иногда     места  расположения  их  старых  лагерей. Было  известно, что  они  охотятся  в  Льяно-Эстакадо.   Также   они  любили  разбивать  свои  лагеря  в   глубинах  каньона  Пало-Дуро,   второго  по  величине  каньона в  Северной  Америке  после   Гранд-Каньона.  Часто  они  останавливались  возле  истоков  реки  Пиз  и  ручья  Макклеллан, а  также  в  каньоне  Бланко,- всё  в  пределах примерно  сотни  миль  от  современного  Амарильо   на  Техасском  Выступе (Панхадл). Если  бы  вы  преследовали  их  так,  как  это  делал  Маккензи,  то  у  вас   имелись  бы  свои  скауты  тонкава,  веером  рассыпавшиеся  впереди  колонны. «Тонкс»,  как  их  называли,  являлись  членами  индейского  племени,  время  от  времени  практиковавшего  каннибализм, и  которое  почти  полностью  было  уничтожено  команчами. Теперь    его остатки  в  жажде  мести  искали  признаки  своих  ненавистных  врагов; пытались  найти  хоть  какие-то  следы, которые  смогли  бы  привести  к  их  жилищам. Без  присутствия  армии,  у  них  не  было   никаких  шансов  на  открытых  равнинах  против  команчей  или  любых  других  индейцев. В  середине  второго  дня  тонкс  нашли  след. Они  сообщили  Маккензи, что  выследили  группу  куахада  под  руководством  блестящего  молодого  военного  предводителя  по  имени  Куана, по  команчски  означавшее   «аромат» или «благоухание». Идея  заключалась  в  том, чтобы  найти  и  уничтожить  деревню  Куаны. Маккензи  имел  преимущество  в  том, что  ни  один   белый  человек   до  него   не  осмеливался  опробовать  такую  вещь   на равнинах   Панхадл  против  куахада.  Маккензи  и  его  люди  немного  знали  о   Куане – ни один   из  них. Хотя  на  фронтире  имели  место  тесные  дружеские  отношения, а  значит,  и  информация  о  противнике  часто  была   на  удивление  обстоятельная. Несмотря  на  огромные   расстояния  между ними  и  на   попытки  уничтожения  друг  друга, Куана  был  ещё слишком  молод  для  того, чтобы  кто-то  знал  о  нём  и  о  его  делах ,  кроме  тех  мест, где  он  обычно  обитал. Никто  не  знает  точную  дату  его  рождения.  Приблизительно  это  случилось  в  1848  году, что  делало  его  молодым  человеком  двадцати  трёхлетнего  возраста,  следовательно,  он  был  на  восемь  лет  младше  Маккензи, кто  был  тоже  молод, и  всего  несколько  человек  в  Техасе, как  белых, так  и  индейцев, знали   достаточно  о  нём  в  то  время.  Оба  этих  мужчины  приобрели  свою  славу  лишь  в  финале  жестокой   войны  с  индейцами   середины  1870-х  годов. Куана  был  ещё  молод   для  вождя, но  он  слыл  безжалостным, умным  и  бесстрашным  в  бою  воином.
К  Куане  имела  отношение   ещё   одна  важная  характеристика. Он  был  метисом, сыном  вождя  команчей  и  белой  женщины. Люди  на  техасском  фронтире  скоро  узнают  это  о нём, отчасти  из-за  того, что  сам  по  себе  такой  факт   являлся  исключением. Воины  команчей  столетиями  захватывали   женских  пленников  у  других   индейцев, французов, испанцев , мексиканцев,  англичан  и  американцев,  и становясь  отцами  их  детей,  воспитывали  их  уже  как  команчей. Но, при  этом,  нет  ни  одной  записи  с  упоминанием  наполовину  белого  вождя  команчей. Когда  Маккензи  искал  его  в 1871  году,  мать  Куаны  уже  давно  была  знаменита. Она  была   самым  известным  индейским  пленником  той  эпохи,  обсуждаемой  в  гостиных  Нью-Йорка  и  Лондона, потому  что  эта  «белая  скво»  неоднократно  отказывалась  возвращаться  к  породившему  её  народу, таким  образом,  бросая  вызов  одной   из  самых  фундаментальных   европейских    гипотез  в  отношении  индейского  образа  жизни. Согласно  этой  гипотезе,   между  двумя    культурами, - интеллектуальной, промышленной,  христианской,  европейской,  и  дикой, кровожадной  и  отсталой  индейской, - ни  один  нормальный  человек  не  должен  когда-либо   избрать   вторую. Но  несколько  белых сделали  то  же, что  и  мать  Куаны.  Её  звали  Синтия  Энн  Паркер. Она    была  членом  одного  из  ранних,  наиболее  известных  техасских  семейств, которое  включало  в  себя   капитанов   техасских  рейнджеров, политиков  и  видных  баптистов, основавших  первую  церковь  штата. В  возрасте  девяти лет, в  1836  году, она  была  похищена  во  время  налёта команчей  на  форт  Паркер, в  90  милях  южнее  современного Далласа. Скоро  она позабыла  материнский  язык, влилась  в  индейский  образ  жизни  и  стала  полноправным  членом  племени. Она  вышла  замуж  за   Пета  Нокону,   знаменитого  военного  вождя нокони-команчей, и  родила  от  него  троих  детей, одним  из  которых,  и  самым  старшим, был  Куана. В  1860  году, когда  Куане   уже  исполнилось  двенадцать  лет, она  была  отбита  во  время  нападения  техасских  рейнджеров  на  её   селение. Тогда  же  была  убита  её  младшая  дочь по  имени  Цветок  Прерии.  Вероятно, Маккензи  и  его  солдаты  знали  историю  Синтии, как  и  большинство  людей  на  фронтире, но  они  понятия  не  имели  о  том, что  её  кровь   бежала  по  венам  Куаны.  Они  не  знали  про  это  вплоть  до  1875  года.  Сейчас  они  лишь  знали, что  он  стал  объектом  самой  большой   антииндейской  кампании  с  1865  года, и  одной  из  самых грандиозных, когда-либо  предпринятых.
Четвёртый  кавалерийский  полк  Маккензи, которому  вскоре  суждено  было  стать   чрезвычайно  беспощадной  и  мобильной  штурмовой  группой, на  данный  момент  состоял  в  основном   из  временщиков  и приспособленцев, которые  не  были  готовы  к  встрече  с  людьми,  подобными  Куане  и  его  закалённым  воинам  равнин. Солдаты  находились  далеко  за  пределами  цивилизации, где  для  них  не  было  ни  знакомых  троп, ни  ориентиров, в  направлении  которых  они  могли  бы  идти. Они были  потрясены, когда  узнали, что  их  основными  водными  источниками    являются  небольшие  водоёмы,  в  которых   барахтаются  бизоны, и,   согласно  Картеру:  «от  них  исходил  застойный, обволакивающий, тошнотворный, благоухающий  аромат, и  покрыты  они были  зелёной  слизью, которую  приходилось  разгребать  руками».
Их  неопытность   стала  очевидна  уже  в  первую  ночь  на  тропе.  Примерно  около  полуночи, в  небесах  раздался  грохот  урагана,  свойственного  западному  Техасу,  и  люди   услышали  гигантскую  поступь, отчётливое  фырканье  и  мычание.  Вскоре  они  обнаружили, что  эти  звуки     производит  бизонья  стампида.  Солдаты  совершили  ужасную  ошибку, когда  разбили  свой  лагерь  между  большим  стадом  бизонов  и   водным  источником. Запаниковав,   они повыскакивали  из  палаток  в  темноту, вопя  и  размахивая  одеялами  в   отчаянной  попытке  развернуть  в  другую  сторону    бегущих  животных. Им  это  удалось  в  последний  момент. «Огромные  туши  коричневых  чудовищ    шарахнулись  от  нас  и  сломя  голову  побежали   на  левый  фланг», -  писал  Картер. - «Спешка  и  толчея, волнообразно  потекла  с  края   одного  нашего  лошадиного  табуна, едва    сдерживаемого  и  содрогающегося  в  результате  этого  ночного  визита. Несмотря  на  то, что  лошади   крепко  удерживались  арканами  и  были  привязаны  к   колышкам, ничто  не  могло  оградить  их  от  ужаса, который   этот  стремительный   напор  неизбежно  создавал, и  который  мы  вовремя  не  услышали  и  не  отогнали  наши  табуны». Чудом  избежав  печальных  последствий  собственного  невежества, синие  мундиры  собрали  отбившихся  лошадей, свернули  на  рассвете  лагерь  и  весь  день  ехали  на  запад  через   холмистые  мескитовые  прерии,  испещрённые   норами  луговых  собачек. Эти  норы    были  повсюду   на   техасском  выступе,  и  представляли  большую  опасность  для  лошадей  и  мулов. Огромные  муравейники, с  копошащимися  в  них  разъевшимися   до  несоразмерности  грызунами, протягивались  на  мили. Кавалеристы  миновали  ещё  бизоньи  стада, обширные  и  благоухащие  на  большом  расстоянии,  и  реки, в  которых  гипса  было  столько, что  воду  просто  нельзя  было  пить. Они  проехали  через   странно  выглядевшую  здесь  торговую  станцию, теперь  брошенную, которая  состояла из  пещер,  выдолбленных  в  скалах  и   армированных  жердями,  что  делало  их  похожими  на  тюремные  камеры. На  второй  день  они  столкнулись  с  другой  проблемой:  Маккензи  приказал  ехать  ночью,  в  надежде  застать  врасплох  враждебных  в  их  лагерях. Его   люди   преодолевали  пересечённую  местность, состоящую  из  плотного  кустарника, оврагов  и  ручьёв. По  прошествии  нескольких  часов  такой  езды, которую  Картер   описал, как «злоключения  и  страдания с  многозначительной  бранью, граничащей  со  сквернословием, и  со  многими  смешными  сценами», они, отхаркивающие  и  побитые, упёрлись  в  стену  невысокого  каньона  и   вынуждены  были   дожидаться  рассвета, чтобы найти  из  него  выход. Ещё  через  несколько  часов  они   достигли  Фрэшуотер-Форк    на  Бразосе, находясь  уже  глубоко  на  индейской  территории, в  широкой, пологой  тридцатимильной  долине, которая   достигала  1500  футов в  ширину  и  была   разрезана   узкими  каньонами. Там  было  место, известное,  как  каньон  Бланко, который   находился  прямо  на  восток  от  современного  Лаббока, и   куахада   любили  здесь  располагать   их  лагеря. Так  или  иначе, но   внезапность, на  которую  так   надеялся  Маккензи, пропала. На  третий  день  скауты  тонкава  заметили, что  за  ними   следуют  четыре  воина  команчей,   которые  отслеживали  каждое  их  перемещение, возможно,   включая  и  то, что  им  казалось  комичным  во  время  ночного  марша. Тонкс  бросились  в  погоню, но  враждебные, имеющие  лучших  лошадей, быстро  оторвались  от  них  и  исчезли  в  холмах.  Не  стоит  этому  удивляться, так  как  за  двести  лет  вражды тонкава  никогда  даже  близко  не  оказывались   к  эталонной  верховой  езде  команчей. Они  всегда  проигрывали. В результате, в  то  время, как  кавалеристы   понятия  не  имели,  где  находится  лагерь  команчей, Куана   точно  знал, что  Маккензи  делал  и  где  он  находился. Следующей  ночью Маккензи   усугубил  свою  ошибку, разрешив  своим  людям  развести  костры, что  было  равнозначно  тому,  если  бы  они  нарисовали  стрелку, указывающую  на их  лагерь  в  каньоне. Некоторые  роты  допустили  ещё  один  промах, когда  не   приставили  к  лошадям  ночных  сторожей. Около  полуночи  полк  был  разбужен  непрерывным,  сверхъественным  и пронзительным  криком.  За  этим  последовали  выстрелы  и   ещё  крики, а  потом  лагерь   наполнился  команчами,  в  полном  галопе   скакавшими  через  него. Скоро  стало  ясно, что  в  действительности  делали  индейцы:  к  крикам, выстрелам  и  общему  хаосу  в  лагере,  примешался  другой  звук, сначала  едва  различимый, а  затем   быстро  становящийся  всё  более  громким ,пока  не  стал  напоминать  раскаты  грома. Солдаты  быстро  поняли, к  своему  ужасу, что  это  звук  панического  бегства    лошадей – их  лошадей.  Сопровождая  вопль  команды: «Каждому  взять  аркан!»,- шестьсот  испуганных  лошадей  пробивали  себе  выход  из  лагеря, становясь  на  дыбы, перепрыгивая  и  устремляясь  на  полной  скорости. Арканы  разрывались  с  пистолетным  треском, железные  колышки,  к  которым  несколько  минут  назад  лошади  были  надёжно  привязаны, теперь  вертелись   и  ударялись  об  их  шеи, подобно  саблям  в  воздухе.  Те  мужчины, которые  пытались  схватить  их, были   сбиты  с  ног  и  потащены  среди  животных  с  разодранными  в  кровь  руками. Когда  всё  кончилось, солдаты  обнаружили, что  Куана  и  его  воины   своровали  семьдесят  их  лучших  лошадей, и  в   их  числе   был  великолепный  серый  иноходец  полковника  Маккензи. В  1871  году  потеря  лошади  на  западе  Техаса  была  равнозначна  смерти.  Это  была  старая  индейская тактика, особенно  присущая   индейцам  с  высоких  равнин:  просто  своровать  лошадей  белых людей  и  оставить  их  помирать  от  жажды  и  голода.  Команчи   опробовали  её  летальный  эффект  ещё   на  испанцах  в  начале  18  века. Так  или  иначе, но  пешая  регулярная  армия  имела  мало  шансов  против  конных  команчей.
Этот  полуночный  налёт  был  визитной  карточкой   Куаны, открытым  текстом  сообщавшей, что      охота  на  него  и  на  его  воинов  у  них  на  родине  является  очень  трудным  и   ненадёжным  предприятием. Так  было  положено  начало  тому, что  станет  в  истории  известно, как  сражение  в  каньоне  Бланко, в  свою  очередь, сделавшее   первый  залп  в  кровавой  индейской  войне   на  высоких  равнинах  западного  Техаса, которая  будет  длиться   четыре  года  и  завершится  окончательным  уничтожением  нации  команчей. Кроме   того, это  сражение  дало  армии  США  первое  представление  о  Куане. Капитан  Картер, кто  позднее  получит  от  конгресса  Медаль  Чести  за  его  храбрые  действия  в  каньоне  Бланко, на  следующей  день  после  полуночной  стампиды  описал  молодого  вождя  в  битве:  «Высокий  и  хорошо  сложенный  вождь  возглавлял   скачку  на  угольно-чёрном  пони.  Склонившийся   вперёд  к  его гриве, с    пятками,  нервно  колотящими  по  его  бокам, с  шестизарядным  револьвером, парящим  в  воздухе,  он   казался  воплощением   варварской,  животной  радости. Его  лицо  было   покрыто  чёрной  военной  раскраской, что   делало  его  облик  сатанинским.  Его  в  полный  рост  головной  убор, или военный  головной  убор   из  перьев  орла  в  виде  шлейфа, переходящего   с  его  лба   на   макушку  головы  и  назад,  к  хвосту  его  пони, почти  доставал   до  земли. Большие  медные  кольца  в  его  ушах. Он  был  нагим  до  талии, ниже   одет  в  простые  леггины, мокасины  и  набедренную  повязку. Ожерелье  из  медвежьих  когтей  свисало  с его  шеи.  Колокольчики  звенели,  когда  он  нёсся,   наклонив  вперёд  голову,  в  сопровождении  своих  ведущих  воинов,  все  стремившиеся  обогнать  его  в  скачке. Это  был   Куана, главный  военный  вождь  куа-ха-дас».Через  несколько   мгновений Куана  повернул  коня  в  сторону  несчастного  рядового  по  имени  Синдер Грэг,  и  Картер  с  остальными   понаблюдали,  как  он   выбил  мозги  солдата.
ГЛАВА 2. СМЕРТОНОСНЫЙ  РАЙ.
Таким образом, Куана  Паркер, сын  белой  женщины из  вторгающейся цивилизации, приступил  к  исполнению  своего  предназначения.  Вскоре  он  стал   одним  из  основных  объектов  внимания  46  пехотных   и  кавалерийских  рот  армии  США, или  3000   военных людей, составляющих  самую  большую  военную  силу, когда-либо  посланную  на  поиск  и  уничтожение  индейцев.  Ему  уготовано  было  стать  последним  вождём  наиболее  властного  и  влиятельного  племени  в  американской  истории.  Из  этого  вытекает, в  самом  широком  смысле, история   Куаны  и его  семьи.  Её  корни  уходят  как  в  древнее  племенное  наследие  команчей, так   и  в  неукротимый  рок  судьбы  клана  Паркеров,  который   служил   олицетворением  ужасов  и  надежд  для  американцев  с  фронтира  в  большей  части  19   века.  Эти  два  потока  соединились  в  его  матери Синтии  Энн,  чья  жизнь  с  команчами  и  роковое  возвращение  в  белую  цивилизацию, есть  одно  из  великих  повествований  о  старом  Западе. За  всем  этим  стоит  рассказ  о  возвышении  и   крахе  команчей. Ни  одно  племя  в  истории  Америки    не  давало  больше  поводов  для  того, чтобы  рассуждать  о  судьбах   нации.  Куана  был  конечным  продуктом  всего,  во  что  они  верили  в  течение  двухсот  пятидесяти  лет. Похищение  в  1836  году синеглазой, девятилетней   Синтии  Энн, выделило  начало  сорокалетней  войны  белых  людей  с   команчами,  в  которой  Куана  играл  одну  из  ведущих  ролей. В   каком-то  смысле  судьба  Паркеров  обозначила  начало  и  конец  команчей  в  истории  США. Рассказ  начинается, как  и  должно  быть, в  Техасе, в  шумном  и  преобразовательном  1836  году,  за  двенадцать  лет  до  того, как  Синтия  Энн  родила  Куану   на клочке  цветущей  прерии   у  Элк-Крик,  недалеко  от  гор  Вичита  на  юго-западе   современной  Оклахомы.  В  тот  год  генерал  Антонио  Лопес  де  Санта  Анна  совершил  свою  эпохальную  грубейшую  ошибку,   которая   в  корне  изменила  судьбу  Техаса,  и, следовательно,  всей  Северной  Америки.  Шестого  марта,  во  время  проноса  кроваво-красного  стяга  «никому  не  давать  пощады»,  его  две   тысячи  мексиканских  солдат  уничтожили  несколько  сот  техасцев  в  небольшой  миссии,  известной,  как   Аламо,  в  городе  Сан-Антонио-де-Бехар. На  тот  момент  это  представлялось  как  грандиозная  победа, но  на   самом деле, это  была  катастрофическая  ошибка. Он  её   усугубил  спустя  три  недели  в  соседнем  городе Голиад,  когда  приказал своей  армии  казнить  триста  пятьдесят  техасских солдат   после  их  сдачи. Пленники  были  проведены   строем  и  расстреляны,  а  их  тела  сожжены. Те, кто  не  умер  сейчас,были  потащены  на улицы  пресидио и  там   добиты.Такие  действия  сделали  из  убитых  мучеников  и  породили  легенды.  Смертоносная  свирепость  истребителей  Аламо оказалась  вступлением  к  тому,  что  произошло  позже.  Двадцать  первого  апреля, в  битве  Сан-Хасинто,  техасские  силы  под  командованием  генерала  Сэма  Хьюстона   совершили  обманный  маневр  и  поставили  армию  Санта  Анны  в  безвыходное  положение   на  берегу  грязной  протоки,  и  с  крайней  степенью  предвзятости  уничтожили  её. Эта  победа  выделила  завершение  мексиканского  правления  к северу  от  Рио-Гранде  и  рождение  новой суверенной  нации, назвавшей  своё  образование - Республика  Техас. Эта  новость  послужила  причиной   ликования  поселенцев,  и  весной  1836  года  не граждане  новой  республики  имели   большее  основание  для  празднества,чем   религиозная, предприимчивая, пересеселившаяся  с  востока  семья, известная  соседям,  как клан  Паркеров. Влекомые   посулами  свободной  земли,  они  приехали  в  Техас  в  1833  году  из  Иллинойса  в  составе  каравана из  тридцати  тяжелогруженых  повозок. Сделка, которую  им  сразу  предложили, показалась  им слишком  хорошей  для  того, чтобы  быть  правдой. В обмен  на  бессмысленные обещания  в  верности  Мексике (Техас  по-прежнему   являлся  её  частью),  несколько глав  клана  Паркеров  были  наделены   земельными  грантами  в  4600  акров,  каждый, в  центральном  Техасе  возле  современного  города  Мексия: навечно,   без  выплаты  любых  налогов  и  таможенных  обязательств  в  течение  десяти  лет.   Они  объединили  свои  ресурсы  и   стали  владельцами   площади  в   16100  акров  (25,2  квадратных  мили), что  было  настоящим   королевством  по   сравнению  с  их  владениями  в  родной  Вирджинии.   Эту  собственность  они  пополнили  ещё  2300  акрами,  которые выкупили  за  2000  долларов.   Местность  была  великолепна: она  была  расположена  на  окраине  плодородных  чернозёмов  техасских  прерий,окаймлённых  лесами,где  росли  дубы, ясени, грецкий  орех  и  смолоносное  дерево. Всё  это  перемежалось   широко  раскинувшимися  лугами. Там  был  горячий  источник (который,  согласно  одному  описанию,  «хлестал  фонтаном»), несколько  ручьёв,  и  в  непосредственной  близости  протекала  река  Навасота. Рыбы  и  дичи   имелось  в  изобилии. В  1835  году  около  двух  десятков  людей,представляющих  шесть  семей  Паркеров, и  их родственники,  построили  форт,  занимающий  площадь  в  одиннадцать  акров. Он  содержал  четыре блокгауза, шесть  бревенчатых  домов  и   пуленепробиваемые  ворота  по  своему  фронту.  Всё  это  было  обнесено   заострёнными  стенами  из  кедра,  высотой  в  пятнадцать  футов.  Везде    были  прорублены  амбразуры,  даже  в  полу  второго  этажа  блокпоста,  на  котором  при  надобности  могли   стоять  стрелки.Форт  Паркер  был  небольшим, но  вполне соответствующим,  чудесно  укреплённой  сельской  утопии.  Это  было  именно  такое  место,  о котором  мечтало  большинство  американских  пионеров.
У  форта  было  одно  отличие:  спустя  год  после  обретения  Техасом независмости,  он  располагался   на   самом  краю  индейской  границы.  Не  было  никаких   англо-американских  поселений    в  западном  направлении, никаких  городов,никаких  домов,никаких    капитальных  сооружений, кроме   травяных  лачуг  вичитов  или временных  жилищ   торговцев  команчеро  и других  индейских  торговцев. Между  фортом  Паркер   и  мексиканской  Калифорнией  не  было  поселений   вплоть  до  Новой  Мексики.  Форт  был  вынесен  за  обычную  линию  пограничных поселений, и  между  ним  и  этими   населёнными  местами  тоже  почти  не  было людей. В  1835  году  в  Техасе  проживало  менее  40 000  человек.  Существовало  несколько  городов, таких,  как  Накогдочес  и  Сан-Антонио,  которые   обладали  историей  и  смешанными  культурными  типажами. Большинство  жителей  обитали  на  фермах, плантациях  и  в  небольших поселениях   в   речных  долинах. Почти  все  жили  за  счёт  сельского  хозяйства,  и  большинство  из  них  ощущали  явную  нехватку  защиты  со  стороны  государства.   Мексиканские  силы  были  малочисленны  и  неотзывчивы,    также   хрупкой   техасской  республике   хватало  и  других  занятий,  помимо  предоставления  защиты  сумасшедшим  англо-американским   фермерам,  которые   упорно  продвигали  цивилизацию  за  пределы  форпостов. Вместе  с   горсточкой  широко  разбросанных  соседей,  Паркеры  могли  надеяться  только  на  свои  силы  в   этих  поистине  анархических  местах,  контролируемых  исключительно   индейцами.  Но  Паркеры  были  значительно  более   одиноки  на   фронтире, чем  предложило  это описание. Когда  мы  говорим, что  их  форт  располагался  вблизи  современного  Далласа, нужно  знать, что  вся  индейская  граница  того  времени  тянулась  на   север  к  Канаде  как  раз  по   этой   линии   долготы.  Но  в  1836  году,  единственные  пограничные  земли, где  белая  цивилизация  сталкивалась  с   враждебными  индейцами  равнин, находились  в Техасе. Оклахома  в  то  время  была  чисто  индейской  территорией, - местом, куда    насильно, и  часто  прямо  в  гущу  воинственных  равнинных  племён, перемещались   избитые  племена  южных  и  средних  атлантических  штатов.  Индейское  господство  к  северу  отсюда, -  на  месте будущих  штатов  Канзас, Небраска  и   обеих  Дакот, - ещё  не  было  охвачено  даже  подобием  цивилизации.   Первое  сражение  между  армией  США  и нацией  лакота  произошло  в  1854  году.   Только   в  Техасе  располагались  города  вдоль  враждебной  границы. Владения  Паркеров   представляли  собой  наконечник  англо-европейской  цивилизации, который  вклинился  в  последний  оплот  неукрощённых  индейцев  Америки. Большинство  людей цивилизованного  востока  даже  представить  себе  не  могли, что  кому-то, и  тем  более  семьям  с младенцами  и  маленькими  детьми, взбредёт  в  голову  поселиться  там.  В  1836  году  эти  земли  были  очень  опасным  местом. Нет  объяснений  тому,  почему  тёплым  и  душным  утром  19   мая,  менее чем  через  месяц  после  того, как  битва  при  Сан-Хасинто  ликвидировала  федеральную  власть  на  этой территории, клан  Паркеров  вёл  себя  так, как  будто он  находился  на  своей  столетней  ферме  где-нибудь  западнее  Филадельфии. Десять  из  шестнадцати  трудоспособных  мужчин  работали  на  кукурузных  полях. Восемь  женщин  и  девять  детей  находились  в  форте, и   по  какой-то  причине,  массивные,усиленные  ворота, были  распахнуты  настежь. Мужчины,  которые  оставались  в  форте, не  обременили  себя  оружием.   Несмотря  на  то,  что  Паркеры  были  главными  инициаторами  образования  первых  рейнджерских   формирований  Техаса   специально  для  борьбы  с  индейцами,  местный  командир  по  имени  Джеймс  Паркер, как  он  сам  потом  выразился: «распустил  войска,находящиеся  под  моим  командованием, потому   что  не  ощущал  особой  опасности».  Ещё   одна  причина,  это  тоже, как  он  выразился: «правительство  не  в  состоянии  нести  расходы  по  поддержанию  войск», - что  означало  лишь, что  он  не  собирался   содержать  их  из  собственного  кармана. Остаётся  не ясным, как  он  и  его  брат   Сайлас,тоже  капитан  рейнджеров, пришли  к  выводу, что  их  поселение, пусть  даже  временно, находилось   в  безопасности. Несомненно,  они  знали  о последних налётах  команчей  в  этой  области. В  середине  апреля  был  атакован  караван  и  две  женщины  были  увезены  в неволю. Первого  мая  семья  Гиббонс  была  атакована   у  реки  Гваделупе   и  два  мужчины  были  убиты,  а  миссисс  Гиббонс  и  её  двоих  детей   также  увезли  в  неволю. Каким-то  образом  ей  удалось  бежать,  и  позже,  в  середине  ночи, она  забрела  в  лагерь  потрясёненных  рейнджеров, - вся  побитая, изодранная в  кровь  и  почти  голая. Рейнджерам  удалось   вырвать  детей  из  лагеря  команчей. В  нормальных обстоятельствах  группа  защитников  форта  Паркер   имела  все  шансы   отбить  прямое  нападение  большого  количества  индейцев. Но  случилось  так,  что  все  они  стали  лёгкой  жертвой.
В  десять  часов  утрабольшой  отряд  индейцев  подъехал  вплотную  к  форту  и  остановился  возле  ворот.  Оценки  количества  воинов  колеблются   от  ста  до  шестисот,  но  меньшая   оценка  более вероятна. Среди  них  были  и  женщины,  тоже сидящие  верхом. Всадники  выставили  вперёд  белый  флаг,  что  должно  быть   успокоило   наивных  поселенцев. Паркеры  были  ещё  совсем  новичками  на  западной  границе  и  не  могли   распознать, -  кто  был  в  этой  закрашенной  для  войны группе.  Семнадцатилетняя  Рэйчел  Паркер  Пламмер некорректно  предположила,  возможно, выдавая  желаемое  за  действительное, что  это  были  тавакони, кэддо, кичаи,вако  и  другие  полуоседлые  группы центрального  Техаса. Она  сталкивалась  с  индейцами  раньше  и  сразу  поняла,что  они  совершили  катастрофическую  ошибку,  оставив  себя  в  таком  незащищённом  положении. Если  бы  они   полностью  осознали,  кого   перед  собой  видят, - в  основном  команчей, с  немногими  кайова, их   частыми  компаньонами  в  набегах, - то  могли  бы  предположить,  какие  ужасы  их  ожидают. Как  бы  там  ни  было, но  ничего уже нельзя  было  поделать, кроме  как  потянуть  время, и  поэтому     сорокавосьмилетний  Бенджамин  Паркер, один  из  шести  мужчин, остававшихся  в форте, вышел  навстречу  воинам. Что  произошло  затем,  стало  одним  из  самых  легендарных  событий  в  истории  американского  пограничья, частично  из-за  того, что  историки  посчитали  его  точкой  отсчёта  самой  грандиозной  и  жестокой  войны  между  американцами  и   одним-единственным  индейским  племенем. Большинство  войн  с  коренными  американцами  на  востоке, юге  и  среднем  западе  длились  всего  по  нескольку  лет. Враждебные  племена  создавали  время  от  времени  проблемы, но  быстро   оттеснялись  обратно  к  своим   селениям, с  последующим  сожжением  их   домов  и  полей  с   сельскохозяйственными  культурами,  истреблением  жителей  и  принуждением  их  к  сдаче. Длительные  войны  против  шауни, например, в  действительности  представляли   собой  серию  индейских  поражений,  растянувшуюся   на  многие  годы  (к  тому  же  трудную  для   правильного  осмысления  из-за  их  альянсов   с  британцами  и  французами). Войны  против  индейцев  северных  равнин, как,  например  с  сиу,начались  значительно  позже,  и    тоже  были  сравнительно  скоротечны.   
Когда  Бенджамин  Паркер   приблизился  к  группе  индейцев, пеший  и  невооружённый, они  сказали  ему, что  хотят   зарезать  корову, а  также, чтобы  он  указал  им  направление  к  водному  источнику. Он  им  ответил, что  у  него  нет  коровы, но  он  может   им  предложить  свою  пищу. Затем  он  вернулся  в  форт через  раскрытые  ворота  и   рассказал  своему  тридцатидвухлетнему  брату  Сайласу,  о  чём  он  говорил  с  индейцами,  при  этом  особо  отметив   их  нелепую  просьбу  о  направлении  к  воде, тогда  как  их  лошади  ещё  не  совсем обсохли  от  недавнего  купания.   Затем  он  взял  какие-то  продукты  и  смело  пошёл  назад,  хотя  Сайлас  предостерёг его  от  этого.Тем  временем,семидесятивосьмилетний  патриарх  Джон  Паркер и его  пожилая  жена  Салли  покинули  форт   с  обратной  стороны  через  низкий  дверной  проём, который  был  слишком  низок  для  лошади,  и   укрылись  в  рощице.  Другой  родственник  Паркеров,  по  фамилии  Дуайт,  проделал  то  же  самой  со  своей  семьёй, чем  вызвал  презрение  Сайласа,  кто  сказал  ему: «Добропорядочный  лорд  Дуайт, не  собираешься  ли  ты  бежать?  Остановись  и  сражайся,   как  подобает  человеку,  и  если  нам  суждено  умереть,  то  продадим  наши  жизни  так  дорого, как  только  сможем».  Это  был  плохой  совет. И  Дуайт  проигнорировал  его.  Несмотря  на  всю  свою  браваду,  Сайлас  забыл  свой  патронташ  в  доме.  Затем  он  совершил    ещё  одну  ошибку,  когда  не  сказал  своей  племяннице  Рэйчел, чтобы  она   последовала примеру  остальных   вместе  со  своим  четырнадцатимесячным   сыном  Джеймсом Праттом  Пламмером. Вместо  этого,  он  приказал  ей  «остаться  и  наблюдать  за   индейцами, пока  я   бегаю  в  дом  за  патронташем».  Но  события  развивались  значительно  быстрее, чем  предпологал  Сайлас.  Рэйчел   смотрела  с  ужасом,  как  индейцы  окружили  её  дядю  Бенджамина  и  проткнули  его  своими  пиками.  Его  свалили  на  землю  ударом  дубинки,  напичкали  стрелами,  а  затем, возможно,  ещё  живого, оскальпировали.  Всё  это  произошло  очень  быстро.  Оставив  Бенджамина,  индейцы вскочили  на  лошадей  и  ринулись  в   форт.  Рэйчел  уже  бежала  к  запасномы  выходу,   схватив  сына  на руки.  Её  быстро  догнали.  Позже, в  своём  подробном   рассказе,  она  вспоминала, что «большой, мрачный  индеец  поднял  мотыгу  и  ударил  меня, свалив  на  землю».  Она  потеряла  сознание,  а  когда  пришла  в  себя,то  её  уже  волокли,  вцепившись   в  её  длинные  рыжие  волосы,  которые  были  все  в  крови  от  раны  на  голове. Она  писала: «Я  сделала  несколько  попыток, прежде  чем  смогла  подняться  на  ноги».  Её  привели  к  основной  массе  индейцев,  где  она   с   близкого  расстояние  рассмотрела  изуродованное  лицо  и  тело  своего  дяди. Также  она  увидела  своего  сына  на  руках  у  конного  индейца. Две  команчские  женщины  стали  стегать  её  хлыстом. «Я  подумала», - вспоминала  Рэйчел, - «что  это  делали  для  того, чтобы  я  перестала  плакать». Тем  временем, 
индейцы  атаковали   людей,  которые  ещё  оставались  в  форте,  убивая   Сайласа  и  его  родственников,  Сэмюэля  и  Роберта  Фростов.  Все  трое  были  оскальпированы.  Затем  воины   принялись  за  работу,  обычную  в   конных  рейдах  индейцев  равнин - травля  их  убегающих  и  вопящих  жертв.    Старший  Джон   Паркер,его  жена   Салли  и  их  дочь  Элизабет  Келлогг,  молодая  вдова,удалились  уже  на  три  мили,  когда  индейцы  их  догнали.  Они  были  окружены и  раздеты  донага.  Можно  только  представить  тот  ужас,  который  они  испытывали,  присев  на  открытой  равнине  абсолютно  нагими  перед  своими  мучителями. Затем  индейцы  принялись  ещё  за  один  вид  своей  работы, ударять  своими  томагавками  старого  человека, заставляя  бабушку   Паркер  смотреть, когда  она  пыталась  отвернуться, на  то, что  они  с  ним  делают. Они  его  оскальпировали, отрезали   гениталии, а  затем  убили. В  действительности,  никто  не  знает,  в  каком  порядке  это  произошло. Затем  они  обратили  всё  своё  внимание  на  бабушку.   Прижав  её  к  земле своими   пиками,  они  её  изнасиловали,  вонзили  нож  в  одну  из  её  грудей  и  оставили   умирать. Перебросив  Элизабет  через  лошадь,  они  уехали  оттуда. Во  всей  этой  неразберихе,  Люси, жена   Сайласа   Паркера, вместе  с  четырьмя  своими  детьми  покинула  форт  с  задней  стороны  и   побежала  к  кукурузным  полям.  Индейцы  их  догнали,  заставили  Люси  отдать  двоих  своих  детей,  а  её  саму  и   двоих  других  детей, а  также  одного  мужчину (Льюиса  Никсона), потащили  в  форт.  Они  были  спасены тремя  мужчинами,  которые  прибежали  со  своими  винтовками  с  кукурузного  поля.  Двое  детей,  оставшиеся  в  неволе,  скоро  стали    известны  каждой  семье  на  западной  границе:  девятилетняя  дочь  Синтия  Энн  и  её  семилетний  брат  Джон  Ричард, дети  Сайласа    Паркера  и  его  голубоглазой  жены  Люси.   
 Так  завершилось  основое  действо. На  это  ушло  полчаса,  и   пятеро  мужчин  умерли:  Бенджамин  Паркер,  Сайлас   Паркер,  Сэмюэль  и  Роберт  Фросты,  и   дедушка Джон  Паркер.  Две  женщины  были  ранены. Одна  из  них,  Люси,  мать   Синтии  Энн, а  другая,бабушка  Паркер,  которая  чудом  выжила.  Налётчики  забрали  двух  женщин  и  трёх  детей: Рэйчел  Паркер  Пламмер  и  её  ребёнок (первый  ребёнок,  родившийся  в   форте   Паркер),  Элизабет  Келлогг,  и  двух   уже  упоминавшихся  детей   Паркеров. Кроме  убийств  и  похищений,  индейцы  зарезали  много  скота, обчистили  все  постройки  и  некоторые  из  них  подожгли.   Из  воспоминаний  Рэйчел: «Они  наколотили  бутылки,  располосовали  матрацы,  разбросали   кругом  перья  и    забрали  много  книг  и  лекарств,  принадлежащих  моему  отцу». Также  она  описала,  что  произошло  с  некоторыми  из   мародёров: « Среди  лекарств   моего  отца   имелась  бутылка  с измельчённым  мышьяком,  который  индейцы  принял  за  тип  белой  краски,  и  поэтому  повсеместно  раскрасили  свои  лица  и  тела,  растворяя  при  этом  порошок  слюной.  Потом  уже  они  показали  мне  бутылку  и  спросили, что  в  ней  было.  Я  им   сказала,  что  не  знаю, хотя,на  самом  деле  я  знала,  потому  что  она  была  помечена».
Четыре  индейца  раскрасили  свои  лица  мышьяком.  Согласно  Рэйчел,  все  они  умерли, скорее  всего,  в  ужасной  агонии. После  налёта  остались  две  разделённых  группы, каждая  из  которых   не  знала о  существовании  другой. Отец  Рэйчел, Джеймс  Паркер, повёл  группу  из  восемнадцати  человек,  из  них  шестеро  взрослых  и  двенадцать  детей,  через  густой  нехоженный  лес,  кустарники,  шиповники  и   ежевичные  лозы  вдоль  реки  Навасота,   постоянно  озираясь  в  ожидании  того,  что  индейцы  настигнут  их. Паркер  писал:  «Через  каждые  несколько шагов  я   выдирал  колючки  шиповника  из  ног   маленьких  детей, которые сочились кровью,  чтобы  они  могли  идти  дальше».  Каждый  раз,  когда  они  сходили  в  песчаную  пойму  реки,  Паркер  уговаривал  их  вернуться, чтобы  спутать  следы. К несчастью,  этот  приём  ввёл  в  заблуждение  другую  группу  уцелевших,  которые  так  и  не  догнали  их,  хотя  обе  группы  направлялись  в  одно  и  то  же  место: форт  Хьюстон,  возле  современной  Палестины, Техас,  приблизительно  в  65  милях  от  форта  Паркер. Однажды  группе  Паркера  пришлось  идти  в  течение  тридцати  шести  часов  без  пищи,  когда  ему,  наконец,  удалось  поймать  и  утопить   скунса.  Затем  они  шли  ещё  пять  дней  и,   в  конце  концов, остановились, слишком   усталые  для  того,  чтобы  продолжать  путь.  Джеймс  пошёл  дальше  один  и  последние  тридцать  шесть  миль  до  форта  Хьюстон  преодолел,  как  это  ни  удивительно,  за  один  день. Через  четыре  дня  туда  же  пришла  вторая  группа. Уцелевшие  люди   вернулись  похоронить  мёртвых  только  19   июня, то  есть,  через  целый  месяц  после налёта.
Вышеизложеннное  описание может  показаться  слишком  кровавым  в  своих  деталях, но   это  было  типично  для  рейдов  команчей  той  эпохи,  -  как  раз  такие  атаки  характеризовали  её. Это  было  жуткой  реальностью  пограничья. В  значительной  части  отчёты  об  индейских  ограблениях  (любимый  эвфемизм  газет)  не приукрашены, а  часто в  них  даже  опускалось  то, что  женщин  насиловали.  Тем  не  менее,  все  знали  про  это.  То,  что  произошло  с  Паркерами,  каждый  поселенец  ожидал  и  боялся  этого. В  своих  подробностях  этот  рейд  был  именно  тем,  что  испанцы  и  их  преемники  мексиканцы претерпевали  на  юге  Техасе,   Новой  Мексики  и  на  севере Мексики,  начиная  с  конца  17  века,  и  то,   чему  апачи, осейджи, тонкавы  и  другие  племена  подвергались   на  протяжении  столетий. Наиболее  ранние налёты  в  Техасе  стимулировались  страстью  к  лошадям   и  другой добыче.  Позже,  особенно  в  последний  период  индейских  войн,  главной  мотивацией становилась  месть  (например,  бойня  Солт-Крик    в  1871  году). Дикость  тех налётов  делала,   в  сравнении,  насилие  в  форте  Паркер  мягким  и   лишённым  творческого  мышления. Логика  налётов  команчей  была  проста: все  мужчины должны  быть  убиты,  а  те  мужчины, которые  схвачены  живыми,  должны  подвергнуться  пыткам  до  смерти. И  это   являлось  само   собой  разумеющимся,  при  этом   кого-то умерщвляли  медленней, чем  других.  Пленницы  подвергались  групповому   изнасилованию.  Затем  кого-то  из них  убивали,  других  пытали.  Но  юных  девушек  часто оставляли  жить, хотя,  всё  же,  месть  всегда  оставалось  предлогом  для  того,  чтобы убивать  заложников. Младенцы неизменно   умерщвлялись,  а  дети  в  возрасте  от 9  до  12  лет  часто   усыновлялись  команчами  и  другими   племенами. Такая  процедура   не ограничивалась  белыми  или  мексиканцами.  Это  была  практикой  в  отношении  всех  активно  соперничающих  с  команчами  индейских  племён. 
Несмотря  на  то,  что  было  захвачено  всего  несколько  лошадей,  налёт  на  форт  Паркер,  по-видимому,  считался  успешным. У  индейцев  не  было  потерь,  и  они  захватили  пятерых  пленников, которых  можно  было  обменять  у  белых  на  лошадей, оружие  или  еду.  Кроме  того, зверство   этого  налёта  подчёркивает  безрассудство  самой семьи  Паркеров.  Несмотря  на  то,что  они  построили  крепкий  форт,  ясно,  что  всю  сельскохозяйственную  деятельность, охоту  и  доставку  воды  им  приходилось осуществлять  далеко  за  пределами  его  стен.  Они  часто  оставляли   свой  укреплённый  городок,  при  этом  постоянно  подвергаясь   опасности  нападения, и  при  этом  они понимали,  что  в  любой  момент  могут  нагрянуть  воинственные  индейцы,  и   знали,  что  те  делают  со  своими  пленниками.  В  их   предприятии  не  присутствовало  и  крупицы  самообмана.  И   всё  же  они    настойчиво   продолжали  прирастать изобилием,  поднимали  своих детей,  занимались  фермерством  на  своих  полях  и молились  Богу, притом,   что  каждая  минута  несла  в  себе  смертельную  угрозу.
Как  вид,  они  были  абсолютны  чужды  индейцам равнин,  если  судить  по  опыту  предшествующих  европейцев. Когда  испанская  империя  в  17  и  18   веках  беспощадно  перемещалась  на  север  из  города  Мехико,  распространяя  везде  своё  господство,  уничтожая  и  подчиняя  попадавшиеся  по  пути  туземные  племена,  она  исполняла  это  в  очень  организованном  и  координированным   из  центра  методе. Вначале  строились   и  комплектовались персоналом  военные  пресидио  и миссии.  Потом  прибывали  солдаты. За  ними  шли   колонисты  и  скрепляли  всю  конструкцию  материнскими   юбками. Американское выдвижение  на  запад  пошло  по  совершенно  другой  схеме.  В  авангарде   находились не  федеральные  солдаты  и  форты,  а  обыкновенные фермеры  наполняли   его   неистовой  кальвинистской  трудовой  этикой, непреклонным  оптимизмом  и  хладнокровной  агрессивностью.  Они  пренебрегали  самой крайней   степенью  опасности.  Говорили,  что  они  так  боялись  Бога,  что для  всего  другого  у  них  не  оставалось  страха. Обычно  они  не  обращали  внимания  на   правительственные  соглашения  с   коренными  американцами,  глубоко  веря  в  то,  что   их земля  принадлежит  им,  и  только  им. Они  ненавидели  индейцев   с  какой-то  особенной  страстью, считая  их  чем-то  меньшим, чем  просто  человеком,и  поэтому    не  наделяли  их  абсолютно  никакими  правами.  Государственные  структуры  всегда  тащились   позади  этого  пограничного  народного  движения,  часто прибывая  со  значительным  опозданием,  и  часто  выполняя  с  неохотой  свои  функции.  Такое  положение  дел  как  раз  непосредственно  касалось  Паркеров. Старший  Джон  и  его  сыновья  потянулись  неспеша  на  запад , из  влажных   пышущих  зеленью  лесов  по  направлению  к  обжигающим  безлесным  прериям   глубоко  в  сердце  страны. Они  были   воинствующими  фаталистами-баптистами,  суровыми   в  своей  религии  и  нетерпимые  к  людям,  которые  не  верили  в   их  начинания.  Старший  сын  Джона  по  имени   Дэниел, был  олицетворением  духа  клана  и  одним  из  ведущих  баптистских  проповедников  его  поколения,  кто   тратил  свою  жизнь  на   пикировку  в   богословских  сражениях  со  своими  церковных  собратьями. Он  основал  в  Техасе  первую  протестантскую  церковь.  Паркеры были  объединены и  с  политической  точки  зрения  тоже. Как  Джеймс,так  и  Дэниел,  являлись  представителями  на  политическом  собрании  (так  называемая  консультация)  1835  года,  целью  которого   являлась  организация  временного  правительства  в  Техасе.
Несмотря  на  то,  что  после  бойни  они  забросили  свои  земли,  часть  их  расширенного  клана вскоре  вновь  с  волнением  потянулась  на  запад.  Они  были  нечто  большим,  чем  пыльные  столбцы  кавалерийских  колонн,  завоевавших  индейцев.  В  некотором  смысле,  собственное  генетическое  наследие  Куаны  содержало  семена  окончательного   разрушения  его  племени.  Его  материнское  семейство  представляло  собой   вид  праведного, упёртого народа  внутренних  районов  страны,  который  жил   в  грязью  замазанных  жилищах,  с  земляными  полами, игравшего  в  них  на  скрипках   старинные  мелодии,  шедшего   на  свои  поля   с  кентуккийскими  винтовками  наперевес, - таким  образом,  они  тащили  за  собой  на  запад  остальную  часть  американской  цивилизации.
В  то  время  как  уцелевшие  в  бойне  форта  Паркер  ползли  и  спотыкались  через  раздирающий  кожу  кустарник  долины  реки  Навасота,  индейцы   поспешно  убирались  на  север, - так  быстро, как  только  они  могли, вместе   с  их  пятью  пленниками. Такое  отступление  было  старинной  практикой  на  равнинах.  Точно  так  же  команчи  делали  после  набегов   на  деревни  пауни,  юта  и  осейджей, - преследование  началось,  и  безопасность  можно  было  обрести  только  на  расстоянии.
Налёт  начался  в  10  часов  утра, и  если  индейцы  скакали  двенадцать  часов, с  несколькими  небольшими  перерывами, то  они  могли  за  это  время  покрыть  шестьдесят  миль, что  должно  было  их  поместить  на  южной  окраине  современного   Форт-Уорт,  уже   довольно  далеко  от  последних  пограничных  поселений  белых. При  обычных  обстоятельствах  можно  только  догадываться  об  участи  заложников,  когда  они  скрылись  во  влажной  темноте  пограничной  ночи. Но  получилось  так, что  мы  знаем,  что  произошло  тогда,  а  также  в  последующие  дни,      благодаря  Рэйчел  Паркер  Пламмер,  которая   написала  рассказ  о  своей  неволе.  В  двух,  примерно  одинаковых  своих  отчётах, она  рассказала  в  мельчайших   подробностях  историю  своего  тринадцатимесячного  плена. В  то  время  они  удостоились  широкого   внимания  читателей,  частично  из-за  их  часто изумительной  откровенности  и   исключительного  внимания  к  деталям, и   частично  из-за  того,  что  остальная  часть  Америки  очень  интересовалась  тем,  что   случается  с   американскими,  уже  достаточно  взрослыми  женщинами,  которые   попадают  к  команчам.  На  момент  налёта  ей  было  семнадцать  лет. Она  уже  имела  четырнадцатимесячного  сына,  и  это  указывало  на  то,что  она  вышла  замуж  за  Льюиса  Пламмера,  когда   ей  было  пятнадцать  лет. Такое  было  вполне  приемлемо  для  границы.  Из  ее  рассказа  видно,  что  она  была  женщиной  умной,  восприимчивой, и , как и   многие  из  Паркеров,  вполне  грамотной. Она  была   здравомыслящей, расчётливой  и  удивительно  живучей, учитывая  то, что  с  ней  произошло.  Хотя  она  и  не заостряет  внимания  на   сексуальные  злоупотребления  в  отношении   себя, она   болезненно  освобождается  от  того,  что  с  ней  случилось. Она   так  писала: «К  началу  моего   об  их  варварском  обращении  можно   отнести  мои   сегодняшние  мучения, которые   причиняют  мне  боль  в  мыслях, не  то  что   говорить  и  писать  о  них».  После  того,  как  индейцы  остановились  на  ночь, они   спешились, развели  костёр  и  приступили  к  победному  танцу, который  восстанавливал  события  прошедшего  дня, - выставляя  напоказ   окровавленные  скальпы  своих  жертв. Танец   включал  в  себя   пинки  по  пленникам   и  удары  по  ним  луками. Рэйчел,  которая  вместе  с  Элизабет  Келлог  была  раздета  донага, описала  свой  опыт: «Они   привязали  ремень  к  моей  кисти, завели  руки  мне  за  спину  и  связали  их  так туго,  что  шрамы   остались  до  сих  пор. Затем  они  подобным  образом  связали  мои  щиколотки   и  притянули  ноги  к  рукам  и  стали  бить   по   макушке  головы   своими  луками  так  сильно, что   приходилось   прикладывать  много  усилий, чтобы  не   задохнуться  от  собственной  крови».  Наряду  со  взрослыми,  Синтия  Энн  и  Джон  были  прогнаны через  строй   пинками  и  дубинками.   Таким  же  образом  поступили  и   с   четырнадцатимесячным Джеймсом  Пламмером. «Дети  беспрерывно  вопили», - писала  Рэйчел, -«но  затем  они  были   успокоены  ударами.  Я   не  питала  совсем  никакой  надежды  на  то, что  они  смогут выжить». Две  взрослых  женщины  многократно   и  открыто  были  изнасилованы,  на   глазах  у  связанных  детей.  Сегодня   уже  невозможно  узнать, какие  выводы  сделала   девятилетняя Синтия  Энн  из  этого, - сама  жестоко  избитая, изрезанная  и   с  растёртой  кожей  после  долгой  поездки, а  теперь  ещё   вынужденная  наблюдать  за  деградацией  её  взрослых  кузин. Рэйчел тогда  не  размышляла. Она  просто  сносила  свои  мучения   и  страдания.
На  следующий  день  индейцы  и  их  пленники  вновь  отправились  на  север,  продвигаясь  в  таком  же  жёстком  темпе.
ГЛАВА 3.  ПРОТИВОРЕЧИЯ  МИРОВ.
 Налёт  на  форт  Паркер   выделил  момент  истории, когда  самые  западные   побеги  американской   молодой  империи  коснулись   восточной   оконечности  обширной,  примитивной,  и  в   такой  же степени  смертоносной внутренней  империи,  в  которой  господствовали  индейцы  команчи. В  то  время,  этого  никто  не  понимал.  Паркеры  понятия не  имели  о  том,  с  чем  они  имеют   дело. И  американцы,и  индейцы,   находившиеся  друг  против  друга  вдоль  обнажённой  границы,были  далеки  от  представления  о   противоположной географической  величине  или  военной  мощи.  И  та, и  другая  сторона, как  оказалось,  в  течение  прошлых  двух  столетий   прилежно  занималась  кровавыми  завоеваниями  и  почти  полным  уничтожением  индейским  племён. И  та,  и другая  сторона,  добилась   успеха  в  огромном  расширении  земельных  владений  под   своим  контролем. Различие  лишь  заключалось  в  том,  что  команчи  к  этому  времени  удовольствовались  своим  достижением, а англо-американцы,  эти  дети   Манифеста  Дестини, ещё  нет. Сейчас,  в  этой  изолированной  точке  у  реки  Навасота,  неослабевающее   американское  движение  на  запад  свело  их,   наконец,  вместе. Значение   этой  встречи  стало  ясным  лишь  со  временем.
 Техасских  поселенцев  того  времени,  наверное,  поразило  бы  представление  о  том, что   всадники  команчи,  которые   майским  утром  1836  года  подъехали  к  воротам    форта  Паркер, являются    представителями  военной  и  торговой  империи,  покрывавшей  приблизительно  240 000  квадратных  миль, фактически,  все   южные  Великие  Равнины.  Их  земельные  владения  охватывали  большие  куски  пяти  современных  штатов: Техаса, Нью-Мексико,  Колорадо, Канзаса  и  Оклахомы.   Они  были  пересечены   девятью  главными  водными  артериями,  словно  лестничными  ярусами,  спускавшимися  с  севера  на  юг  на  протяжении  600  миль,   в  основном  с  плоских  равнин и прерий. В  порядке  убывания   это  были  следующие   реки:  Арканзас, Симаррон, Канейдиан, Уошита,  Красная, Пиз,  Бразос, Колорадо  и  Пекос. Если  считать  полную  протяжённость   команчского  рейдерства,  которое  варьировалось  далеко  на  юг  вглубь  Мексики  и   на север  штата   Небраска,  то  их  территория  была  намного  большая,  чем  эта. В  традиционном   значении,  это  не  было  империей,  и  команчи  понятия  не  имели  о  политических  структурах  соединяющих   вместе  европейские  империи. Но  они   единолично    правили  в  этой  местности. Они   распространяли  свою  власть  на  двадцать  различных  племён,  которые  были   или  уничтожены, или  рассеяны  и  изгнаны,  или   сведены  к  вассальному  статусу. В   Северной  Америке  с  ними  можно  было  бы  сравнить, но  только   с  точки  зрения   площадей,  контролировавшихся  земель, западных    сиу, которые  доминировали   на  северных  равнинах.  Такое  имперское   господствование   неслучайно  в  географическом  измерении. Оно  явилось   следствием  почти  150  лет  преднамеренной,  неуклонной  борьбы   с  рядом  врагов  за  единственный  регион  в  этой части  суши,  где  водились   необъятные  стада  бизонов. Эти  противники  включали  в  себя  испанцев,  которые  с  1598  года  начали  контролировать  север   Новой  Мексики (Нуэво  Мехико)  и  позже  территорию  Техаса,  а  также  их  преемников  мексиканцев.  Они  включали  в  себя  массу  туземных  племён,  в  том  числе  десяток  племён,  которые  непосредственно  оспаривали  их  превосходство  на  бизоньих  равнинах. Основными  соперниками  среди  них  были  апачи,  юта,  осейджи,  тонкава,  пауни,  навахо, шайены  и  арапахо. Эта  империя  не   держалась  исключительно  на  военном  превосходстве.  Команчи  являлись  блестящими  дипломатами,  заключая   договоры, когда  это  было  выгодно, и  всё  время,  при  этом,  гарантируя  для  себя  торговые преимущества, особенно  в  отношении  главного  равнинного  товара - табуны  лошадей,  которых  у  них  было  больше, чем  у  кого-либо  другого на  рода  на  равнинах.  Одним  из признаков  их  доминирования  являлся  их  язык, -диалект  шошони, который стал  языком  межнационального  общения   южных  равнин, подобно  тому,  как  латинский   был  языком  коммерческого  общения  в  Римской  империи.
Ввиду  всего  этого,  просто  удивительно,  что  в  1836  году   англо-американцы  так  немного  знали  о  команчах.  Испанцы,  которые   сражались  с  ними  более  столетия,  знали  о  них  много, но  даже  они  не  осознавали  всю  глубину  их  империи. В  1786  году, испанский  губернатор  всё  ещё считал, что  оплот  команчей  находится  в  Колорадо, в  то  время  как  они  уже  фактически   распространили  своё  превосходство  далеко  на  юг  до  области  реки   Сан-Саба   в  Техасе, в  пятистах  милях  от  Колорадо.  Диапазон,  который  охватывали  их  кочевые  группы,  равнялся   восьмистам  милям.    Радиус  поражения  их  военных  отрядов,  достигавший   четырехсот  миль, ставил  в  тупик   население,  вздумавшее  бунтовать.  Это  означало,  что,  как  испанский  поселенец,   так  и солдат  в  Сан-Антонио,   находится   в  серьёзной  и  непосредственной  опасности   со  стороны  команчских   воинов, которые,   восседая  верхом, с   воодушевлением  покрывали  дистанцию,   равную  расстоянию  от  современного  Оклахома-Сити.    Прошли  годы,  прежде чем   люди   поняли, что  набеги,  совершаемые  на  равнинах  Дуранго  в  Мексике,  и   за  рекой  Арканзас  в  современном   Канзасе, совершает  одно  и  то же  племя. Но  к  1836  году  испанцев  давно  уже  не  было,  и  они  были  сменены  мексиканцами, которые  были  ещё  менее  успешны  в  противостоянии  с  команчами, презрительно  их  называвшими - «хранители  запасов».  Великая  ирония  истории  заключается  в  том,  что  основной  причиной  того,  почему  Мексика  призвала  американцев  на  поселение  в  Техасе  в  1820-х  и  1830-х  годах, было   её  желание  создать  буфер  против  команчей.  В  этом  отношении,  события,  происшедшие  в  Аламо, Голиад, Сан-Хасинто,  и,  как  следствие,  рождение  республики  Техас, явились  продуктом    ошибочного  плана  по  остановке  команчей.  Конечно,  никто   не   предполагал, что  так  произойдёт. Разумеется,  в  том  числе,  и  поселенцы,  подобные  Паркерам, которые   предназначались  в  качестве  мяса  для  команчских  рейдеров. Столкновения  между  команчами  и  белыми  на  тот  момент  пока  ещё  были  крайне  редки.  Льюис  и  Кларк  знали  о  команчах  понаслышке.  Льюис  упоминал  в  своих  записях  «большую  страну  Падука»(падука   было  другим  названием  команчей),  которая  занимала  местность  между  верховьев  реки  Платт(в  современной  Небраске)  и  рекой  Канзас. Потом  он  говорил,  что «от  падука  там  не  осталось  даже  имени». Следовательно,  о  них   витали  только  слухи,  и,  возможно,  что  и  этого  не  было.  В  1724  году  французский  торговец  Этьенн  Венард  де  Бургамонт  посетил  падука  и  описал  их,  как   не  совсем  блуждающих:  «они  частично  оседлые, у  них  есть  деревни  с  большими  домами  и   кое-какими   плантациями». По  отношению  к  команчам,  никогда  не  было  такого  понятия,  как   оседлый деревенский образ  жизни, следовательно,  падука, это – какие-то          совершенно  другие  индейцы,   возможно, равнинные  апачи, хотя   сейчас  это  уже  невозможно  выяснить.
В  1820-х  годах Стивен  Остин  и  его  первая  группа   англо-американских   поселенцев  столкнулись  с  команчами,  и  Остин  даже  короткое  время  считался  у  них  пленником. В  итоге  они  оказались  достаточно  дружелюбные,  и  всё  закончилось   нормально. В  1821  году  потянулись  первые  караваны  по   Следу  Санта-Фе, соединяя  Миссури  и   Новую  Мексику маршрутом,  который  пересёк  Канзас, Колорадо  и  Оклахому.  Всё  же  движение  было  редким, в  среднем  около  восьмидесяти  грузовых  фургонов  в  год. Некоторые  из  них   подвергались  нападениям   индейцев, но   белых  людей  того  времени  не   нужно  путать  с  поселенцами,  которые  действительно  желали  этой  земли,  -  этот  тракт   являлся  просто  тонкой  коммерческой  лентой,  которая  не  представляла  угрозу  для  охотничьих  угодий  и  традиционных  земель  команчей, и поэтому  сообщения  об  их   атаках  несут  в  себе  долю  преувеличения. Контакт  был  минимальный,  и   поэтому  торговцы  с  трудом  отличали  одних  индейцев  от  других.
В  1832  году, Сэм  Хьюстон, кто   на  тот  момент  был  торговцем  чероки,  совершил неудачную  поездку  в  Техас, чтобы  попытаться  заключить  мир  между  команчами, осейджами  и   пауни. В  1834  году  отряд  из  250  драгун  под  командованием  полковника  Ричарда  Доджа вошёл  с  ними  в  контакт  возле  Ред-Ривер.   Согласно  описанию  Джорджа  Кэтлина, - известного  художника  и  хроникёра  запада, который  путешествовал  с  Доджем, - американцы  были  ослеплены  команчским  искусством  верховой  езды, их  мастерством  владения  луком  и  стрелами, когда  они   находились   верхом, а  также  их  способностью  приручать  диких  мустангов. Кэтлин  даже  предположил   следующее: «вероятно,  через  несколько  дней  мы  их  будем   бить», - что  смешно,  конечно.  Он   понятия  не  имел  о  том,  о  чём  говорил.  Если  бы  тогда  случился  бой, то  команчи,  скорей  всего,    в  клочья  порвали  бы   неповоротливых   драгун,  вооружённых    укороченными  кремневыми  мушкетами.  Уильям  Стертевант  Най  писал, что  солдаты  были  одеты  в  костюмы,  более  подходящие  для  комической  оперы, чем  для  ведения  боевых  действий    в  Оклахоме. Такие  встречи  не  давали  информации,  или  давали, но  очень  мало,  об  истинной  природе  племени.   «Их  история, численность  и   границы, до  сих  пор   точно  не  установлены», -  написал  Кэтлин. Что-то  в  отношении   них  прояснилось   только  после  экспедиции  капитана  Рэндольфа   Марси в  1852  году,  отчёт  о  которой  был  опубликован  в  1853  году. Он  описал   местность,  в  которой  побывал, и  которая  тогда  была  сердцевиной  империи  команчей,   через   шестнадцати  лет  после  налёта  на  форт  Паркер,  как  совсем  не  тронутую  ногой  белого  человека  и  неизвестную  американцам  так же,  как  и  неисследованные  области  Африки.  Уже  упоминалось,  что  команчи  и  кайова,  атаковавшие  форт  Паркер,  находились  верхом  на  лошадях.  Сегодня, индейцы,  скачущие  верхом,  представляются  как  вещь  вполне  обыденная,  но  тогда  для  американцев   это  был  необычайный  феномен. Несмотря  на  неизгладимый  образ  выкрикивающих, вопящих  дикарей  верхом  на  лошадях,   большинство  американских  индейцев    в  бою  в основном  быстро  перемещались   в  пешем   порядке.  На  континенте  совсем  не  было  лошадей,  пока   при  помощи  испанцев  они  не  начали   распространяться  в  16   веке.  Табуны  диких  мустангов  являлись  исключительно  западным  явлением,  свойственным  равнинам  и  юго-западу, и   при  этом  полезным  почти  целиком  только  для  коренных  обитателей  этих  регионов.Также  это  означало, что  ни  один  солдат  или  поселенец  восточнее    Миссисипи, от  самых   первопоселенцев, никогда  не  сталкивался  с  конным  индейским  воином. Со  временем,  конечно,  восточные  индейцы  научились  ездить  на  лошадях, но  это  случилось  через  продолжительное  время  после  того,  как  они  были  подчинены, и,  следовательно,никто  из  восточных,среднезападных  или  южных  туземных  американских  племён  никогда  не  вступал в  бой  на  лошадях.  Первыми  поселенцами,   увидевшими  настоящего  конного  индейского  воина,  стали  техасцы, потому  что  именно   Техас  стал  тем  местом, где   передовые  поселения  англо-американцев  достигли  края  Великих  Равнин. Индейцы, с  которыми  они  столкнулись, являлись  примитивными  кочевниками  и   великолепными  наездниками, абсолютно  не  имеющими  себе   аналогов   в  сравнительно  цивилизованных,  в  основном  земледельческих,  обитающих  в  постоянных  деревнях  восточных  племенах,  которые  переезжали  и  сражались  пешком  и  представляли  собой  сравнительно  лёгкие  цели  для  милиции  и  армии  белых.  Лошадиные  индейцы  жили  за  пределами  лесов,  в  бесконечном,  бездорожном  и  в  основном  безводном  пространстве,  покрытом  волнообразной  травой, что  само  по  себе  уже  вселяло  ужас  в  белых  людей.  Команчи   имели  больше  сходств  с  легендарными  конными  стрелками  из  луков   монголами, парфянами  и  мадьярами, чем  с  алгонкинами  или  чоктавами.
Они  пришли  туда   с    территории  возвышенностей, расположенных  севернее истоков  реки  Арканзас, - местность, которую  сегодня  мы  называем  Вайоминг. Сами  себя  они  называли   «немена»,   что    на  их  языке  шошони  означает – люди. Они  были  горцами,  низкорослыми, темнокожими  и   с  бочкообразной  грудью. Они  являлись  потомками   примитивных  охотников, которые пересекли    сухопутный  мост  из  Азии  в  Америку  в  последовательных  миграциях   между  11000-5000  годами  до  нашей  эры,  и  в  следующее  тысячилетие  они  едва  ли  продвинулись  в  своём  прогрессе.  Они  копали  корни  и  охотились  на  зверей  с   пиками,  имеющими   каменные  наконечники,  пронзая  ими  грызунов  и  других  мелких  зверьков, а  бизонов  добывая  при  помощи  поджога  прерии   и  обращая  их  в  бегство  к   высоким  обрывам  или  глубоким  ямам.  Они  использовали   собачью  травуа  в  переездах, конструкцию    из  двух  жердей, перехваченную  ремнями   и  с  впряжённой  в  неё  собакой  для  перевозки    кожаных  типи  и  других вещей. Возможно,  их  численность   достигала  5000  человек, разделённых на   группы.Они  сидели  на  корточках  вокруг  своих  костров, жадно   проталкивая  в  себя  обугленные, кровоточащие  куски  мяса. Они   воевали, умирали  и  воспроизводились.
В  основном  они  соответствовали  образу  типичного  охотника-собирателя.  Но  даже  среди  таких  людей, команчи  имели  в  высшей  степени  примитивную  культуру. У  них   совсем  не  культивировалось  земледелие,   и  они  никогда  не  рубили  деревьев  и  не  строили  дома, не  плели  корзины  и  не  изготовляли  керамики. Они  имели  зачаточную,  или   вовсе  не  имели  общественной  организации   охотничьей  группы. Их  культура  не  имела  никаких  воинских  обществ  и  неизменных  в  таких  обществах  любого  рода  жрецов. У  них  не  было  Солнечного  Танца. В   социальном  развитии  они  отставали  на  вечность  от  ослепительных  урбанизированных  атцеков,  или  наслоенной  друг  на  друга, высокоорганизованной  клановости  ирокезов.  Во  всех  отношениях  они  отличались  от  племён  американского  юго-востока,  которые  в  период  700-1700  годов  выстроили    утончённые культуры,  основанные на  выращивании  маиса,  выделявшиеся   своими большими  городами, вождями-жрецами,  кланами  и  матрилинейностью.  Непосредственно  на  восток  от  команчей    жили  племена  миссури, омаха, пауни  и  вичита, которые   изготовляли  великолепные  гончарные  изделия  и   керамику, пряли  и  ткали   ткани,  практиковали  экстенсивное  земледелие и  возводили  почти  постоянные   дома, покрывая их  травой, корой  или  землёй. Немена  не  знали  ни  одной  из  таких  вещей. Из   имеющихся  скудных  свидетельств   мы  знаем,  что   они   были  ничтожным  племенем, имеющим  совсем  мало  значения. Они  были  изгнаны  другими  племенами  в  суровую,  труднодоступную  область  на  восточном  склоне  Скалистых  гор  Это  означает  то, что    в  дополнение  к  прочему,   они  были  также  и  не  очень  хорошими  вояками.
 То,  что  произошло  с  племенем  между,  примерно,  1625-1750  годами,  стало  одним  из  самых  больших  общественных  и  военных  преобразований  в   ранней  истории   запада  Северной  Америки.  Всего  несколько  наций,  в  то  или  иное  время,  прогрессировали  со  столь  же  захватывающей  скоростью   из  статуса  скрывающихся  париев  до  господствующей  силы. Изменение  было  всеобъемлющим  и  бесповоротным, и  сопровождалось    комплексным  переупорядовачинием  баланса  сил   на  американских  равнинах.  Племена, которые некогда  выгнали  команчей  в  горы  Вайоминга, вскоре  затуманились  в  памяти (канза, омаха, миссури),  или  отступили  подобно  апачам, ютам  и  осейджам,  чтобы  избежать  полного  уничтожения. Немена  были  похожи  на  маленького  мальчика,  над  которым  издеваются  в  школе,  а  затем  он  вырастает  в  большого,  сильного  и  мстительного  старшеклассника. Они  были  в  состоянии  мстить,  и   они  очень   хорошо  помнили  то  зло,  которое  им   было   нанесено.  Короче  говоря, недалёкий    мальчик  вдруг  превратился   в  очень  смышлёного, даже  слишком, и   шагнул  из  существования  самого  бестолкого   подростка  в  бытие  самого  способного.  Проводником  такого  изумительного  преобразования  стала  лошадь, или, если  быть  более  точным, - то, что  отсталое  племя  охотников  Каменного  Века   сделало  с  лошадью,то  есть,   произошла  удивительная  трансформация  технологии,  которая    повлияла  на  Великие  Равнины  так же, как  пар  и  электричество  на  остальную  цивилизацию.
Повествование  о  бесподобном    восхождение  команчей  начинается  с  прибытием  первых  конкистадоров  в  Мексику  в  начале  16   века.  Захватчики  привезли    с  собой  из  Испании  лошадей. Эти  животные  приводили  туземцев  в  ужас,  так  как  давали  испанцам  очевидное  военное  преимущество     и  скорость  перемещений,  прежде  не  виданную   жителями  Нового  Света.  Испанские  лошади   благодаря  стечению  обстоятельств  прекрасно  вжились  в  сухие  и  полупустынные  равнины  и  мезаструктуры  Мексики  и американского  запада. Иберийский  мустанг  сильно  отличался  от  своего  откормленного  на  зерне  крупного  двоюродного  брата  с   отдалённого  европейского  севера. Это  была  лошадь  пустыни,  чьи  далёкие  предки  процветали  в   открытых  сухих  степях  центральной  Азии. На  протяжении  веков  порода  мигрировала  постепенно  в  Северную  Африку  через   Средний  Восток,  по  пути  смешивая  свою  кровь  с  другими  пустынными  гибридами. И  вот,  мавританские  вторжения  доставили  её  в  Испанию.  К этому  времени  она  преобразовалась   приблизительно  в  ту  лошадь,  которая  прибыла  в  Америку: лёгкие и  не  высокие,  едва  четырнадцать  ладоней  в   холке; с  вогнутым  арабским  профилем  головы  и  заострённой  мордой. Эта  лошадь  не  производила  впечатления   на  первый  взгляд, но  она  была  умна, быстра, обучаема, и  выведена  с  таким  упором, чтобы успешно    существовать  за  счёт  трав  на  жарких  испанских  равнинах, а  также, чтобы  преодолевать  длинные  расстояния  между  редкими  водоёмами. Обладающее  уникальной  выносливостью, это  животное  могло   само  прокормиться  даже  в  зимнее  время. Следовательно, мустанг  сразу  начал  процветать  в  Мексике  и  способствовал  в  этом  же  испанцам  в  их  асьендах  вокруг  города  Мехико,    быстро   выросшие  в  крупные   коневодческие   предприятия.  Не  прошло  и  двадцати  лет  после  высадки  Кортеса,  а  Коронадо  уже  был  в  состоянии  собрать  полторы  тысячи  лошадей  и  мулов  для  своей  Великой  Северной  экспедиции. С  распространением  испанского  завоевания, то  же  самое  происходило  и  с  лошадью.  Поскольку  испанцы  осознавали, что  может  произойти,  если  туземные  племена  научатся  ездить  верхом, они  запретили  им  использовать  лошадь  для  любых  целей. Но  ясно, что  они  не  могли  осуществить  подобные  запреты   в  полной  мере  на  деле. Однако  существовала  необходимость  в   использовании  труда  индейцев  и  метисов  на  ранчо, а   это  означало, что  знание  того, как  холить, седлать, взнуздывать  и  приручать  лошадь, постепенно     будет  переходить  от  испанцев  к  коренным  жителям. Это  передача  испанских познаний  в  коневодстве  началась  в  16  веке,   и неуклонно  продолжалась  до  тех  пор,  пока  испанцы  контролировали  в  17   веке  север   Новой  Мексики.  Это  была  первая  часть  лошадиной  революции. Второй  частью  стало   самораспространение  лошадей.  Поначалу   это  проходило  очень  медленно. Первый   настоящий  лошадиный  табун, оказавшийся в  Северной  Америке,  прибыл  в  1598  году в   Новую  Мексику  с  экспедицией  Дона  Хуана  де  Онате, которая  имела  700  голов  животных. Испанцы  уничтожали, преобразовывали  и,  наконец,  полностью  поработили  местных  индейцев  пуэбло, которые  затем  построили  им   пресидии  и миссии. Индейцы  в  ходе  этого  заботились   о  лошадях  испанцев, но  они  их  интересовали  только  в  качестве  пищи.
Однако  пуэбло  не  являлись  единственными  индейцами   Новой  Мексики.  Испанцы  давали  им  защиту  и  помощь, и  поэтому  навлекли  на  себя  гнев  разных  групп  апачей, которые  проводили  налёты  на  поселения  почти  с  самого  начала  их  основания.  И  тут-то  в  испанской  истории  Америки    произошло  нечто  интересное  и  беспрецедентное  до  этого, - апачи   начали    сами  адаптировать  лошадей. Никто  не  знает  точно,  как  это   случилось, или, если  выразиться  точнее, как  они   овладели  сложным  испанским  пониманием лошадей. Так  или  иначе, но  это  была  на  удивление  быстрая  передача  технологии.   Сначала  индейцы воровали  лошадей, а  затем  узнали,  как  ездить  на них. Культура  лошади  была  полностью  скопирована  с испанцев.  Индейцы   запрыгивали  на  животное  с  правой  стороны, - практика  перенятая  испанцами  у  мавров, - а  также  изготовляли  из  сыромяти  испанские  копии   удил, уздечек  и  сёдел. Лошадь  давала  им  поразительные  преимущества  во  время  охоты. Кроме  этого, она   удвоила  их  эффективность  как  налётчиков, в  основном  из-за  быстроты  перемещений.  Согласно  испанским   записям, апачи  провели  свои  первые  налёты  на  мексиканские поселения  в  Новой  Мексики   ещё  в  1650-х годах. Несмотря  на  такое  благоприятное  начало, апачи  так  никогда  и  не  стали   великим  конным  народом. Они  не  сражались  верхом  и   не  познали  искусства  разведения  лошадей,  и  даже  особо  и  не  интересовались  этим. Они  использовали  своих  испанских  лошадей,  главным  образом,  в  перекочёвках, а  также  испытывали  чрезмерную  любовь  к  варёной  конине, съедая,  таким  образом,  большинство  своих  животных, оставляя  только  некоторых   отборных  для  езды. К  тому  же  они  всегда  оставались  полуземледельческим  племенем,  значит,   применение лошади  у  них  всегда  было  ограниченным, что  позже  с  огромной  выгодой   для  себя  использовали  их  величайшие  противники  команчи.  Но  пока  они  имели  то, что  у  других  племён  Америки  не  было.
 Апачи  стали  источником  возникновения  огромного  количества  проблем: они  приступили  к   безжалостным  и  смертоносным  набегам  на  мирных  пуэбло, которые  были  рассеяны  в  своих  домах-поселениях  от  Таоса  у  Санта-Фе,    дальше  на  юг  вдоль  Рио-Гранде.   Апачи  молниеносно  атаковали, а  затем  быстро   скрывались в  западном  ландшафте,  и   испанцы  были  не   в  состоянии  их  остановить  и  даже   выследить. С  каждым  набегом  они  становились  богаче  на  лошадей.  В  одном  только налете   в  1659  году,они  захватили  триста  голов. В  конце  концов,  пуэбло  стало  ясно, что  испанцы  не  могут  их   защитить. Возможно,  это  послужило  основной  причиной  для  их  мятежа  1680  года. Но  имелись  и  другие  причины:  принуждение  к  труду, навязывание  католицизма  и  подавление   традиционной  культуры  пуэбло. Так  или  иначе,  но  пуэбло  восстали,  и  в  результате  жуткого,  кровопролитного  мятежа, испанцы  были  изгнаны  из   Новой  Мексики  на  целых  десять  лет. С  уходом  их  величественных  заклятых  врагов,  индейцы  вновь   погрузились  в   их  старый  образ  жизни, который  включал  в  себя  изготовление  гончарных  изделий  и   земледелие, но  не  культивирование  лошадей, для  которых  просто  не  нашлось  места. Брошенные  испанцами,  тысячи  мустангов  дичали  на  открытых  равнинах, так похожих  на  их  родные  иберийские  пространства.  Поскольку   новая  земля  им  пришлась  очень  даже  по  нраву,  они  процветали  и   приумножались.  Эти  животные  стали  популяцией-основателем    огромных  табунов  диких  мустангов  на  Юго-западе. Этот  прецедент  известен, как  Великое  Лошадиное  Рассеивание.  Распространение  такого  громадного  количества   животных  среди  тридцати  равнинных  племён, навсегда  изменило  силовую  структуру  глубин  Северо-Американского  континента. Апачи  стали  первыми   индейцами  Северной  Америки   понявшими, что  лошадь  незаменима  для   охоты  и  совершения  налётов,  и  вскоре  это  узнали  и   другие  племена. Лошадь, и  знание  того, как  её  использовать, с  поразительной  скоростью  распространились  в  середине  континента. В  1630  году  нигде  не  было  конных  племён. К  1700  году  все  племена  равнин  Техаса  их  имели, а  к  1750  году уже  и  племена канадских  равнин  охотились  верхом. Лошадь  дала  то, что  им  казалось  потрясающей  мобильностью. Впервые  они  могли  полностью   контролировать  бизонов. Они  могли  перемещаться  вместе  с  их  стадами. Они  могли  двигаться  быстрее, чем   бежит   бизон  в  полном  галопе, и  они  быстро  научились  отбивать  огромные  творения  от  основного  стада  и  протыкать  их  четырнадцатифутовыми   копьями, или   пускать  в  них  стрелы  во  время   скачки. Охотничьи   навыки  также  быстро  дополнились   военными   навыками. Племена, которые  научились  охотиться   верхом, почти  сразу    заимели  военное  превосходство  над  племенами,  не  имеющими  лошадей, а  со  временем  и  над  всеми  остальными, кто  осмеливался  им  бросить  вызов. Они  превратились  в  экспансивных торговцев, которые  обеспечивали  их  клиентов   товарами  и   новыми   рынками  сбыта. Единственное, что  лошадь не  смогла  изменить, так  это  их   фундаментальную  природу. Перед  прибытием  лошади,  они   являлись людьми, чья  жизнь  была  полностью  основана  на  бизоне.  Лошадь  это  не  изменила.  Они  просто  стали  значительно  лучше  делать  то, что  делали  раньше. Ни  одно  равнинное племя   никогда  не ловило  рыбу  и  не  практиковало  земледелие  перед  появлением  лошади, и  тем  более  они   не  делали  этого  после.  Даже их  ограниченное  использование  ягод  и  корнеплодов  осталось  без  изменений. Они   по-прежнему  были  сравнительно  примитивными, военными  охотниками,  а  лошадь  практически  давала  гарантию  тому, что  они  не  пожелают  развиваться  дальше  в  более  цивилизованные  аграрные  общества. Тем  не  менее, их  преобразование  было   поразительным.   Военные  действия  можно  было  теперь  распространять  на  огромные  расстояния. Лошадь  - как  основная форма  равнинного  богатства, - теперь  была  упорядочена  в   большие   количества, которые  трансформировали  этих  неимущих  пеших  индейцев   в   ослепительных  кавалеристов. Новая  технология   превратила  племена,  которые  отстали  от  своих   аналогов  в  культурном  отношении  и  социальной  организации,  в  господствующие  силы. В  их  ряду   имелись  названия, скоро  ставшие   известными  по  всей  стране: сиу,шайены,  кайова, черноногие, арапахо, кроу  и  команчи.
Никто  не  знает  точно,  когда  и  как  группы  команчей   из   восточного  Вайоминга   встретились  с  лошадью. Есть  предположение, что  это  случилось  в  середине  семнадцатого  века. Известно, что   пауни, которые  населяли  регион,  который  мы  сегодня  знаем, как  Небраска, к  1680  году  уже   являлись  конным  народом,  следовательно,  почти  можно  не  сомневаться  в  том, что    команчи  тоже   имели  лошадей  к  этому  времени. Нет  свидетельств   объединения   охотников  каменного  века  с  лошадью, как  нет  ни  одной  записи,  зафиксировавшей, что  же  произошло,  когда  они  встретились, или, что  творилось  в  душе  мужчины  команча,   который,  в  конце  концов,  понял  лошадь  лучше, чем  представители  всех  остальных  равнинных  народов.   Как  бы  там  ни  было, независимо  от  разновидности  способностей  и  независимо  от  какого-либо особого,  подсознательного  сцепления,  произошедшего  между  воином  и  лошадью, она  тоже  должна  была  затрепетать  перед  этим  темнокожим  парием  из  области  Винд-Ривер   (река  Ветра)  Команчи   приспособились  к  лошади  раньше  и  более  основательно, чем  любые  другие  племена  равнин.  Они  по  праву  считаются, - не  считая  незначительных  дискусий  на  эту  тему, - образцовым   конным  племенем  Северной  Америки. Никто  не  мог   скакать   и  одновременно   стрелять, свисая  с  бока  лошади,  так, как  это  делали  они. Среди  других   конных  племён,только  кайова  могли   вести  бой  полностью  верхом  так  же,  как  это  делали  команчи.  Пауни,  кроу, и даже  дакота, первоначально  использовали  лошадь  только  в  качестве  транспорта.   Для  боя  они  спешивались (только  в  кино  можно  увидеть  конную атаку  апачей).   Не  было  племени,  за  исключением  команчей, которое  овладело  бы  когда-либо  знанием  по  размножению   лошадей, - знаний,  добытых  с   чрезвычайным  напряжением  всех  душевных  и  физических  сил, что  способствовало  созданию  огромного   племенного  богатства. Команчи  всегда  были  аккуратны  в  отношении  кастрации  табуна. Почти  все  рейдовые  лошади   являлись  меринами. Всего  несколько  других  племён  возились  с  этим.  Не  было  чем-то  необычным  для  воина  команча  иметь   100-200  голов   этих  животных, а  для  вождя  до  1500. В  сравнении  с  этим, вождь  сиу  имел,  самое  большее,  сорок  лошадей. Они   были  богаче  всех  остальных   племён  не  только  чисто   лошадиным  поголовьем,  их   животные  стали  основной  медианой, посредством  которой другие  племена  преобразовывались  в  конные. Для  первых  европейцев  и  американцев, увидевших  конного  команча, не  осталось  незамеченным  его  высокое  искусство верховой езды. Атанас  де   Месьер,  испанский  индейский  агент  французского  происхождения, описал  это  следующим  образом: «Они - многочисленный  народ  и  надменный. Когда  их  спрашивают  о  том,  сколько  их,  они   совсем  без  стеснения  сравнивают  это  с  звёздами. Они  столь  искусны  в  верховой  езде, что  не  имеют  себе  в  этом  равных. Они  настолько  смелые, что  никогда  не  просят  перемирия, и  владеют  такой   территорией, что  имеют   излишек  пастбищ   для  своих  лошадей , а  также  невероятного  числа  бизонов, которые  обеспечивают  их  всеми  их  одеяниями, пищей  и  укрытиями. Они  лишь  испытывают  недостаток  в  пригодной  к  использованию  земли».  Другие  наблюдатели  видели  то  же  самое. Полковник  Додж, чья  экспедиция   имела  ранний  контакт  с  команчами, пришёл  к  выводу, что они   являются  лучшей  лёгкой  кавалерией  в  мире, превосходящей  любых  конных  солдат  в  Европе  или  Америке. Кэтлин  тоже  отзывался о  них,  как  о  несравненных  наездниках. По  его  словам, американские  солдаты   были  очень  озадачены  тем, что  они  увидели.  «В   пешем  виде   они  являются   одной  из  самых  непривлекательных  и  неряшливых  индейских  рас, которые  я  когда-либо видел, но   в  тот  момент, когда  они седлают  лошадей, с  ними  происходит  какая-то  метаморфоза», - писал  Кэтлин. - «Я  готов,  не  задумываясь,  назвать    команчей  самыми   выдающимися  наездниками,  которых  я  видел  во  всех  своих  путешествиях».  Он  продолжил: «Среди  их  проявлений  исскуства  верховой  езды, есть   то, которое  изумило  меня  больше, чем  что-либо другое  подобного   рода. Я  никогда  такого  не  видел,  или  ожидал  увидеть  в  моей  жизни, - военная  хитрость, изученная  и  практикуемая  каждым  молодым  человеком  племени, -  способность  бросить  своё  тело  на  бок  лошади  в  тот  момент, когда  он  проносится  мимо  своих  врагов, что  делает  его  эффективно  укрытым; со  своим  оружием  в  горизонтальном  положении  за  телом   его  лошади, с  его  пятками,  свисающими  со  спины  лошади. В  этом  замечательном  состоянии  он  будет   свисать  со  своим  луком  и  щитом, а  также  со  своей   длинной  пикой  в  14  футов в длину, в  то  время  как  его  лошадь  проносится  на  полном  ходу».  Спозиционированный   подобным  образом,  команчский воин  мог выпустить  двадцать  стрел  в  течение  того  времени, которое  понадобится  солдату,  чтобы  зарядить  и  сделать  один  выстрел  из  своего  мушкета.  Каждая  из  этих  стрел  способна  была  убить  человек  с  тридцати  ярдов.Другие  наблюдатели  были  потрясены  техникой   захвата  лошадей.  Команч набрасывал  лассо  на  дикую  лошадь,  а  затем  затягивал  петлю  так,  чтобы   придушить  её  и  свалить  этим  на  землю.  Когда   казалось, что  лошадь  почти  уже  не  подаёт  признаков  жизни,  он  ослаблял  аркан. Наконец,  лошадь  поднималась,  вся  дрожащая  и   как  будто  в  мыльной  пене.  Её  захватчик  осторожно  поглаживал  ей  нос, уши  и  лоб,  а  затем  приставлял  свой  рот  к  лошадиным  ноздрям  и  дул  прямо  ей  в нос.  Затем  индеец  набрасывал   петлю  вокруг  нижней  челюсти  теперь  уже  объезженной  лошади,  запрыгивал  на  неё  и  отъезжал  на  некоторое  расстояние.  Команчи  оказались   просто  гениями  в  том, что  касалось  лошадей: разведение,захват, продажа  и,  собственно,  верховая  езда.  Полковник  Додж  писал:   «Команч мог   вступить  в  расположение  лагеря,  в  котором  спал  с десяток  мужчин,  каждый  с  лошадью,  привязанной  арканом  к  его  руке,  затем  разрезать   верёвку  на  расстоянии  в  шесть  футов  от  спящего  человека  и  уйти   прочь  оттуда  с  лошадью,  не   потревожа   его  ничем».
Ни  одно  другое  племя,  возможно, кроме  кайова, не  проводило  столько  времени  верхом.  Детям   при  достижении  4-5  лет  давались  собственные  лошади.  Ожидалось, что   вскоре  мальчики   освоят разные  хитрости,  которые включали  хватание  предметов  с  земли  в  галопе. Молодой  наездник  начинал  с  лёгких  предметов  и  постепенно  переходил  к    более  тяжёлым,  пока  не  становился  способным   на  полном  галопе  без  посторонней  помощи  поднять  человека. Поднятие  упавшего  товарища    являлось  одним  из  основных  обязательств  воина  команчей. Они  все  в  молодом  возрасте  познавали  трюк  с  кожаным  ремешком.  Женщины  зачастую  были  способны  на  такую  же  езду, что  и  мужчины.  Один  наблюдатель  видел, как   две  команчских  женщины,  верхом  и  на  полной  скорости,  поймали  антилопу  своими  лассо  при  первом  броске.  Женщины  имели  собственных  верховых  лошадей,  а  также  мулов  и  послушных  лошадей  для  перевозки  грузов.
 Кроме  похищения  и  разведения  лошадей,  они   захватывали  диких  мустангов.  Г енерал  Томас  Джеймс  оставил  рассказ  о  том, как  он  в  1823  году  посещал  команчей  в  качестве  покупателя  лошадей. Он   наблюдал,  как  множество  всадников  гнали   мустангов  в  глубокий  овраг,  где  их  уже ожидали  сотни  мужчин  со   свёрнутыми   лассо.  Когда  испуганные  дикие  лошади  достигали  места  засады, то   поднималось  много  пыли  и  неразберихи, когда  всадники  их  арканили  за  шею  или  передние  ноги. Каждый  всадник  добыл  себе  животное.  Лишь  один  мустанг  смог  вырваться  оттуда.  Воин  помчался  за  ним,  и  через  два  часа  вернулся  уже  с     «укрощённым  и  объезженным». За  двадцать  четыре  часа, сотня  или  больше  лошадей  были  захвачены  «посреди  дикого  возбуждения,  и  они  казались  такими  же  подвластными  их  хозяевам, как  и  лошади  на  ферме».  Они  могли  гнать  табун  мустангов  несколько  дней,  пока  животные  не  выдохнутся, тем  самым,  облегчая  их  захват. Команчи  дожидались у  водоёмов,   страдающих  от  жажды  лошадей,  и   те  настолько  переполнялись  водой, что   едва   могли  передвигаться, следовательно,   их  сравнительно  легко  захватывали.   В  то  время  как  команчи  имели  ограниченный  словарный  запас  для  того, чтобы  описать  окружающий  мир  в общих  чертах,    как  и  любые  другие  первобытные  народы, их  лошадиная  лексика  была  богатой  и  детальной. Только  для  передачи цвета  у  команчей   имелся  изрядный  набор  слов: коричневый, буланый (светло-гнедой), красновато-коричневый, чёрный, белый, синий, тёмно –буланый (светло  коричневый), гнедой, красный, жёлтый, жёлтая  лошадь  с  чёрной  гривой  и  хвостом; красные, гнедые  и  чёрные  пинто. Даже  было  слово,   описывающее  лошадь  с красными, жёлтыми  и  чёрными  ушами.
Исскуство  команчей  в  верховой  езде  играло  также  основную  роль  в  другом  их  времяпревождении, - игра. Историй   о  команчской  лошадиной  деятельности, - легион. Одна  из  наиболее  известных   родилась  на  техасской  границе, когда  небольшая  группа  команчей  явилась  в  форт  Чадборн, где  офицеры  бросили  им  вызов  в  состязании  в  скачках. Вождь казался  равнодушным  к  этой  идее, но  офицеры  были  столь  настойчивы, что  он,  наконец,  согласился.  Скачки  должны  были  пройти  на  дистанции  в  400  ярдов. Вскоре  появился  большой, дородный   воин   на  «длинноволосой,  неприглядной,   то  ли  овце, то  ли  пони». Он  имел  тяжёлую  дубинку, которой  ударял  лошадь.  Не  впечатлясь  этим  зрелищем,  офицеры    вывели  третью  из  лучших  лошадей  и  поставили  команчам  муку,сахар  и  кофе  против  их бизоньих  одежд.  Демонстративно  размахивая  дубинкой,  индеец  выиграл  забег. Для  следующего  заезда  офицеры  выставили  свою  вторую  из  лучших  лошадей. И  опять  проиграли. Тогда  они  настояли  на  ещё  одном  забеге,  и,   наконец,   выставили  лучшего  своего  скакуна, - великолепную   кентукийскую  кобылу. Пари  было  удвоено, а  затем   утроено. Команчи       поставили  условие,  согласно   которому   все  солдаты  должны  были  участвовать  в  пари. После  стартового  сигнала, команчский  наездник  выкрикнул, взмахнул  своей  дубинкой  и  унёсся  вперёд  подобно  ветру. За  пятьдесят  ярдов  до  финиша,  он  сделал  полный  поворот  в  своём  седле  и  с   «отвратительными  гримасами  поманил  другого  наездника, чтобы  он  его  догонял». Неудачники  позже  узнали,  что это лохматое  животное  было  применено  на  таком  же  поединке, лишившем  кикапу   шестисот  лошадей.
В  конце   17   века   команчское  лошадиное  мастерство  привело    их  к  миграции  на  юг  из   суровой, холодной  области  реки   Ветра   в  более  умеренный  климат. Смысл  миграции  был  простым:  они  бросили  вызов  другим  племенам   в  отношении  доминирования   над  одним  из   богатейших   охотничьих  ресурсов  на  континенте, - стада  бизонов  на  южных  равнинах.
В  1706  году  они   впервые  верхом, въехали  в  задокументированную  историю.  В  июле  того  года,  испанский  майор-сержант  по  имени  Хуан  де  Улибарри, находившийся  на  севере    Новой  Мексики  в  действии  по  сбору  для  преобразования  в  католичество  индейцев  пуэбло, сделал  запись, что  команчи  в  компании  с  ютами  готовят  атаку  на  пуэбло  Таос. Позже  он  услышал  о  фактически  свершившемся  команчском  нападении. Он  был  первым  испанцем,  и  вообще  первым  белым  человеком, кто  услышал  об  этих  индейцах, имевших  много  имён. Одно  имя,  данное  им  ютами, звучало  как  «Ко-матс», иногда  трансформировавшееся  в  «Комантсия», что  означало, - каждый, кто  против  меня  всё  время.  Чиновники  в  Новой  Мексике  переводили  это  название  по-разному:   Куманче, Комманчи,  но  в  итоге  осталось   Команчи.   Испанцам  понадобились  годы, чтобы  выяснить,  кто  именно,  эти  новые  захватчики.   
ГЛАВА  4. КРАЙНЯЯ  СТЕПЕНЬ  УЕДИНЁННОСТИ. 
«С  некоторыми  оговорками, я  представляю  на  рассмотрение следующие  страницы   для  внимательного  прочтения  великодушной  публики,  ощущая  себя  в  уверенности, что,  прежде чем  они  будут  опубликованы, руки,  их  написавшие,  будут   уже  холодными  в  смерти», -  это
  слова  двадцатилетней  Рэйчел  Паркер  Пламмер, записанные,  вероятно,  где-то  в  начале  1839  года. Она  имела   в   виду  свои  воспоминания  о  плене   и   пророчила  собственную  смерть.  Её  предсказание  вскоре  сбылось. Она  скончалась  19   марта  того  же  года.
Её  протащили, порой  в  буквальном  смысле  этого  слова, через  половину  Великих  Равнин,как  презренного  невольника  индейцев  команчей,а  затем  она  преодолела  ещё  2000  миль, что   имело  отношение  к  одному  из  самых изнурительных  переходов  любого  пленного  из  любого  племени, когда-либо   совершённых.  У  читателей   той  эпохи   прочтение  её  мемуаров  вызывало  отвисание  челюсти. И   они  до  сих  пор  потрясают.   Есть  всего  несколько        документов, которые  могут  сравниться  с  этим   подкрашенным  кровью,  предельно  искренне записанным  воспоминанием  о  похождении  на  американском  фронтире  в  19  веке.
Наутро, после  душераздирающий  ночи,пять  захваченных  членов  семейства   Паркер,- Рэйчел, её  четырнадцатимесячный сын  Джеймс, её  тётя  Элизабет  Келлог (вероятно,   в  своих  30-х  годах), девятилетняя  Синтия  Энн  Паркер  и  её  семилетний  брат  Джон, - были  привязаны  к  лошадям  и  всадники  команчи  снова  взяли  направление  на  север. В  течение  следующих  пяти  дней  команчи  упорно  продвигались, пересекая  Кросс-Тимберс  - клочок  леса   в  45  миль  шириной,  в   открытой   прерии  западнее  современного  Далласа - «прекрасная   на  вид   местность», - как  Рэйчел  её  охарактеризовала,- «с   великим  множеством  чистых  источников». Но  ей   не  позволили  напиться из  них. Во  время  всего  перехода  индейцы  совсем  не кормили  пленников, только  один  раз  дали  по  небольшому  глотку  воды. Каждую ночь  их   туго  связывали   кожаными  ремнями, от  которых  кровоточили  запястья  и  щиколотки,  а  затем  переворачивали  лицом  в  землю.  Рэйчел    мало  упоминала  о  том, что  случилось   с  Синтией  Энн  в  ту  первую ночь, когда  на  неё   саму  сыпались  удар  за  ударом, она  захлёбывалась  кровью,  и   в  конце  оказалась  крепко  связанной. Но  можно   с  большой  долей  вероятности  предположить, что  девочка  пережила. Команчи  применили  разный  подход  в  обработке  девятилетней  девочки  и  взрослых  женщин. Несомненно, что  первые  несколько  дней  и  ночей  были  кошмарными  для  Синтии:  пронзительные  вопли  индейской  атаки; её  мать Люси , в  ужасе  не  способная  понять, что  происходит; воин,усаживающий  её  на  лошадь;   мёртвый  окровавленный  отец;  потрясающее   зрелище  изнасилования  и  оскорбления  её  двоюродной  сестры  и  тёти (несмотря  на  строгое  баптистское  воспитание деревенской  девушки,она  должна  была  знать  о  сексе  и  размножении, но  это,  конечно,  немного   проливает  света  на  то, понимала  ли  она  то, что  видит). Затем  была  жёсткая  скачка  через  непроглядную  темень  прерии  северного  Техаса, и,  наконец,  лагерь,где  она  была   связана  и  побита  дубинкой, а  затем  ещё  пять  дней  в  езде  без  пищи. Но, учитывая, что  с  ней  произошло  впоследствии, очевидно, что  избиения  и  жестокое  обращение  были  прекращены.  Имеется  много  задокументированных   свидетельств  убийств  команчами  детей, а  также  изнасилований   юных девушек, но,  в  целом, с  ними обращались  лучше,  чем  со  взрослыми  людьми. Это  происходило  прежде  всего   по  той  причине, что  они  были  достаточно  молодыми  для  того, чтобы  влиться  в   новое  для   них общество, которое  имело   крайне  низкие  показатели  плодовости, частично    из-за  жизни  в  седле, что  способствовало  выкидышам  в  начале  беременности, и  поэтому  очень  были  нужны  пленники, чтобы  поддерживать    численность  племени  на   должном  уровне. Также  они  были  ценными  в  плане  выкупа. Ещё  в   ряде  других  необычайно  ожесточённых  команчских  налётах, юные  девушки  были  сохранены  и  быстро  приняты  в  племя.   Короче  говоря,  девушки  имели,  хоть  и  скромный, но  шанс. Разумеется,  это  можно  считать  справедливостью  по  сравнению  с   взрослыми  мужскими  пленниками, которых  автоматически  убивали  или   зверски   пытали  до  смерти. Веским  доводом  в  пользу  гуманного  с  ней  обращения было  присутствие  среди  налётчиков  человека, который  стал  впоследствии  военным  предводителем  и  её  мужем  - Пета  Нокона.   Он  вполне  мог   даже  возглавлять  этот  налёт  на  семейство  Паркеров, и,  возможно,  это  была  его  лошадь, на  которую  он  усадил  Синтию  Энн  в  сопровождении  протестующего  крика  Люси  Паркер.
На  шестой  день  индейцы  разделили  пленников. Элизабет   Келлог  была  продана  индейцам  кичаи – оседлое  племя,  проживавшее в  северной  части  центрального  Техаса, занимавшегося  там  земледелием  и  довольствовавшееся  статусом  вассалов  команчей.  Синтия  и  Джон  были  переправлены  в  среднюю  группу  команчей, вероятно,  нокони. Рэйчел  и  Джеймс  были  отправлены  в  другую  группу  племени. Она  подумала, что  может  они  позволят  её  сыну,  который  был  весь  в  синяках  и  кровоподтёках, но   пока  живой, остаться  с  ней. Но  она  ошибалась.  «Как  только  они  узнали, что  я  уже  его  вскормила», - писала  она, - «они,  несмотря  на  все  мои  протесты, вырвали  его  из  моих  объятий. Он  протягивал   ко  мне  свои  руки,  покрытые  кровью,  и   плакал - Мама, мама, а-а, мама! Я  смотрела,  как  они  уносили  его,  и   громко  рыдала.Это  был последний  раз, когда  я  слышала  моего  маленького  глупыша».
Те,  с  кем  осталась  Рэйчел, поехали  к   неприветливым  возвышенностям  на  севере, вероятно,  туда, где  сейчас  восток  Колорадо.  Она  оказалась  с  ними  на  высокой, песчано-каменистой   равнине.  «Мы  потеряли  из  виду  лес», - писала  она. - «Мы  ехали  в  течение  недель  и  не  видели  проторенных  троп для  верховой  езды. Бизоний  навоз   был  нашим  единственным  топливом. Его  собирали  в  круглую  кучу,  и  когда  поджигали,то   было  очень  удобно  готовить  и  поддерживать  огонь  в  течение  нескольких  дней». Они  находились  в  самом  сердце  Команчерии - совершенной  чуждой  земле, которую  картографы  того  времени  обозначали, как   Великая  Американская  Пустыня. Для  тех, кто  привык  к   землям, покрытым  лесами, которых  касались  почти  все  американские  описания  до  1840  года, равнины   не  просто  отличались  от   всего  того, что  они  когда-либо  видели  до  этого, здесь  присутствовало  фундаментальное  отличие,   - как  если  бы  человек, который  всю  жизнь  прожил  в  горах, впервые  в  жизни  увидел  океан. «Цивилизация   к  востоку  от   Миссисипи   держалась  на  трёх   опорах - земля, вода  и  лес», - писал  Уолтер  Прескотт  Уэбб  в  своём  классическом  произведении  “The Great Plains”(Великие  Равнины). - «Западнее   Миссисипи  не  одна, а  сразу  две  из  них  были  выбиты -вода  и  лес  - и  цивилизация  осталась  только  с  одной  опорой. Неудивительно, что  там  произошёл  временный  отказ  от  неё». Для  испанского, французского  и  американского  продвижения, там   имел  место  не  только   враждебный  человеческий  барьер  в  виде  индейцев  Равнин, но  и   ощущаемый  на  физическом  уровне.  Людям, живущим  в  21  веке, трудно  представить, что  эта  земля  сегодня  совсем  не  такая, какая  она  была  150  лет  назад. Почти  весь  американский  ландшафт  сейчас  заполнен   фермами, ранчо, распаханными  или  иным  способом  разработанные земли, и  во  многих  частях  страны  различия  между  лесом  и  прериями  стёрлись. Но  в  своём  первобытном  состоянии  почти  вся  Северная  Америка, от  восточного  берега  до  98-го  меридиана  линии  долготы, проходящей  с  севера  на  юг,  приблизительно  через  современные  города  Сан-Антонио,   Оклахома-Сити    и  Вичита, была  плотно  покрыта  лесом, и  контраст  между  восточными  лесистыми  областями  и  страной «большого  неба»  на   западе, был  абсолютным. Путешественник, следующий  на  запад, не  видел  ничего   подобного   открытой  прерии, пока  не   достигал  98-го  меридиана, а  там, после  темноты    леса,  оказавшись  перед   безлесной  равниной, он   становился  очень  похожим  на  приведённого  в  замешательство  персонажа  сказок  братьев  Гримм.  Для  него  это   представлялось, как  громадная  пустота.  В  этот  момент   все  знания   пионера-дровосека  в  отношении  того, как  выживать - троительство  домов, разведения  огня, добывание  воды  - были  бесполезны. Поэтому  равнины  и  стали  заселяться  в  последнюю  очередь. Главным  препятствием  являлись  осадки.  Точнее,  их  нехватка. Прямо  на  запад  от  98-го,  годовой  уровень  количества  осадков    был  ниже  12  дюймов. Из-за  этого  деревья  погибали, а  реки  и  стремнины  пересыхали  или  имели  мало  воды. Ещё  одним  экологическим  бедствием  равнин  был  пожар – как следствие  молний  и  индейских  костров,  выжигающий  громадные  просеки  на  равнинах  и  уничтожающий   растительность  в   поймах  рек  и  ручьёв. Путешественник, приехавший  из  влажного, болотистого, залитого  дождями   соснового  леса  вдоль   реки, пересекающей  Луизиану, получал  первый  удар  где-нибудь  в  прерии,  южнее  современного  Далласа, не  очень  далеко  от  форта  Паркер. Безусловно, одной  из  причин,  почему  форт  Паркер   выделил  собой  предел  заселённых  мест  в  1836  году, было  то, что  он находился  очень  близко  к  краю  Великих  Равнин. Эта  земля  представляла  собой  чередование   равнинных  неровностей  с  точками  леса.  Хороший, густой  лес   имелся  в  долине  реки  Навасота. С  точки  зрения  Паркеров,  вполне  разумным  было  построить  там   свой   форт   и  обнести  его   частоколом  из  кедра. Но на  сотни  миль на  запад  совсем  не  было  леса, и  когда  путешественник  достигал  современного  Лаббока  или  Амарильо,он   ничего  не  видел  кроме   безжизненного  плоского   и  бесконечного  пространства,  покрытого   травой   Грамма  и  бизоньей  травой, через  которое  бежало  всего  несколько, затянутых  в  гипсовый  корсет  рек, и   на  котором   находилось   очень  мало  ориентиров, но  их  ещё  и  нужно  было  уметь  различить. Путешественники   описывали    его,  как  необъятность,   которому  не  находилось   красивого  обозначения. Они  находили    его  пустым  и  пугающим. Также  они  отзывались  о  нём, как  о     «непроторенном», что  было  правдой, - все  следы, катящегося  фургона, исчезали  там  в  течение  нескольких  дней, исчезали  подобно  следам  на  пляже  после  прилива  и  отлива. Высокие  Равнины  были  лишены  не  только  леса  и  воды,   там  был   наименее  гостеприимный  климат. Летом   наступала  дикая  жара   с   резкими,  обжигающими  ветрами. Температура  часто  достигала  ста  и  более  градусов (по  Фаренгейту), что  уничтожало  растительность  за  несколько  дней. Ветра   вызывали  ожог  глаз, растрескивание  губ, и  тело  обезвоживалось  с  пугающей  скоростью. Осенью  и  зимой  частым  гостем  был  «нортер»  - внезапно  приходящий  с  севера   сильный  ветер, часто  имеющий  силу   урагана, который  сопровождался  непробиваемой  пеленой   чёрных  туч  и   громадных, вздымающихся  облаков, состоящих  из   барханного  песка.  «Нортер»  мог  за  час  понизить  температуру  на  пятьдесят  градусов. Синий  «нортер» имел  дополнительную  характеристику, - ледяного, буквально  пригвождающего  к  земле  дождя.Такая  погода – обычное  явление на  равнинах. Но  самое  плохое – это снежная  буря. Люди  с  восточного  или  западного  побережья  Америки  могли    думать, что  они  знают, что  такое  снежная  буря.  Есть  основания   утверждать, что  они  были  не  правы.  Этот  феномен  почти  исключительно  равнинный, и  своё  имя  он  получил  на  равнинах.  Перегоняемый  ветром  снег  настолько  плотный, и  температура  такая  низкая, что   тому, кто  заблудился  на  равнинах,  было  так  же  хорошо, как   мёртвому. В  многие  последующие  годы, уже  после  того, как  равнины  были  заселены, не  было  чем-то  необычным, когда  люди  терялись   на  пути  от  собственных  амбаров  к  дому. Ветра   в  подобном  явлении  завывают  в  течение  нескольких  дней. Сугробы  в  40-50  футов   обычное  дело, как  и   «белая  мгла», в  которой  невозможно  определить,  где  земля, а  где  небо. Снежные  бури  равнин  проглатывали  целые  армейские подразделения, поселения  белых  и  индейские  деревни.   Это  была  Команчерия – красивая  и  непреклонно  враждебная  местность, которую  они  выбрали – самый южный  и  богатый  ареал  обитания   американского  бизона. Это  была  самая  последняя  часть  континента, - завоёванного  и  удерживаемого  армией  США; последняя   часть, которую  всякий  желал, и последняя  часть, которая  цивилизовалась. Земля  там  простаивала,  и   имелся  хороший  шанс   для  вашего  убийства.  То  обстоятельство, что  там  жили  команчи  и  другие  конные  индейцы, делало  смерть,   в   какой-то  степени,  несомненным  фактом.
 Место, где  находилась  сейчас  Рэйчел, было  удалено  от  ближайшего  поселения  белых, вероятно,   на  500  миль. За  всё  время,  там   побывало  совсем  немного  белых  людей. На  взгляд  поселенцев, это  была  просто  пустая  территория, часть  Соединенных  Штатов, присоединенная   посредством  Покупки  Луизианы (1803 год), где  не  было  ни  фортов, ни  солдат, или   обыкновенного  человеческого  существа, кроме   вольного  траппера  или  иссследователя, или   случайного обоза  мула  на  соседнем  Следе  Санта-Фе.  Первые  караваны  проследовали  по  Орегонской  Тропе  только через  четыре  года. По   мнению  Рэйчел,тринадцать  месяцев  своей  неволи  она  провела  на  высоких  равнинах, но  при этом  она   также  описывает  путешествие  в  Скалистых   горах: «где  я  страдала  от холода, больше, чем  когда-либо  в  своей  жизни  прежде. Очень  редко,когда  мне  удавалось  обуть  во  что-либо  мои  ноги, и  очень  немного  находилось  покрытий  для  моего  тела». Она  была  рабыней  и  получала  соответствующее  обращение. В  её   труд  входил  присмотр  за  лошадьми ночью  и   выделка  бизоньих  кож  днём, с  определённой  нормой  выработки  за  каждую  полную  луну. Этот  процесс,  включал  в  себя  тщательную   очистка  кожи  от  плоти  при  помощи  острых  костей. Затем  прикладывалась  известь, чтобы   впитать  жир,и   наконец  втирался  мозг животного,пока  шкура   не  становилась  мягкой. Чтобы  набрать  норму  и  избежать  избиения, она часто  брала  шкуры  с  собой,  когда  смотрела  за  лошадьми. Она  была  отдана  старому  мужчине  и,  следовательно,  стала  слугой  его  жены  и  дочери. Обе  они  очень  плохо  с  ней  обращались.
Похищение  Рэйчел   выглядит  несколько  случайным  производным  от  случайного  налёта  на  техасских  поселенцев, но,  в  действительности,   имелись  важные  причины    в  отношении  того, что   с  ней  произошло, и   все  они  находятся  в  тесной  привязке  к  узкоспециализированной  бизоньей  экономике  равнин. Шкуры  и  одежды  из  них  всегда  были  выгодными  торговыми    позициями. Команчская  торговля  основывалась  на  лошадях, шкурах  и  пленниках. Шкуры  постоянно  росли  в   цене, и  поэтому, в  то  время  как  отдельно  взятый  команч   съедал  шесть  бизонов  в  год,  теперь  он  убивал  в  среднем  сорок  четыре  головы,  и  это  число   увеличивалось  с  каждым   годом. Разумеется,   вся  условно  чистая  продукция, то  есть,    обработка  шкур  и   пошив  одежд,   было   обязанностью  женщин. Вскоре  мужчины  равнин  поняли,что  чем  больше  жён,тем  больше  будет  прирастать   кожевенное  производство,  следовательно,   больше  станет  товаров, которыми  можно  торговать. Такой  простой  коммерческий  резон    имел  два  важных  результата: во-первых, увеличение  полигамии  среди  индейских  мужчин;   во-вторых, желание  захватывать  и   удерживать  как  можно  больше  женских  пленников. Такие  изменения  среди команчей  были  скорее    инстиктивными, чем  преднамеренными.  Это  означало, что  день Рэйчел  всегда  будет   долгим  и  трудным, и   она  всегда  должна  укладываться  в  норму  выработки. К  тому  же  она  по  несчастью  была  беременна. Её  беременности  были  уже  четыре  месяца  на  момент  налёта  на  форт  Паркер,  и   ей  пришлось  выносить  эти  страдания  на  разных  стадиях  беременности. В  октябре  1836  года  она  родила  своего  второго  сына.  Конечно,  она  понимала, что  её  ребёнок  сразу  же  будет  находиться  в  опасном  положении. Она  говорила  на  языке   команчей  достаточно  хорошо, чтобы  «посоветоваться  со  своей  госпожой, что   мне  нужно предпринять  для  того, чтобы  сохранить  моего  ребёнка». Всё   напрасно. Её  хозяин  считал, что  младенец  принесёт  слишком  много  проблем, и  кормление  займёт  слишком  много  времени, которое  Рэйчел  могла  потратить  на  работу. Однажды  утром, когда  младенцу  было  ещё  только  семь  недель, пришли  шесть  или  семь  мужчин.  В  то  время  как  другие  держали  Рэйчел, один   задушил  ребёнка  и  отдал  его  ей. Когда  тот  подал   признаки  жизни,  они  вновь  им  занялись:  на  этот  раз  обмотали  верёвку  вокруг  его  шеи  и  протащили  через  колючий  грушевидный  кактус, и   в  довершение  протащили  его  за  лошадью   по  кругу  в  сотню  ярдов. «Мой  невинный  малыш  был  не  просто  мёртв, он  был  буквально  разодран  в  клочья», - писала  Рэйчел.
Племя  двинулось  в  другое  место. Несмотря  на  то, что  с  ней  происходило, Рэйчел  удавалось  каким-то  образом  сохранять  живость  ума. Она  отмечала  детали  флоры  и  фауны, а  также  географию  мест, которые  она  видела. Она  писала  о   прерийных   лисах, миражах   холодных синих  озёр, которые магическим  образом  появлялись перед  ней, и  ещё  об  окаменелых  раковинах  на  открытых  равнинах. Эти  её  описания  составили  первую  этнографию  племени, в  которой  она   обратила  внимание  на  детали  общественного  устройства  команчей: «Группа  перемещалась  каждые  три-четыре  дня;  мужчины  каждую  ночь  танцевали;  некоторые  из  них  поклонялись  ручным  воронам  или  оленьим  шкурам;  прежде чем  вступить  в  схватку, мужчины  пили  каждое  утро  до  тех  пор, пока  их  не  рвало;  человеческая  тень  не  должна  была  падать  на  место, где  готовилась  пища». Когда   ей  выпадало  свободное  время, то  она  поднималась  на  верхушку  горы  и  даже  изучала  пещеру. С  пониманием  нового  языка, она  была  теперь  способна  подслушивать,  что   говорят  на  большом  индейском  собрании  возле  истоков реки   Арканзас.  «Поскольку    женщинам  не  позволялось  посещать   племенные  собрания,  меня  несколько  раз  прогоняли  оттуда  ударами», - писала  она, - «но   я  с  готовностью  сносила  оскорбления  и  упорствовала  в  том, чтобы  слушать  их  рассмотрения». Она  подслушала  обсуждение  плана  крупномасштабного  межплеменного  вторжения  в  Техас. После   захвата  Техаса  и  угона  оттуда  домашних   животных, они  должны  были  атаковать  Мексику.  Нападение  должно  было  состояться  в  1838  или  в 1839  году.   Несмотря  на  свою  потрясающую   жизнеспособность,  Рэйчел  начала  терять  надежду. Она  считала, что  её  сын  Джеймс,  скорей  всего,  умер, и  что  её  отец  и  мать,   скорей  всего,  не  уцелели  в  атаке  на  форт  Паркер. Она  почти  потеряла  надежду  на  освобождение  из  плена, или  на  то, что  её  статус  здесь,  когда-либо  изменится. Находящаяся  в  подавленном,  суициидальном  настроении, но, тем  не  менее,  не  в  состоянии  покончить  с  собой,  она  решает спровоцировать  своих  захватчиков  на  то, чтобы  они  сами погубили  её.  Однажды дочь  («моя  молодая  госпожа») её  хозяина  распорядилась принести  из  хижины   приспособления  для  выкапывания  корней,  и  она  отказалась.  Молодая  женщина   стала  на   Рэйчел  кричать,  а  потом  побежала  прямо  на  неё.   Рэйчел  свалила  её  на  землю, и  удерживая   её  внизу,  «дерясь  и  понзительно  крича»,  начала  бить  её  по  голове   костью  от  бизона, «в  каждый  момент  ожидая, что  один  из  индейцев  пронзит  копьём   моё  сердце».  Она  решила,  что  если  они   вознамерятся  убить  её,    она,  хотя  бы,   сделает  калекой  одного  из  тех, кто  держит  её  в  неволе.  Когда  она  повернулась, то  увидела,  что  вокруг  них  собралась  большая  толпа  мужчин  команчей.  Они  все  кричали,  но  никто  даже  её  не  коснулся.  Она  выиграла   драку. «Я   вымещала  ей  за  все  прошлые  обиды  и  оскорбления,  и она  уже  еле  дышала,  когда  во  всеуслышание  попросила  о  пощаде», - писала  Рэйчел.  Она   отпустила    свою  соперницу,  из  ран  которой  струилась  кровь,  взяла   её  на  руки,  отнесла  в  лагерь  и  обмыла  ей  лицо.  Впервые  эта  женщина  казалась  дружелюбной. Но  не  так  было  с приёмной  матерью  Рэйчел,  которая  сказала  ей, что будет  её  жечь,  пока   та  не  умрёт.  Раньше  она  уже  пытала  её  огнём  и  горячими  углями. Но  теперь  ей  пришлось   драться  с  Рэйчел  вокруг  ревущего  пламени  костра. Обе  сильно  обгорели, и,  наконец, Рэйчел  два  раза   сбила  женщину  прямо  в  огонь  и  держала  её  там.  Во  время  драки  они   разрушили  одну  сторону  типи.   Снова  собралась  толпа  мужчин, чтобы  понаблюдать  за  ними.   Снова   никто из  них  не  вмешался,  и   снова  Рэйчел  победила. Наутро  двенадцать  предводителей  созвали  собрание, чтобы   что-либо  решить  на  счёт  этого  случая. Все  три  женщины  высказали  свои  мнения.   Был   вынесен  вердикт, и  Рэйчел    должна  была  заменить  шесты  типи,  которые   она  сломала. Она  согласилась,  но  при  условии, что  молодая  женщина  ей  поможет.  «После  этого», - сообщала  Рэйчел, - «все  снова  стали  мирные».
Невозможно  читать  мемуары  Рэйчел  Пламмер,  не  вынося  моральные  суждения  в  отношении   команчей. Пытка, совмещенная  с  убийством  беззащитного  семинедельного  младенца, есть  групповое  решение,  как  минимум,   соответствующее действию  почти  демонической  аморальности   по  любым  современным  стандартам. Систематические  групповые  изнасилования   женских  пленников  граничат   с  уголовным  извращением,если  даже  не   с  некой  высокоразвитой   формой  порока. Подавляющее  большинство  англо-американцев  на  американском  западе  были  с  этим  согласны.  Для  них  команчи   являлись  головорезами  и  убийцами, освобождёнными  от   обыденных норм  приличия, сочувствия  и  милосердия. Они  не  просто  наносили  кошмарные  страдания,  они  ими  наслаждались. Возможно,  это как  раз  и  являлось  самым  худшим, и,  конечно, самым  страшным явлением. Доведение  людей  до  криков  от  боли  для  них  было  интересно,  и  приносило  внутреннее  удовлетворение   так  же,  как  в  современной  Америке, например,  когда  мальчики  пытают  лягушек  и  отрывают  лапки   у  кузнечиков.  Всё  же,  кажется, что  эти  мальчики  не  совсем  вписываются  в  рамки  того, что  для  индейцев  являлось  очень  важной  частью  их  взрослой  культуры,  и  это  у   последних  было  общепринятым  явлением  без  каких-либо  сомнений. Повествование  начала  1870-х  годов   даёт  хорошую  иллюстрацию  этого. Согласно  свидетельству  бывшего   мальчика-пленника  Германа  Лемана,  кто  позже  стал  полноценным  воином, отряд  команчей   атаковал   группу  индейцев  тонкава  в  их  лагере. Кого-то  из  них  они  убили, а  других   обратили  в  бегство.  В  брошенном  лагере  они  нашли  мясо,  жарившееся  на  костре.  Это  оказалась  нога  воина  команчей.Тонкава, известные   за  их  каннибализм, готовились  к  празднику. Команчи  пришли  в  ярость  от  этого  зрелища  и   устремились  за  тонкава,  чтобы  отомстить.  Последовала  свирепая  схватка,  в  которой  восемь  команчей  было  убито  и   сорок  ранено.  Несмотря  на  это,  они  победили, и  теперь  всё  своё  внимание  обратили  на  раненых  и  умирающих  врагов. «Многие   из  них   открывали  рты,  прося  воду», - писал  Леман, - «которая  там  была, но  мы  не  прислушались  к  их  просьбам. Мы  их  оскальпировали, отсекли  их  руки, отрезали  их  ноги, вырезали  языки  и   побросали  искалеченные  тела  и  конечности  в  их  собственный  тлеющий костёр, в  который  наложили  сверху  побольше  кустарников  и   свалили    прямо  в  огонь  ещё   живых, умирающих  и  мёртвых   тонкава». Некоторые  из  них  вздрагивали  и  извивались   как  черви,  некоторые  разговаривали  и  молили  о  пощаде. Мы  навалили  на  них  ещё  больше  дров,  и  танцевали  вокруг  в  большой  радости  от   зрелища  того, как  вытекают  жир  и  кровь  из  их  тел, и  приходили  в  восторг,  когда  видели,   как  распухает  их    кожа, и  слышали, как  она  лопается  в  огне».  Такого  рода  описания  жестокостей  вызывает  проблему  в  любом  повествовании  об  американских  индейцах,  о  которых  все  привыкли  думать,  как  о  героических  и  благородных дикарях. Индейцы  и  в  самом  деле  во  многом  были  героическими  и  благородными, особенно  в  защите  своих  семей.  До  сих  пор  нравственная  модель  Запада, вопреки  нашим  собственным  богатым  пыточным  традициям, которые  включают  официально  разрешённые  мучения в  контрреформаторской  Европе, и  в  диктаторских  режимах, таких, как  режим   Петра  Великого   в  России,  когда  подвергают  пыткам  и   избивают  другого  человека, или  когда  кто-либо  крадёт  ребёнка, а  затем  продаёт  его  на  сторону, не  приемлет  эти  пути. Бешеный  Конь,  несомненно,  был  героическим  человеком  в  сражении  и  в  высшей  степени  милосердным  в  жизни. Но, поскольку   он   принадлежал  племени  оглала-сиу,  то  являлся  налётчиком, а  рейдерство  уже  включало  в  себя  определённые  специфические  вещи, включая  насилие  над  пленниками. Его   колоссальная  популярность  нашла  своё  выражение  в   его  гигантском каменном  образе, высеченным    на  горе  в  Южной  Дакоте, но   это  также  говорит  о  том, что,   в  целом,  очень   немного  известно  о  его  ранней  жизни. Он   в  чистом  виде  герой, такой, в  котором  мы  испытываем  необходимость  и  желаем, чтобы  он  был  именно  таким. Поэтому   некоторые  хроникёры  игнорируют  грубую  сторону  индейской  жизни,а  другие,в  частности  историки, предлагают,   что  до  того, как  появились  белые  люди, межплеменные  индейские  войны  были   бескровным  делом, включающим  минимум  кровопролития, то есть, почти     полностью  ее  отвергают.  Но  некоторые  факты  несомненны:  американские  индейцы  были   воинственными  по  своей  природе,  и  они  были  такими  за  столетия  до  того, как  Колумб  наткнулся  на  них. Они  сражались  за  охотничьи  угодья, что  естественно,  но  они  также  совершали  множество  грубых  и  кровавых  военных  действий,  которые  были  совсем  необязательны. Команчская  неустанная  и  бесконечная  погоня  за  несчастными  тонкава являет  собой  хороший  пример   этого, так же, как  и  преследование  апачей  уже  после  того, как  они  были  изгнаны  с  бизоньих   равнин. Такое  поведение  было  характерно  для  всех  индейцев   Америки.  Более  цивилизованные  земледельческие  племена   на  востоке   были, на  самом  деле,  более  искусными  умельцами  в  проведении  продолжительных  и  мучительных  пыток, чем  команчи  и  другие   равнинные  племена. Индейцы  Равнин  отличались  только  в  обработке  женских  пленников  и  жертв.  Изнасилования  или   избиения,  в  том  числе  нанесение  увечий,  имели  место  в  отношении   женщин  среди  восточных  племён, когда  они  в  17-18  веках  продавали  пленников  в  рабство. Но  эта  практика  к  описываемому  времени  давно  была покинута.  Женщин  могли  убивать  и  скальпировать,  но  только  не  групповое  насилие.То,  что  произошло  с  Паркерами,  могло  произойти  только  к  западу  от   Миссисипи. При  этом  команчи  были  более  известны  за  свою  жестокость  и  насилие  только  потому, что  они, как  один  из  великих  в    то  время  воинственных   народов, были  в  состоянии  причинить  гораздо  больше  боли, чем  они  когда-либо  её получали. Но  самое  главное  это  то, что  сами  индейцы  в  таких  действиях  не  видели   совершенно  ничего  плохого. Западным  поселенцам, подавляющее  большинство  которых  верило   в  идею  абсолютного  добра  и  зла, и,   следовательно,  устанавливало  универсальные  стандарты  нравственных  норм  поведения, подобное  было  совсем  непонятно.Частично  это  объясняется  команчской  теорией  природы  вселенной, которая  отличалась  от  того  же  самого   в  цивилизованном  мире. Команчи  не  имели   доминантное,   цельное  религиозное  учение, или,  что-то  вроде  единого  Бога.   Несмотря  на  то, что  после  своего  поражения,  они  часто  обращались  к  идее  «Великого  Духа», этнографы  команчей  -Эрнест  Уоллес  и  Адамсон  Хобел - крайне   скептически  относились  к  любому    мифу  о  сотворении, который  рассматривал  единого  духа  или  лукавого. «Мы  никогда не  уделяли  созданию  много  внимания», - говорил  один  старый  команч по  имени  Пост  Оук  Джим  в  интервью  в  1930  году. - «Мы  просто  всегда  знали, что  мы  были  здесь. В  основном  наши  помыслы  были  направлены  в  отношении  понимания  духов». Команчи  жили  в  мире, наполненном  магией  и  табу.  Духи  были  везде, - в  скалах, деревьях  и  животных. Основная  идея  их  религии  состояла  в  том, чтобы    найти  способ,  как  использовать  силу  этих  духов. Такого  рода  силой  стала  так  называемая  «пуха», или  «колдовство». Не   было  ни  догмы, ни  класса  священников,  способных   методично  навязывать  религиозное  учение,и  никакой  тенденции  в  отношении   того,чтобы  рассматривать  мир  иначе, чем  набор  отдельных  эпизодов, без   вложения  в  это  глубокого  смысла. Имели  место  кодексы  поведения, например, чтобы   предотвращать   кражи  чужих  жён  без  уплаты  штрафных  санкций. Но  не  было  никакого  итогового  добра  и  зла, а  просто   обоснованные   действия   и  последствия; нанесение  вреда  и  компенсация  за  него. Враг  был  просто  врагом,  и  правила  обращения  с  ним  существовали   тысячелетиями. Воин  команчей, когда  он захватывал  живого  воина  юта, без  лишних  вопросов  должен  был  пытать  его  до  смерти. Это  было  то, что  они  делали  всегда, то, что  сиу  делали   в  отношении  ассинибойнов,  и  что  кроу   делали  в  отношении   черноногих. Мужчина  команчей, захваченный  ютами, должен  был  ждать  точно   такую  же  обработку, и  это  объясняет,   почему  индейцы  сражались  на  поле  боя, - на  удивление  европейцев  и  американцев, - всегда  до  последнего  дыхания.  Не  существовало   никаких  исключений.  Столь  же  вдохновенно  индейцы   были  преданы  идее  кровной  мести.  Жизнь  воина,  запытанного  до  смерти,  должна  была   возместиться   другой  пыткой,  такой  же  убийственной, и  по  возможности  даже  ещё  более  уродливой,  чем  первая. Всеми  индейцами  в  Америке  это  рассматривалось,  как   честная  игра.  Чем  можно  объяснить  столь  радикальную  разницу    нравственных  систем  команчей  и  белых,   столкнувшихся  друг  с  другом? Частично  это  должно  найти  себе  ответ  в  относительном  прогрессе  цивилизации  в  Америке  по  сравнению  с  остальной  частью  мира.  Зарождение  сельского  хозяйства, которое  произошло  в  Азии  и  на  Ближнем  Востоке  почти  одновременно, приблизительно  около  6500 года  до  нашей  эры, позволило   кочевому  обществу  охотников-собирателей  совершить  переход  в  последующую более  высокую  цивилизацию.  Но  в  Америке  земледелия  не  было   до  2500  года  до  нашей  эры,  что  на  четыре  тысячи  лет  позже  после  того,  как  передовая  культура   возникла  в  Египте  и  Месопотамии. Это  колоссальный  разрыв. Как  только  индейцы  додумались  до  того,  как  сеять  семена  и  выращивать  сельскохозяйственные  культуры, цивилизация  в  Северной  и  Южной  Америке  начала  продвигаться  примерно  в  том  же  темпе,  как  это  происходило  в  Старом  Свете. Были  построены  города;  развивались  высокоорганизованные  общественные  структуры;  были  сконструированы  пирамиды;   компоновались  империи,  из  которых  ацтеки  и  инки  стали  последними. Как  и  в  Старом   Свете,  культура  кочевых  охотников-собирателей    продолжала  существовать   рядом  с  более  высокими  цивилизациями.  Но   Америка,  изолированная   и   не  использующая  лошадей  и   волов,  никогда  не  преодолела  бы   такой  разрыв  во  времени.  Она   на  три-четыре  тысячелетия  запаздывали  за  европейцами  и  азиатами, и  прибытие  Колумба  в  1492  году  гарантировало, что  они  никогда  не  преодолеют  своё  отставание. Незнакомые  с  земледелием  индейцы  равнин,  конечно,   находились  ещё  намного  дальше. Следовательно, роковое  столкновение  между  поселенцами  из  культур   Аристотеля, Сент-Пола, Да  Винчи, Лютера  и   Ньютона  с   туземными  всадниками  с  бизоньих  равнин, произошло  в  неком  временном  разрыве, как  будто  первые   вернулись  на  тысячи  лет  назад, в  до-христинскую  языческую  версию   самих  себя. Кельтские  народы - предки  огромного  количества    американских  иммигрантов  19   века - были  вполне  сравнимы  с  индейцами  равнин. Кельты  пятого  века   до  нашей  эры  описаны   Геродотом,  как  свирепые  воины, которые   сражались,  не  жалея  собственных  жизней. Как  и  команчи,  они  были  дикими, грязными, носили  длинные  волосы  и  выкрикивали  в  бою  уродливые  вопли. Они  были  великолепными  наездниками, очень  увлекающимися  алкоголем  и  страшными  вещами  по  отношению  к  своим  врагам  и  пленникам, в  частности  обезглавливанием - практика,которая  ужасала  цивилизованных  греков  и  римлян. Древние  кельты  являлись   прародителями  шотландцев  и  ирландцев,   находившихся   в  авангарде  западной  миграции  в  Америке, и  они  не  имели  нравственных  терзаний  по  поводу  команчской  практики  применения  пыток.
Для  своих  врагов  команчи   являлись  неумолимыми убийцами  с  бизоньими  рогами  на  голове, жуткими  апостолами  тьмы  и  опустошений .Однако  в  своих  лагерях, где  довелось  побывать  Рэйчел  Пламмер,Синтии  Энн  Паркер  и  другим, они   вели  себя  совершенно  по  другому. «Команчи  этого  места», - писал полковник  Ричард  Ирвинг  Додж, один  из  первых  американцев, кому  удалось  понаблюдать  за  ними  вблизи, - «шумные, весёлые, беззаботные,  любящие  поозорничать, любящие  проказничать, переполненные  грубыми  шутками  и  бесцеремонным  весельем  с  песнями  и  танцами  любого  вида  в  сопровождении пронзительных  возгласов   и  воплей, которые  раздаются  эхом  в  непроглядной  тьме».  Команч любил  играть  и  ставить  пари  на  что  угодно,  абсолютно  на  всё,  но  особенно  на  лошадей. В  азартных  играх  он  радостно  делал  ставки  на  последнюю  оленью  шкуру. Команч  любил   петь. Особенно  он  любил    петь  свою   личную  песню,  зачастую  написанную  для  него  знахарем. Часто  он  будил    пением,  и   ложился  спать  с  песней. Он  просто  обожал  игры любого  рода, но  больше  всего  на  свете  он  любил   скаковых  лошадей. Он  гордился  своими  волосами, часто   вплетая  в  них  стриженые  локоны  своей  жены  и   удлиняя  их  на  манер  современных  женщин. Эти   заплетённые  удлинения  он  покрывал   чехлом  из  кожи  бобра  или  выдры. Он  был  неисправимым  сплетником,   и,согласно  Доджу:  «команч   жаждет    знать   всё  о том, что  делается  вокруг  него». Он  танцевал  часы  и  дни  напролёт.  Он  души  не  чаял  в  собственной  семье,  и  особенно  в  своих  сыновьях,и  зиму   проводил  в  неге  и  лености, завернувшись  в  плотные  одежды  из  бизоньих  кож  у  костерка  в  своём  типи,  являвшим  собой  блестящий  образчик  архитектурного  дизайна,  которому   требовалось  небольшое  пламя,  чтобы   сохранять  в  нём  тепло  даже  во  время  холодного ветра,  хлеставшего  на  равнинах  зимой.  Ещё  он  любил  разговаривать. «Он  желает  говорить  о  себе,  дико  при  этом  возбуждаясь», - писал  Додж, - «превознося  свои  подвиги  в  любви, войне, погоне, и  выказывая  всякого  рода  многозначительные   причуды». Члены  его  племени  имели  удивительные  имена,   например: Большой  Быстроногий  Появляется, Морщинистое  Лицо  Похожее  на   Состарившееся,  Вагина  Койота, Становится  Мужчиной  Средних  Лет, Всегда  Сидит  на  Плохом  Месте, Что-то  Ломает,  Она  Приглашает  Своих   Родственников. Для  других  они   являлись олицетворением  смерти. Для  самих  себя  они  были  просто  людьми.  Они  были  типичными  индейцами  Равнин. Культура  всех   равнинных  племён  выстраивалась  вокруг  бизона, который  обеспечивал  всеми  основными   вещами для  нормальной  жизнедеятельности - пища, жильё (остов  типи покрывался   бизоньими  шкурами), топливо (высохший   навоз), инструменты (костяные  орудия,  водяные  мешочки  из  брюшка), уздечки, ремни, сёдла, одежда (мокасины  и  меховая  одежда) и  оружие (тетивы  изготовлялись  из  сухожилий).   Перед  прибытием  охотников  на  бизонов  в  1870-х  годах, огромные, быстроногие  животные  были  слишком  многочисленными  для  того, чтобы  их  подсчитывать. Большая  часть  популяции  находилась  на  южных  равнинах  в  Команчерии. Бизоны стали  главной  причиной  борьбы   племени  за  эти  земли.
 Бизон являлся   опасным    творением   в  охоте  и  погоне  за  ним.  Здорое  животное  могло   на  протяжении  двух  миль  бежать  так  же  быстро, как  лошадь.  Поскольку   индейской  практикой  было  свешивание  на  бок  во  время  стрельбы  или   использования  копья,  раненый  бизон  представлял   собой  прямую  угрозу  для  всадника.  «Опасность», - по  словам  техасского  рейнджера  Рипа  Форда, - «состоит в  том, что  лошади  и  всадник  могут   оказаться поднятыми  на  рогах  этого огромного  зверя, подброшенными  подобно   пёрышку  на  много  футов  в  воздух  и  упавшими   в  неопределённом  положении  вместе  со  своим  четвероногим  компаньоном». Поэтому  индейского   пони  тренировали  немедленно  поворачивать  прочь  от  бизона   после  резкого  звука  тетивы.
Бизон  был  самой  излюбленной  пищей  команчей.  Они  ели  бифштексы,  приготовленные  над  открытым  огнём,  или  варили  их  в  медных  котлах. Они  нарезали  мясо  тонкими  ломтиками  и  сушили  его, сохраняя  для  зимы, а  также  пользовались этим  в  долгих  поездках. Они  ели  почки  и  брюшко. Дети  спешили  к   недавно  убитому  животному, чтобы   попросить печень  и  желчный  пузырь. Когда  они  это  получали, то   выпускали  струёй    солёную  желчь   из  желчного  пузыря  прямо  на  печень  и  съедали  её  на  месте, ещё  тёплую, с  капающей  кровью. Если  убитая  самка  была  с  молоком, то  команч  разрезал  мешок  её  вымени  и  пил  молоко,  смешанное с  тёплой  кровью. Одним  из  величайших  лакомств  являлось  свернувшееся  молоко  из  желудка  телёнка- сосунка. Если  воины  находились   на  тропе,   и   воды  не  было, то  они пили  тёплую   бизонью  кровь  прямо  из  вен  животного. Иногда   поедались  даже   кишки,но  после  того,  как  двумя  пальцами  удалялось  их  содержимое.  Во  время    ухода  от  преследователей,  команч  вынужден  был  загонять  свою  лошадь,  разрезать  ей  брюхо,  вынимать  кишки,  закручивать  их  вокруг  своей  шеи  и   скакать  дальше  на  свежей  лошади,  поедая  по  пути  содержание  предыдущей.  Когда  бизонов  не  было, то команч   ел  всё,  что  было  под  рукой:  сухопутных  черепах  бросали  живьём  в  огонь  и  затем  поедали, выбирая  содержимое  из  панциря   костяной  вилкой;  всевозможную  мелкую  дичь,  и  даже  лошадей,  если  не  было  выхода,  хотя  по  возможности  предпочитали  не  поступать    в  отношении   них  так  же, как   это  делали  апачи.  Они  не  ели  рыбу  и  птиц, если  только  не  голодали.  И  они  никогда  не  ели  сердца   бизона.  Команчи   являлись   самыми настоящими  индейцами  Равнин  и  имели  соответствующую  социальную  структуру. Немена  были  организованы  в  группы,  организацию  которых  белые   до  конца  так  и  не  поняли. Они  упорно   рассматривали  команчей,  как  единое  племя, то  есть, как  одну  политическую  единицу    с  главным  вождём  и   предполагаемым  остовом   из    мирных  и  военных  вождей. Но  это  было  совсем  не  так. И  это  не   было  верно  и  в  отношении   шайенов  и  арапахо , или  кого-либо   ещё  на  равнинах.  Все  команчи  говорили  на  одном  и  том  же  языке, одевались  приблизительно  одинаково, имели  одинаковые  религиозные  убеждения  и  обычаи, и  вели  одинаковый  образ  жизни, что  отличало  их  от  других  племён  и  от  остальной  части  окружающего  мира. Тем  не  менее, этот  образ  жизни, согласно этнографам  Уоллесу  и  Хобелу:  «не  включал политические  институты  и    социальные механизмы, которые   действовали  в  рамках  отдельной  племенной  единицы».
Не  было  ни  большого  вождя, ни   правящего  совета, ни   какой «нации» команчи,  которую  можно  было  бы  отыскать  в  определённом  месте,  чтобы  провести  переговоры  или навязать  сражение. В  понимании  белых,  это   было  просто  бессмысленно. Это  совсем  было  чуждо  системе  администрирования,  которую  они  признавали.  По  всей  протяжённости  равнин,  они   утверждали  соглашения  с  группой  старейшин - в  основном  очень  колоритными,  волевыми  и  могущественными   людьми - неправильно    полагая, что  те  говорят  от  имени  всего  племени. И  эту  ошибку  они  повторяли  снова  и  снова. Разделение  на  группы  всегда  было  трудным  для  понимания  новичков. Трудно  было   понять  различие  между  ними, порой  даже  не  зная,  сколько  вообще   существовало  таких  групп. Такие  устройства  занимали  различные, с  нечётко  определёнными  границами,  части  территории  команчей,  и  отличались  они  друг  от  друга  в  небольших  культурных  нюансах,  которые  ускользали  от  глаз  малоопытных  людей,  пытавшихся  в  этом  разобраться:  кто-то   имел  конкретный  танец;   у  другой  группы  было  что-то  иное  в  одежде;  одни  любили   потреблять  в  пищу пеммикан;   а  кто-то  произносил  определённое  слово  медленне,  чем  остальные  группы.  Испанцы, наблюдавшие  за   ними  с   отдалённой  западной  окраины  Команчерии, полагали, что  у  них  было  три  группы.  И  они  были  неправы,  хотя  по-своему   всё  же  правы, так  как,  вероятно,  контактировали  только  с  тремя  делениями. Роберт Нейборс,  индейский  агент  в  Техасе  и  один  из  пристальных  наблюдателей  за  племенем, полагал  в  1860  году, что  у  них  было  восемь  групп.  Другие  наблюдатели  насчитывали  до  тринадцати,  некоторые из  которых исчезли, - были  поглощены  или  истреблены. Историки,  в  целом,  сходятся  во  мнении, что  на  рубеже  19   века  имелось пять  основных  групп.  Большая  часть  дискуссий  этой  книги  фокусируются  на  них. Каждая  такая  группа  насчитывала  более  тысячи  человек.  Некоторые,  возможно,  содержали  до  5000  человек.  В  своём   расцвете  племя  имело  до   двадцати  тысяч  человек.
Это  были: ямпарика - едоки  корня - самая  северная  группа, которая  населяла  земли  к  югу  от  реки  Арканзас;  котсотека - едоки  бизона -  чьи  земли  в  основном  находились  в  долине  реки   Канейдиан  и  на  Техасском  выступе (панхадл); пенатека - едоки  мёда - самая  крупная  и  самая  южная  группа, чья  территория   простиралась  вглубь  Техаса;  нокони - скитальцы  - средняя  группа  команчей, занимавшая  земли на  севере Техаса  и  в  современной  Оклахоме,между  пенатека  и  северными  группами; наконец ,  куахада – антилопы - группа   Куаны, которая  охотилась  в  верхнем  течении   рек  Колорадо, Бразос  и Красной  (Ред Ривер), на  отдалённом  северо-западе  Техаса.  Каждая  группа  сыграла  свою  роль  в  истории  команчей. Пенатека  были  в  основном  ответственны   за  изгнание  апачей  липан   в  мексиканские  пограничные  земли, и  это   в  основном  они  сражались  в  ранних  боях  с техасцами.  Котсотека   являлись  главными  налётчиками  на  испанские  поселения  в   Новой  Мексике. Ямпарика  боролись  с  шайенами  и  арапахо  в  северных  пограничных  землях  Команчерии. Нокони  атаковали  форт  Паркер. Куахада   вели  последнюю  войну  с   армией  США.  И  все  эти  группы   сотрудничали  и         находились  в  самых  дружеских  отношениях друг  с  другом. У   всех  почти  всегда   имелись  одинаковые  интересы   в  глубине  страны.  Они  охотились  и   совершали  налёты  сообща,   без  соблюдения  каких-то  формальностей  и  сообразуясь  с  ситуацией,  и  часто  рокировали  участников.  Они  никогда  не  воевали  друг с  другом. Они  всегда   находили  общие  интересы,  общего  врага, и,  несмотря  на   своё  разделение,  действовали  с  удивительной  согласованностью,  как  только  дело  доходило  до  дипломатии  и  торговли. Другие  племена  тоже  имели    групповые  структуры, которые   белым  были  ещё  непонятней. Сидящий  Бык,  например, являлся  членом  племени  сиу, но   он  принадлежал   к  лакота,западному   делению,также  известному, как  тетон,  а  уже его отдельная  группа   называлась   ункпапа.
Итак, команчи  были   разделённым  на  группы  племенем,  не  имеющим  общего  центра управления. И  даже  в  пределах  отдельной  группы, их  политические  структуры  не  имели  абсолютно  никакой  иерархии  и  их  старейшины  обладали  ограниченным  влиянием. Обычно  имелось  два  основных  предводителя  в  каждой  группе - один  мирный, или  гражданский  вождь, и  один  военный вождь. Первый, как  правило,  обладал  более  высоким  статусом,чем  второй, хотя  и  он  не  осуществлял  ничего  похожего  на  абсолютный  контроль  над   каждым  в  отдельности  членом  группы, и  не  было никакого  правового  закрепления  его  могущества. Безусловно,  имелось  некоторое  число  очень  сильных   лидеров,  которые  приказывали  и  держали  в  повиновении,  но их  власть  имела  силу  только  на  тот  период  времени,  когда  их  последователи  находились  с ними  в  рейде  или  охотничьей  экспедиции. Основная   работа мирного  вождя  была  аналогична  работе  квартирьера,  то  есть,  он  указывал, когда  и  куда  племя  должно  двинуться  в  путь. Он  председательствовал  в  совете,  который  разбирал  отдельные  случаи  воровства,  прелюбодеяний,  убийств  или  любого  другого  преступления.  При  этом  не  было  никакого   в  традиционном  понимании  суда,  никакой  полиции  и  никаких  судей. По  сути,  это  была  система  частного   права.  Если  наносилась  обида,  то  обиженная  персона   выступала   в  качестве  истца. Без  этого  не  осуществлялось  никакой   принудительной  реализации  права.  Оплата  за  убытки  или  оскорбления  выражалась  обычно  в  виде  лошадей.  Основной  военный  предводитель  был,  как  правило,  великим  и  прославленным  воином,но   он  не  руководил  многочисленными  боевыми  действиями  и   рейдовыми  отрядами, и  не  принимал  решения  относительно  того,  кто  должен  в  них  входить  и  куда  следует  направляться. Отряды  набирались  отдельными  воинами,  имеющими  свои  понятия  о  том, в  какую  сторону  им   идти.  В  команчском  обществе  каждый  мог  являться  предводителем;  например, у  вас  появилась  задумка  в  отношении  набега, скажем   на  мексиканские  ранчо  в  Коауиле,  и  вы  смогли  собрать  достаточное  количество  воинов,  чтобы   её  исполнить. Основные  военные  лидеры   получали  здесь  преимущество,  потому  что   к  ним  охотней  присоединялись  и,  значит,  они  были  способны  быстро  укомплектовать  приличную  военную  партию. Следовательно,  именно  они   возглавляли  большинство  значительных  боевых    выходов  и   вели  наиболее   значительные  экспедиции  против  сильных  врагов.  Но, как  бы   им  этого  не  хотелось,  они  не  контролировали   военные  планы   каждого  в  отдельности  воина.  Из -за  того, что  дисциплины  и  руководства  недоставало  на   племенном  и  групповом  уровнях, можно было  ожидать,  что  это  должны   будут   компенсировать  властные  полномочия    внутри  семейств  или  кланов. Но  и  здесь  команчи  были  в  высшей  степени  освобождены  от  традиционных  общественных  зависимостей.  Несмотря  на  то, что  семейства   являлись  основой  группы,  сами  группы  никогда  не  организовывались  вокруг родственной  группы,  и  внутри  самого  рода   не  имелось  главной  силы,  которая  регулировала  бы  тесное  единение. Не  было   никакой  клановой  организации любого  типа.  Семья  не   могла  помешать  дочери  или  сыну  вступить  в  брак  за  пределами  своей  группы,  и  даже  не  могла  помешать  члену  своей  группы  покинуть  её.  Полностью  отсутствовал  принцип наследственности  в  руководстве, которое  можно  было  получить  только  за  свои  заслуги.
Исходя   из  всего  вышеперечисленного,  можно  сделать  вывод, что  мужчина  команч  был  потрясающе  свободным  человеком.  Он  не подчинялся  никакой   церкви,  никакой упорядоченной  религии,  никакому  виду  священников,  никакому  военному  обществу,  никакому  государству,  никакой  полиции,  никакому  публичному  праву,  никаким   возвышающимся  кланам  или  могучим  семействам,  никаким  строгим  правилам  личностного  поведения; никто   не  мог  ему  указывать,  что  он  не  может  покинуть  свою  группу  и  присоединиться   к  другой,  никто  не  мог  ему  даже   указать  на  то, что  он  не  может  уедениться  с  женой  своего  друга,  хотя  в  этом  случае  он  неизбежно  должен  был  уплатить  от  одной  до  десяти  лошадей  в  качестве  индульгенции, если,  конечно,  будет  пойман.Он  был  свободен  в  организации  собственных   боевых  рейдов; свободен   в  хождении  туда-сюда,  как  ему  заблагорассудится.  Это было   отмечено  многими  людьми,  в  частности,  писателями  и  поэтами, от  Джеймса  Фенимора  Купера  и  так  далее, как  особый  вид  свободы  американца.  В  значительной  мере,  исходя  из  этого,  был  слеплен  образ  благородной  и   независимой  натуры  американского  дикаря.  Более  того,  это  был  вариант   высвобождения,  главным  образом,  от  обременительных  социальных  институтов,  что  так  манило   многих  поселенцев  на  примитивную  западную  границу.
Это  была  культура,  в  которой  Рэйчел Пламмер  так  внезапно  очутилась. Если  там  и  было  много   веселья, смеха, пения  и   азартных  игр  среди  мужчин, то  ей  перепадало  совсем  мало  из  этого.  Как  женщина  она  являлась  второсортным  жителем,  членом  касты,  которая  обязана  была  выполнять  самую  изнурительную  работу,  включая  присмотр  за  животными,  сдирание  шкуры, разделка, сушка  мяса, изготовление  одежды, упаковка,  распаковка  и  ремонт  типи. И,  разумеется,  она  должна  была  уделять  достаточно  внимания  детям  и   всем  семейным  делам.  Как   женщина-пленник  она  имела  ещё  меньше  прав, и  если  бы  даже она  была  принята  как  взрослый  человек  в  племя, то,  вероятно,  никогда  не   удостоилась  бы  большего, чем  имела. Она  перенесла  травмы  начальной  стадии  своего  плена, а  также  последующих  наказаний, которые  получала. Те,  кто   видел  её  позже,  говорили, что  она  была  покрыта  отчётливо  видными   рубцами. Она   являлась  сексуальной рабыней  своего  хозяина  и  любого, кого  он  выбирал, чтобы  ей  поделиться, включая  членов  своей  семьи.  Учитывая  то,  что  ей  уже  пришлось  вытерпеть,  включая  пытку  одного  ребёнка  и  убийство  другого, эта   её  трудность  была  самая  маленькая. Как  мы  уже  видели,  она  была  ещё  помыкаемым  слугой  женщин  хозяина.
В иных  аспектах  жизни,  Рэйчел  полностью  стала  команчем.  Она   сменила  свою  одежду  пионера  на  индейскую  одежду  из  оленьих  шкур, и  хотя  она  это  никак не  прокомментировала,  она  была  достаточно  грязной  и  блохастой,  как  и  любой  другой  из  команчей,  которые   даже  среди  индейцев  выделялись   полным  отсутствием  гигиены. Она  вынуждена  была  обрезать  свои  длинные,  красивые,  рыжие  волосы.  В  дополнение  к  мясу  бизона,  которое   полюбила  раньше, она   пристрастилась  к  мясу  луговых  собачек  («съедобные жир  и  лопатки»),  бобра  («только хвост»)  и  медведя  («очень  жирная  и  вкусная  еда»). Сомнительно,  что  она  переняла  повсеместную  привычку  команчей   снимать  вшей  с  себя  и  хрустеть  ими  на  своих  зубах, - практика, вызывавшая  глубокое  отвращение  белых  наблюдателей.   Так  же,  как  другие  женщины, она,  вероятно,  прислуживала  мужчинам  во  время  их  развлечений, в  частности,  подносила  им  воду, когда  они   танцевали. Она  не  упоминает,   участвала  ли  она  в   любой  из  игр,  в  которые  играли  женщины  и  дети, - два  шара  и  хоккей (примитивный). Она  знала, что  уже  не  находится  в  опасном  положении,  и  её  не  убьют.  И  она   понимала,  что  если  останется  в  племени,  то  её  жизнь  никогда  не  изменится.
Потерпев  неудачу  в  провоцировании  индейцев  на   своё  убийство,  она  решила  убедить  кого-нибудь  выкупить  её  из  плена. На  высоких  равнинах  она  как-то  столкнулась  с  группой  мексиканцев. «Я  попыталась  уговорить  одного  из  них,  чтобы  он  меня  купил», - писала  она. - «Я  сказала  ему, что  если  даже  мой  отец  и  муж  мертвы,у  меня  есть  достаточно  земли  в  Техасе  для  того, чтобы   полностью  его  возместить, но  он  не  попытался  меня  выкупить, хотя  и  согласился  сделать  это».  Она  не  оставляла  надежду. Позже,  когда  она  пасла группу  лошадей,  она  столкнулась  с    кем-то,  кого   назвала  мексиканскими  торговцами. Можно  почти  не  сомневаться,  что  это  были  команчерос  из   Новой  Мексики.  Они  попросили  её   пойти  с  ними  к  её  хозяину,  что  она  и  сделала.  Затем, в  её  присутствии,  они  его  спросили,  может  ли  он  её   им  продать?  Ответ  хозяина  шокировал  её: «Да, сеньор».
ГЛАВА 5.  ВОЛЧИЙ  ВОЙ.
Внезапное  появление  в  1706  году конных  воинов  команчей  в   Новой  Мексике  положило  начало  их  первой  продолжительной  войны   против  белых людей. Противостояние  происходило  исключительно  на   индейских  условиях. Команчи  не нанесли  поражение  испанской  армии  в  открытом  поле  в  единственном,  завершающем  сражении,  и  не  наблюдали  за  имперскими  рядами,   бегущими  через  Рио-Гранде   в  бесславном  отступлении.  Армии,  собранные  в  упорядоченные  ряды,  дающие  генеральное  сражение  на  открытом  пространстве, не  были  образом действий  на  американском  западе.  Их  заменяли  рейды  и  контррейды  на  манер  бедуинов, что  позже  было  названо - «гверилья». Такие  нападения  осуществляли  небольшие  мобильные  отряды, рассеивавшиеся   на  гигантских  просторах,  которые  буквально  проглатывали  людей,  как  будто  бы  их  там  и  вовсе  не  существовало. То,  что  произошло  с  испанцами  в  руках  команчей,  было  не  стандартным  военным  поражением,  а  сотней  с  половиной  лет  жестокой, перемалывающей  агрессии,  которая  пропитала     кровью  их   северный  фронтир,  и  в  итоге  полностью  разрушила  их  имперские  замыслы.  Они  прибыли  в  Новый  Свет  как  конкистадоры, - бесконечно  могущественные, триумфально    продвигающими  собственное, не  терпящее  возражений  направление  военнизированного  католицизма. Но  на  севере  они  оказались  в  роли  виртуальных  заключённых  в   собственных  миссиях  и  пресидиях,  загнанные  в  ловушку   собственной   безуспешной  системы  по  привлечению  поселенцев  и  преобразованию  индейцев  в  христиан. Ни  в  том,  ни  в  другом  случае, они   не  в  состоянии  были  защитить  своих  подданных  от  конных  индейцев. Команчи  затормозили  привычную  испанскую  деятельность  настолько  эффективно,  что  низвели  испанцев  до никому  не  интересных  зрителей  в  борьбе  за  центр  североамериканского   континента,  в  которой  они  не  играли  весомой  судьбоносной  роли.
 Такая  подвижка  в балансе  сил  изменила  историю  Американского  Запада  и  судьбу    континента  Северная  Америка  в  целом.  Испанское  завоевание  Америки  началось в  начале  16   века  с  потрясающих   и  поразительно  лёгких  побед  над  атцеками  (Мексика)  и  инками  (Перу).  Большая  часть  коренного  населения  Латинской  Америки  впоследствии   была  подчинена  оружием  и  болезнями, или, тем  и  другим  в  совокупности.  Цена,  заплаченная  коренными  американцами,  была   страшной.  В  центральной  Мексике  индейское  население  в  1520  году,  перед  прибытием  Эрнана  Кортеса  на  его  галеонах, насчитывало 11  миллионов  человек,  а  к  1650  году  упало  до  одного  миллиона. Уцелевшие  индейцы  были  порабощены экономической  системой, известной,  как  «энкоменьеда», когда  конкистадоры  занимали  земли,  облагали  жителей  данью и  заставляли  их  работать. Взамен  энкомендьерос  предлагали   обучение   в  служении  католицизму,  инструкции  на  испанском  языке, пищу  и  защиту. В  целом, это  был  импорт  феодализма,  в  котором  индейцы  играли  роль  крепостных.Тот  же  образец  действовал  в  обширных  испанских  владениях  в  Южной  Америке. В  качестве   предпосылки  для  колонизации,  покорения  и   усиленной  ассимиляции,  эта  система  работала  с  безжалостной   чёткостью.  Но  по  мере  того,  как  испанцы  продвигали  границу  на  север  от  города  Мехико, их  тщательно  отработанная  система  начала  разрушаться.  Их  колониальные  методы  отлично   срабатывали  в  отношении  утончённых,  имеющих   централизованное  управление  ацтеков  и  инков. Но  они  совсем  не  воздействовали  на  имеющих   низкий  уровень  развития  варваров из  находящихся  в   предцивилизационной  стадии   неземледельческих  племён   северной  Мексики.  Продолжительные,  кровопролитные  войны  16-17  веков  против  чичимеков  и  тараумара, выявили  неприятный  момент, - чтобы   полностью подчинить  таких  индейцев, их  нужно,  фактически,  уничтожить. В  конце  16  века, после  пятидесяти  лет периодичных  военных  действий,чичимеки  исчезли  с  лица  земли. Другие, менее  мощные  племена, утвердили  свою  незаинтересованность  в  конечном болезненном  приспособлении,  под  сенью   которого  падре  в  коричневой  рясе  обещал  пищу  и  защиту  в  обмен  на  работу  на  полях  и  соблюдение  строгих  норм  католической  морали. Последнее  включало  то,  что  индейцы   рассматривали  как  причудливое  и  необъяснимое  изменение  в  их  сексуальных  привычках  (моногамия   не   входила  в  традиции  индейцев).  Поэтому  бедные «индиос»  часто   сбегали  из  миссий. Их  ловили  и  наказывали,  иногда  священником  при  помощи  хлыста,  а  это,  в  свою  очередь,  порой  приводило  к  восстаниям. Времена  лёгких  завоеваний  прошли, и  впереди  лежали  ещё  более  тяжёлые  времена.  Какими  бы  свирепыми  и  жестокими  не  были  чичимеки, они   были ничем  по  сравнению  с  теми, с  кем  испанцы  должны  были  столкнуться  к  северу  от   Рио-Гранде.   Тамошние  индейцы  были  такими  же   малоразвитыми  варварами  в   предцивилизационном  состоянии,  в  основном  не  знающие земледелия  и  аналогичным  образом  незаинтересованные   в   покорных  поклонах   его  Величеству   Католическому  Королю. К  тому  же,  эти  индейцы  обладали  смертоносной  технологией. Никто  из  конкистадоров  никогда  не  сражался   против  конных  индейцев.
Когда  небольшая  группа  команчей  возникла  в Таосе  в  июле  1706  года,  Новая  Мексика была  северной  частью  испанской  империи  в  Америки. Самым  крупным  городом  и столицей  территории  был  Санта-Фе,   основанный  в  1610  году,  когда  испанцы были  в  состоянии  преодолеть  несколько  тысяч  миль  по  неизведанной  земле, чтобы  водрузить  свой  флаг  далеко  на  севере  (потребовалось  много  времени  для  того,  чтобы   оформить  в  этом  месте  реально  существующий  фронтир). Остальная  часть  населения, - несколько  тысяч  испанцев,     а  также  местисос  (люди  смешанной  испано-индейской  крови) и  индейцев   пуэбло, которых  они  подчинили, - жили  в  поселениях,  вытянувшихся    цепочками  вдоль  различных  потоков  и  в  узких  долинах  Рио-Гранде. Испанцы  усвоили  несколько  вещей  в  ходе  своего  завоевания  северной  Мексики:  крепости  должны  быть  окружены  высокими  палисадами, и   про  энкоменьеду  необходимо  забыть. Их  имперская  система  в  этом  месте   опиралась  на   ряд  пресидий,   имевших  хорошо  вооружённых  солдат,  а  также  на  миссии,  в  которых  католические  священники  упорно  трудились  над  преобразованием  языческих  индейцев, и,  наконец, на  ранчо, заселённые   поселенцами, в  основном  местисос,  прибывшими  с  юга. Конечный  успех  зависел  исключительно  от  преобразования  индейцев  и  привлечения  поселенцев,  так   как   крепости-пресидио, основанные  в  забытых  богом  местах  и   укомплектованные  деморализованными  солдатами,  ничего  вообще  не  значили.  Возможно,  этот  план  хорошо  выглядел  на  бумаге, тем  более   Испания  не  имела    никаких  реальных  соперников  в   раскрывшемся  зеве  необитаемой  середины  континента. Тем  не  менее, на    равнинах  и  месах  Американского  Запада  эта  система  с  треском  провалилась. Проблемы  начались  ближе  к  1650  году.  Это  произошло  в  то  время,  когда  различные  группы  апачей  взгромоздились  на  испанских  лошадей  и,   ощетинившись  враждебностью,  начали  совершать  налёты  на  мексиканские  поселения  в   Новой  Мексике.  Испанцы, ничего   подобного  ещё  не  видевшие  и  не  испытывавшие  в  Мексике, оказались  не  готовы  к  этим  атакам. Это  произошло  не  из-за  того,  что  они  были   настолько  уязвимы.  Их  военные  силы  состояли  из   тяжеловооружённых  драгун,  оснащённых  бронёй  из  стали;  крупнокалиберными,  заряжающимися  с  дула   аркебузами,  а  также  из  микелет (милиция), вооружённых  пиками  и  блестящими  саблями.  Несмотря  на  то,  что  на  наш  современный  взгляд  они  выглядели  несколько  комично, они  были  оснащены  и  предназначены  для    ведения  европейских  войн  с  аналогично  оснащёнными  европейскими   солатами.  В  открытом  сражении  они  были   смертоносными   военными подразделениями.
Но  индейцы не  сражались  подобным  образом, по  крайней  мере,  по  своей  воле. Они  не  продвигались  полковым  строем  в  открытом  поле.  Они  никогда  не  атаковали в  лоб и  рассеивались,  и  исчезали  всякий  раз,  когда  добивались  своего.  Они  никогда  не  атаковали  вооружённый  форт.  Они  находили  удовольствие  в  неожиданном  нападении,  и  упорно  выжидали  для  этого  удобный  момент. Они  атаковали   и  сжигали  целые  деревни,  насилуя,  пытая  и  убивая  их  жителей,  оставляя  молодых  женщин  с  вываленными  внутренностями  и  сжигая  людей  заживо. Они  пронзали  младенцев  и  забирали  в  неволю  юных  мальчиков  и  девочек.  Затем  они  использовали  скорость  своих  испанских  мустангов,  чтобы  убраться  оттуда,  заставляя  тщательно  оснащённых  драгун   грузно  громыхать  за  ними.  Это  был   военный  метод,  позже  усовершенствованный  более  агрессивными  равнинными  племенами,  которые  стали  гораздо  лучшими  наездниками,  чем  апачи. На  протяжении  полувека  беспрерывного  рейдерства, когда  испанцы,  конечно,  уничтожили  положенную  им  порцию  апачей,  не  произошло  никаких  изменений  в  лучшую  сторону.  Поселения  по-прежнему  были  уязвимы  перед  индейской  атакой.
Но  затем  произошло  нечто  важное  и  удивительное.  Начиная  приблизительно  с  1706  года,  испанские  чиновники  из  Санта-Фе   стали замечать  разительные  перемены  в  поведении  своих  ненавистных  противников. Казалось, что  они   покидают  регион, как  правило,  в  южном  и  западном  направлении.  Рейдерство  фактически  прекратилось.  Как  будто  был  подписан  мирный  договор, но  к  нему  даже  и  предпосылок  не  было  никаких.  Испанские  военные  и  гражданские  власти  начали  догадываться, что  апачей  постигла  некая  катастрофа,  хотя  степень  её  протяжённости  была  не  понятна  ещё  долгие  годы. В  1719  году,  выступившая   из  Санта-Фе    в   северо-восточном  направлении  военная  экспедиция,  обнаружила, что   несколько  многочисленных  и  прежде  опасных  групп  апачей,-хикарийя, карлана  и  гуарталехо, - почти  полностью  покинули  свои  земли.
Что  же  произошло? Испанцы  не   совсем  понимали  суть   складывающихся  геополитических  реалий. Они  знали,  что  апачи  и  команчи  находятся  в  состоянии  войны  друг  с  другом. Но  они   затруднялись  различать   одних  индейцев  от  других, не  говоря  уже  о  том, чтобы  выяснить  глубину  противостояния  между   племенами, которые  сражались  за  сотни  квадратных  миль  земли  в  невидимых  битвах  с  неизвестными  результатами. Для  них  было  достаточно  того,  что   все  их  враги  куда-то  улетучились.
На  самом  деле,  то явление,  которое  они  пытались  распознать  издалека, составляло  полномасштабное  поражение  нации  апачи.  Происходили  фундаментальные  изменения.  Апачерия той  эпохи  была,  как  с  социальной  точки  зрения, так  и  с географической,  огромной  сущностью.  Она  включала  в  себя,  возможно,  с  пол-десятка  основных  групп,  и  простиралась  от  гор   Новой  Мексики  до  равнин  современного  Канзаса  и  Оклахомы, а  оттуда  на  юг  Техаса  до  реки  Нуэсес. Она  стала  производным  от  обширной  миграции   племён  атапасков, которая   исходила  с  1400-х  годов   из  Канады  вдоль  подножья  Скалистых  Гор  и  растекалась  дальше   на  восток  по  равнинам.  По  пути  эти  мигранты  уничтожали  и  ассимилировали других  охотников-собирателей. Хотя, скорее  всего,  это  были  попытки  не  полного  искоренения  противников, а   просто   стоял  вопрос   о  перемещении  апачей  на  новые  охотничьи  угодья. А  вот  команчи  уже  испытывали  глубокую  и   неумолимую  ненависть  к   апачам, и  то, что  они  творили, было  очень  похоже  на  кровную  месть. Так  или  иначе, но   теперь  команчи  находились  в  разгаре  собственной  миграции  на  юг,  и  апачи  стояли  у  них  на  пути. К  сожалению, почти  всё  насилие  в  этом  противостоянии  не  было  зафиксировано  в  истории.   Известно  то, что,  как  правило,  оно  имело  форму  налётов  на  деревни  атапасков, чья   привязанность  к  земледелию, - как  это  ни  парадоксально, являвшейся  высшей  формой  цивилизации, чем  команчская, - их  и  сгубила. Их   засеянные  поля   всегда  находились  на  одном  и  том  же  месте, а   полуоседлый  образ  жизни  означал, что  их  можно  было  выследить  и  вырезать. Полностью  кочевые  команчи  не  имели  таких  слабых  мест.  Очевидно, что   подробности  таких налётов  были  ужасными. Апачи,  которые  сражались  в  пешем  порядке,   становились  лёгкой  добычей  для  конных, грозных  команчей   в  их  набедренных  повязках  и  чёрной  военной  раскраске. Они  раскрашивались  в  чёрный цвет, потому  что  это  был  цвет  смерти, и   это  было  хорошим  дополнением  к   их  обычаю  сражаться  в  одних  набедренных   повязках.  Позже  они переняли  военные  головные  уборы, красочную  военную  раскраску  и  татуировки  у  других  племён, главным  образом,  с   северных  равнин. Но  в  те  годы  они  являли   собой   не  нуждающуюся  в   украшениях,  стихийную   военную   машину  уменьшенной  модели.  Пленных, кроме  детей,  брали  редко. Деревни  подвергались  систематическому  уничтожению  и  сожжению. Пытки  выживших  людей являлись  нормой, - как  это  было  везде  на  равнинах.
 Испанцы  видели  это  фрагментами. В  1723  году  они  записали  кровавую  атаку  на  ранчерию   хикарийя.  В  1724  году  команчи  провели  налёт  настолько  жестокий  и  эффективный, что  по  его  завершении  увели  в  неволю  половину  женщин  и  убили   почти  всех остальных  жителей. В  живых  остались  всего  69 членов  этой  группы. Вскоре  хикарийя   взмолились  об  испанской  защите, - и  они  её  получили. Другие  апачи, включая  мескалеро, тоже   отступали  в  западном  направлении  под  натиском  команчей. В  1724  году, согласно   утверждению  Доминго  Кабельо, губернатора  Техаса, апачи  липан  были  изгнаны  с  равнин  по  окончанию  кровавой  девятидневной  битвы  в  месте, которое  испанцы  называли  Эль-Гран-Кьерро-де-ла-Фьерро    (Большая   Железная  Гора), вблизи  реки  Вичита, что  на   юго-западе  современной  Оклахомы. К  концу  1720-х  годов   дикость   нападений  на  апачей  стала  настолько  чрезвычайной, и  настолько  повсеместно  распространённой, что    некоторые   из  них  даже  пытались   спасаться  в  испанском  пуэбло  Пекос, недалеко  от  Санта-Фе.  Команчским  ответом  стала  атака  этого  пуэбло. Испанцы  и  в  самом  деле  пытались   спасти  бегущих  апачей:  политика, в  которой  они  преследовали  собственные  интересы. В  1726  году  они  предоставили  племени  земли  возле  Таоса, надеясь, что это  послужит  барьером  от  команчей. В  1733  году для  апачей хикарийя   была  основана  миссия  возле   реки  Тампас.  Вся  деятельность  несла  арьергардный  характер. В  1748  году перемещение  апачей  завершилось. Хикарийя    были  полностью  изгнаны   со своей  родины, как  и  другие  группы, занимавшие  бизоньи  равнины  на  западе  Техаса, на  западе  современных  штатов  Канзас  и  Оклахома,  и  на  востоке  Колорадо. Апачи  даже  сбежали  из-под  защиты  миссии  в  Таосе. Почти  все  их  группы  к  этому  времени  были  изгнаны  с  южных  равнин, и  все   зарегистрированные  испанцами  группы  переместились  на  юго-запад , который  отныне  становился  их  новой  родиной:  пустыни  и  месы   Аризоны  и   Новой  Мексики, и  мексиканских  пограничных  земель.В  их  число  входили  чирикауа, - племя  Джеронимо  и  Кочиса, двух  вождей   во  второй  половине  19   века,  ставших  знаменитыми  из-за  их  борьбы  за  эти  отдалённые  земли.Те  апачские  группы, которые  не  ушли  на  запад, включая  липан, осели  в   абсолютно  сухой, покрытой  кустарниками  области  между  Техасом  и   рекой  Пекос.  Много  апачских  групп  просто  исчезли, включая  равнинных  жильцов  фараон, карлана  и  палома.
 К  1760  году  команчи  загнали  апачей  в  Мексику  за  Рио-Гранде.  Но  не  только  апачи  стали  их  жертвами. По  мере  продвижения  команчей  на   юг  через  реку  Арканзас, повышалось  и  оттачивалось  их  потрясающее  искусство  в  обращении  с  лошадьми,  и  быстро  прогрессировала   их  тактика  конного  боя.  Кроме  этого, они  обнаружили   нечто  новое  в  самих  себе:  их  военные  отряда  могли  покрывать  огромные  расстояния,  пользуясь  лишь естественными  ориентирами. Они  могли  это   делать  даже  ночью. И  в  этом  они  тоже  превзошли  кого-либо  ещё. Перед  отбытием, военный  отряд получал  инсруктаж  по  навигации  от  старейшин, рисовавших  на  песке  карты, в  которых  были  указаны  холмы, долины,  изолированные  водные   источники, реки  и  стремнины. Был  расписан каждый  день  перехода, и  новички  должны  были  запечатлеть  всё  это  в  своей  памяти. Додж  сообщал, что  одна  такая  группа  налётчиков, в  которой  не  были  ни  одного  воина  старше  девятнадцати  лет  и  никто  из  них  никогда  не  был  в  Мексике, оказалась  в  состоянии  пропутешествовать  от  Брэди-Крик,   возле   Сан-Анжело, Техас, до  Монтеррея  в  Мексике, находящемся  оттуда   примерно  в  350  милях, не  совершив  при  этом  ни  одного  неправильного  поворота  и  имея  для  этого  лишь  ту инструкцию,  что  они  получили  в  своём  лагере. Возведя  своё  военное  мастерство  практически  в  абсолют, различные  группы  команчей  могли  отправлять  свои  рейдовые  отряды   в  любое  время  и  во  всех  направлениях  на   равнинах  и  пустошах. Они  атаковали  пауни  в  Канзасе,  ютов   на  востоке  Колорадо  и  на  востоке   Новой  Мексики, осейджей  в  Оклахоме, черноногих  в  Вайоминге, кайова и  кайова-апачи  в  Канзасе  и  Колорадо, тонкава  в  Техасе.  К  1750  году  всего  несколько  племён  осмеливались  вступить  на  южные  равнины  без  разрешения  команчей.  Мощные  северные  племена,  включая  шайенов ,  застряли  к  северу  от  реки  Арканзас   (эту  границу  шайены  вместе  со  своими союзниками  арапахо  свирепо  оспаривали  у  команчей  в  конце  1830-х  годов). Команчи  всегда  разбавляли  свои  жёсткие  военные  действия  дипломатией.  Ключевое  мирный  договор  они  заключили  в  1790  году  с  кайова, и,  тем  самым,   приобрели  мощного  союзника,  с  которым   поделились  своими  охотничьими  угодьями. Мир  с   вичитами открыл  перед  ними  огромные  торговые  возможности  в  отношениях с  французами  в  Луизиане.  Было  несколько  племён, такие, например, как  вако  и  тавакони  в  центральном  Техасе, которым   удавалось  просто  сосуществовать  с  команчами  в  гармонии, ни  при каких  обстоятельствах  не  совершая  протих  них  военных  действий.      Наконец, имелись  такие  племена, как  тонкава, апачи  и  юта, которые   казались  бессмертными. Были  и раньше подобные  мускульные  перемещения  в  Северной  Америке, -  все  знают  о   могущественной  лиге  ирокезов, неумолимо  продвигавшейся  на  запад  в  17  веке, при  этом  уничтожая  племена  гуронов  и   эри, и  выдавливая  перед  собой  алгонкинские  племена  в  долину  реки  Огайо.
 Размеры  этой  экспансии  никому  не  были  понятны  в   середине  и  конце  18  века  (столетие  спустя  это  было  ещё  не   до  конца  выяснено).  Испанцы, практически  единственные  хроникёры  нации  команчи  до  девятнадцатого  века, как  правило,  видели   последствия  нашествия,  и  до  поры  до  времени    просто  не  в  состоянии   были  толком  распознать  военные  силы  на  севере  своих  провинций. Но  к  1750  году, команчи, с  военной  и  политической  точек  зрения  стали  настоящей  единой  нацией, имеющей  поразительно  чёткие  границы, которые  они  патрулировали  и  безжалостно  пресекали  попытки  её  нарушения. Они    совершали  такие  действия  с  крайней  степенью  насилия, и  это  насилие  необратимо  изменило  их  культуру. В  течение  следующих  десятилетий  команчи  никогда  не  удовлетворялись  только  охотой  на  бизонов. Они  быстро  прогрессировали, превратившись, подобно  древним  спартанцам, в  общество, все  свои  помыслы  направлявшее  на  войну, и  теперь  статус  в  племени  измерялся  только  воинским  мастерством, которое, в  свою очередь, измерялось  в  скальпах, пленниках  и  захваченных  лошадях. То,   как  испанцы  воспринимали  характер  команчей, было   чётко подытожено  в следующем  сообщении    бригадира  Педро  де  Ривера  Вильялона  от  1726  года, после  его  инспекционной  поездки   по  северным  провинциям  Новой  Испании: «Каждый  год,в  определённое  время, в  эту  провинцию  вторгаются  очень  варварские  и  воинственные  индейцы. Их  зовут  команчи. Они  никогда  не  насчитывали   больше  1500  человек. Их  происхождение  неизвестно,  и  они   скитаются  только  для  того, чтобы  вести  военные  действия  против  всех наций. По  завершении   торговли  в  определённом  месте, которая  включает  здесь   продажу  дублёных  кож, бизоньих  шкур  и  захваченных  ими  молодых  индейских  пленников (более  взрослых  и  пожилых  они  убивают), они  уезжают и  продолжают   свои  блуждания  до  другого  времени».
 В  таком  ключе   функционировала  Команчерия,   которая  с  давних  пор была  известна  испанцам, как  Апачерия.    Громко  возвестив  о  себе,  команчи  в  пределах  нескольких  десятилетий  стали  главным  врагом  испанского  режима  в   Новой  Мексике  и  Техасе  (апачи  продолжали  создавать  проблемы  в  пограничных  областях, но  они  больше  никогда  не  являлись  главной  угрозой). Отношения  с  ними  было  гораздо  сложнее  выстраивать, чем  с  апачами.   Испанцы   первыми  признали  наличие  так  называемого «барьера  команчи», но,  вместе  с  тем,  они  признавали  и  его  полезность  для  них. Испанцы  ещё  не оставили  свои напыщенные  территориальные  амбиции  и   очень  боялись  французского  расширения  на  запад  из  Луизианы,  а  также  неумолимого  продвижения  в  том  же  направлении  английских  поселений.
В  этом  плане, страна  команчей,  вбиравшая  в  себя  огромное  пространство  американских  равнин, была  более  ценной   для  испанцев,  чем  все  их   территории,  вместе  взятые,  к  северу  от  Рио-Гранде. Подобно  тому, как  команчи  являли  собой  очевидное  непреодолимое  препятствие   для  испанской  экспансии,  так  и  французы  с  англичанами  не  испытывали  желания  его  преодолевать. Французы   здесь  применили  абсолютно  другую  колониальную  политику, избегавшую  прямого   завоевания  в  пользу  расширения  коммерческого  влияния, продвижение  своего  союзнического  авторитета   и  расчётливой  дипломатии,  которая  влекла  за  собой  не  только  продажу  вооружений, но  и  других  крайне  ценных  ресурсов, что  осуществлялось  при  помощи  поддерживаемых  властью  маклерами (коммерсанты),  часто  очень  эффективно.  В  1720  году  французы  находились  за  кулисами  резни,  которую   пауни  устроили  испанцам, при  этом  ни  один   француз  не  разрядил  своего  оружия. Они  буквально  жаждали  открытия  новых  рынков  для  своих  торговых  предприятий  за  пределами  Луизианы,  и  поэтому  их  маклеры  в  начале  1718  года  начали  продвигаться   вдоль   Ред-Ривер    на  запад. И  тут  они  совершили  оплошность, вооружив  апачей  и  хумано, - врагов  команчей  - и, по  сути,  они  полностью  просчитались  в  своих  раскладах.   Следовательно,  они  стали  нежелательными  гостями  на  землях  команчей. Более  того, это   был  конец   французских  интриг  в  Техасе. Английские  поселения  добрались  до  Техаса   в  начале  1820-х, но   и  им  понадобилось  полвека, чтобы  преодолеть  команчский  барьер.
Ещё  одним  новым  компонентом  отношений  команчей  с  окружающими  их  народами, стала  торговля.  В  дополнении  к  своему  военному  мастерству,  команчи  были  великими  коммерсантами  и  торговцами.  У  них  было  гораздо  больше, чем   у  любого  другого  племени  на  равнинах,  драгоценного  сырья  в  виде  лошадей, шкур, мяса  и  пленников. Обмен  и  продажа  довольно  долго  проходили  в  неофициальном  порядке, но   это  со  временем  стало иметь  настолько  важное  значение, что  в  1748  году  племя  было   официально  допущено  на  ярмарку  в  Таосе. Тем  не  менее, существование  торговых  связей  не  означало  завершение  военного  противостояния. В  1720-х  годах   началось  наращивание   военных  действий  между  команчами  и  испанцами   действий.  Характер  их  оставался  прежним, что  и  с  апачами: постоянные  рейды  с  последующими  испанскими  карательными  экспедициями. Такие  кампании  часто   просто   блуждали,  особенно  когда  заходили  далеко  на  восток, слишком    углубляясь  в  собственно  Команчерию, а  значит,  в  непроторенные, безлесные  высокие  равнины. Некоторые  из  таких  экспедиций  пропадали  без  вести. В  ряде  случаев  команчи  угоняли  лошадей, оставляя  людей  умирать  от  жажды  и  голода. В  основном  карательные  походы  завершались  тем, что  солдаты,  выехав  из  пресидио, убивали  первых  попавшихся  индейцев  и  ехали  домой.  Часто  они  не  могли   отличить  одно  племя  от  другого, а  в  большинстве  таких  случаев  и  не  хотели. Испанцы  задокументировали  много   атак, включая  налёт  1720  года, когда  команчи  увели  полторы  тысячи  лошадей. В  1746  году   самое  масштабное  нападение  произошло  на  Таос; в  1747  на   Абикьюи; в  1748  году, в  сравнительно   крупном  пуэбло  Пекос  они  убили  150  человек. Крупные  контррейды  против  них  были  проведены  в  1716, 1717, 1719, 1723, 1726  и  1742  годах. Не  все  из  них   закончились  неудачно.В  1751  году, после  того, как  триста  конных  команчей  атаковали  пуэбло  Калистео  в   Новой  Мексике, губернатор  провинции  Велес  Качупин  послал  вдогонку  индейцам  солдат, которые   преследовали  их  в  долину   реки  Арканзас, возможно,  даже  в  сегодняшний    штат  Канзас.  Солдаты   нагнали  команчей  в  лесу  и  подожгли  его,  убивая  затем  101  из  них, а  остальных  взяли  в  плен  (очевидно, что  испанские  чиновники  преувеличивали  количество индейских  потерь,  так  как  практически  не  было  никаких  изменений  в  рейдовой  деятельности  команчей, ни  просьб  о  мире,  как  обычного  явления  для  индейцев,  когда  они  несли  тяжелые  потери – примечание  переводчика).  Техас, другая  испанская  провинция, которая  подвергалась  команчским  нападениям,   начиная  с  1750-х  годов, пыталась  действовать  в  таком  же  стиле, но  и   здесь  успехи  были  крайне  редки. Индейские  налёты  продолжались,  экспедиции  против  них  тоже. Команчи  становились  всё  более  мощными. Одним  из  показателей  их  возросшей  силы   стала  испанская  экспедиция   того  же  столетия, выступившая  из   Санта-Фе    в  направлении   Сан-Антонио. Она  пересекла  границу  Техаса,  погрузилась  глубоко  в  Мексику  и  затем  вновь повернула  на  север.   Вывод:  испанцы  не  осмеливались  пересекать  Команчерию,  даже  в  военных  кампаниях. В  своих  переходах  войска  обходили  земли  команчей,  как  будто  они  являлись  суверенным  государством. Такое  положение  дел   так  никогда  и  не  изменилось.  Когда  Испания  в  1821  году, наконец,  уступила  Мексике  свои  владения  в  Северной  Америке,команчи  прочно  владели   огромными  пространствами, которые  назывались  - Команчерия.
Испанцы   допустили  много ошибок  в  управлении  своими северными  провинциями. Они  совершали  их  с  метрономической    последовательностью  на  протяжении  всего  колониального  периода, охватившего  два  века. Хотя   они  и  не  были  всегда  жестокими  и  некомпетентными, они  являлись  таковыми  достаточно  времени, чтобы   получить  большие  проблемы, и  при  этом  они  неизменно применяли   беспомощный   европейский  стиль  военной  и  гражданской  бюрократии   в  действиях  на  дикой  земле  мес  и  бесконечных  горизонтов. Все  их  замыслы по  своему  северному  расширению   представляли  собой  опрометчиво  поспешный  и  безрассудно  оптимистичный  прыжок  в  земли, в  которых  доминировали  культурно  примитивные, конные  и   безнадёжно  враждебные  индейцы, следовательно,  были  в  корне  неверными. В  эту  эпоху   гибельных   просчётов,  величайший из  них произошёл  в  1758  году. Это  случилось   у  прекрасного  изгиба, содержащей  много  известняка  реки, текущей  посреди   лугов  с  дикой  флорой,  в   холмистой  области  Техаса,  расположенной   приблизительно  в  120  милях  северо-западнее  Сан-Антонио.  Это  было  ужасное, определяющее  событие  эпохи, ставшее  известным, как  резня  Сан-Саба. Эта  резня  последовательно  втянула    Испанию  в  колоссальное  военное  поражение  в  Новом Свете. И  то, и другое, было  делом  рук  команчей.  Было  много  причин  происшедшему, и  много  испанских  чиновников  сыграли  в  этом  свою  роль, но   тем  человеком,на  которого  история  возложила  всю  ответственность, стал   офицер  по  имени  дон  Диего  Ортис  де  Парилья.  То, что  он  оказался  фатально  невезучим  и  незаслуживающим  в  значительной  части   того, что  произошло,  не  оправдывает   его.  История  Парильи   чётко  показывает,  как   приведённые  в  боевую  готовность  команчи  терзали  Новую  Испанию в  середине  18  века.  Рассказ  начинается  в  1749  году.  В  этот  год  несколько  групп  апачей,  включая  многочисленных  липан,  прибыли  в   Сан-Антонио, чтобы  подписать  мирный  договор. Они  торжественно   провозгласили  частично ошарашенным  падре   их   желание  начать  жить   при  миссии  и  становиться  смирёнными, связанными  обязательствами,   поданными   испанского  короля.  Это  была  чудесная, потрясающая  новость. Эти  люди  являлись  беспощадными  убийцами, которые   проводили  яростные  налёты  на  поселения  Техаса  с  тех  пор, как  в  1718  году  был  основан  Сан-Антонио,  применяя  при  этом  творческий  подход   в  пытках, нанесении  увечий  и  потрошении  испанских  подданых. Они   оказались  искренними  в  своих  побуждениях. Следующие  несколько  лет  они   продолжали  сближаться   с   «коричневыми   рясами» на  основе  всё  той  же  глубокой  и  захватывающей  идеи:  они  желают  мира, собственную  миссию  и  пресидио, а  также  они  желают, чтобы  всё  это  было  построено  на  их  новой  родине  в  районе реки  Сан-Саба,  недалеко  от  современного  города  Менард,Техас.  Идея  пустила  корни.  Несмотря  на  то,  что  солдаты  и  поселенцы  района   имели  подозрения  насчёт  мотивов  апачей,  священники были  вне  себя  от  счастливого  случая,  выпавшего  на  их  долю,  и   решительно  поддержали  эти   позывы.  Все  были  согласны  в  том,  что  мир  с  апачами  весьма  желателен.  Но,  всё  же,  их  преобразование  в  католичество   являлось утопической  мечтой.  Никогда, ни  одна  миссия  не  была  до  этого  успешно  внедрена  в  среду  апачей.  Успешность такого  насаждения  складывалась  из  сдвоенных  имперских  убийственных  компонентов:  необычайного духовного  перерождения   и  нецерковного   наглядного  подтверждения  прочности  испанской  колониальной  политики  на  севере.
Несмотря  на  значительные  споры  вокруг  идеи, она  медленно  перемещалась  через  поля  политических  и  религиозных  барьеров  Новой  Испании  18   века. В  1753  и  1755  годах  на  земли  апачей  высылались  разведывательные  экспедиции.  Были  задействованы  политические  методы;  выражен  скептицизм  в  отношении  сравнительно    угрюмых  и   враждебных  апачей,  которые  приходили  лишь  по  случаю, и  то, всегда  при  этом   просили  подарков.  Ещё  колебавшиеся  гражданские  власти   хоть  и  медленно,  но  сдались,  частично  из-за  того, что услышали  рассказы  от  изыскателей  о  невероятных  залежах  золота  и  серебра  в  их холмистой  стране. Они  до  сих  пор  были  не  разработаны   из-за  враждебности  индейцев.  Священники  особо  упирали  на  то, что  без   основания  миссий  среди  апачей,  хитрые  и  коварные  французы  будут   продвигать  свои  интересы  в  Техасе,  а  их  уловки  всегда  до  этого срабатывали.  К  1756  году  идея  нашла  себе  богатого  покровителя  из  Мексики  по  имени  Педро  Ромеро  де  Террерос, предложившего  оплачивать  все  издержки  миссий  для  апачей  в  течение  трёх  лет.  Но  у  него были  свои  условия: миссии  в  стране  апачей  должны  управляться  его  двоюродным  братом, к  себе  располагающим  и  безгранично  оптимистичным    падре  Алонсо   де  Хиральдо  Терреросом. С  контрактами  Террероса  в   руке  и  с  видением  в  своей  голове  золотых  рудников  и  послушно  танцующих  апачей,  вице-король  утвердил   проект.  Наблюдать  за  всем  был  назначен  полковник   Парилья.   По  мнению  любого,  он  однозначно  подходил  для  этой  работы, - служака, имеющий  значительно  больше  опыта  и  знаний  о границе, чем  большинство  новичков  и  надушенных  дворян,  на  протяжении  многих  лет  направляемых  из  Испании  наблюдать  за  индейцами. Парилья  был  очень  способным  человеком.   В  то  время, когда  он  был  губернатором  Соноры  и  Коауилы,  он  провёл  успешные  кампании  против  апачей  хила  на  западе   Новой  Мексики. Он  понимал   сложившееся  положение  вещей  на  границе   и  не  имел  ложных  представлений   в  отношении  индейского  стиля  ведения  войны. То, что  такой  человек  как  Парилья  был  поставлен  во  главе  задачи,  говорило  о  степени  её  значительности. Ещё  одной  характерной  особенностью  было  то,  что  Парилья  должен  был  докладывать  не  губернаторам  Техаса  и   Новой  Мексики, а  напрямую  вице-королю  в  городе  Мехико. И  он  сразу  выказал  свою  компетентность  тем,  что  начал  лично  надзирать  за  строительством  миссии  и  пресидио,  и  организовал  перевозку   1400  голов  крупнорогатого  скота,700  голов  овец,  а  также  посадку  сельскохозяйственных  культур  и   перемещение   некоторого    количества  индейцев  тласкателка   из   северной  Мексики, чтобы  они  помогли  в  желанном  видоизменении  апачей.
 С  другой  стороны,  Парилья  испытывал, в  целом,  глубокий  скептицизм  в  отношении   предприятия.  Шло  время,  и  это  его  чувство   становилось  более  глубоким.  Ещё  до  того,  как  он   выехал   по  направлению  к  Сан-Сабе, он  написал  вице-королю,  что  считает  апачей  такими  же вероломными,  как  и  прежде,  и  что  они   выказали  немного  признаков   в  отношении  того, что  собираются  выполнять  свои  обещания. Он  не  успокоился  даже  тогда, когда   некоторое  количество  липан  прибыло  в  Сан-Антонио,   чтобы  подтвердить    их  желание  становиться  лояльными  подданными  короля,  и  как  всегда  они попросили  щедрых  подарков, куда  входили:   рогатый  скот, лошади, фасоль, соль, сахар, табак, шляпы,  одеяла, уздечки, чайники, ленты  и  бисер. Основная  часть  индейцев  держалась  в  это  время  в  стороне.  Но  накануне  собственно  переезда  в  миссию, когда,  казалось  бы,  они  должны   были   замереть  в  радостном  ожидании  синхронно  происходящих  преобразования  в  христианство  и    взятия   на  себя  обязательств  в  верности  испанскому  королю, никого  из  них  нельзя  было  найти.  Парилья  тянул   как  только  мог  с  перемещением, но  в  итоге  ему  пришлось  уступить  давлению  со  стороны  кипучего  падре  Террероса.  Затем  он  попытался  отстраниться   в  деле  строительства  миссии,  но  опять   поддался  политическому   нажиму.  18  апреля   1754  года   четыре  священника   прибыли  на  службу  в  миссию,  расположенную  на  южном  берегу  реки  Сан-Саба.  За  рекой,  в  нескольких  милях  от  миссии, в   укрепленном  и  обнесенном  палисадом  пресидио,  расположился  военный  гарнизон  из  сотни  солдат. Наконец,  все  обустроились, но  одна  проблема  была  не  решена,- поблизости  не  было  никаких  апачей. Один  из  падре  был  отправлен  в  пустошь, чтобы  созвать  их, но  опять   никого  не  нашёл. Затем, в  июне, творец  одарил  надеждой,   которая   сверхъественным  способом,   наконец,  снизошла  с  небес.   В  этом  месяце  они  обнаружили, что  3000  индейцев  расположились  лагерем  возле  миссии. Это  было  даже  больше  того,  о  чём  они  могли  бы  мечтать. Но  когда  миссионеры   уже  были  готовы  великодушно  приветствовать  своих  новых  адептов, они  узнали  истинную  причину  сборища: ежегодная  охота  на  бизонов. Также эти  индейцы  сказали, что  собираются  сражаться  с  другими  индейцами  на севере, но   ни  единым  словом  не  было  упомянуто  поселение  в  миссии. Вскоре  индейцы  и  вовсе  исчезли. Парилья, теперь   полностью  уверенный  в  том, что  он  был  прав, пишет  вице-королю: «Ваше    Превосходительство   должны   понять, что  формирование  миссий  для   нации  язычников  апачей  является  трудным  предприятием, и  должны   увидеть, что  благоприятные  отчёты, которые  отправляются  из  этого  генерал-капитанства, являются   прямым   следствием   заблуждений,  характерных   для  миссионеров  и  жителей  провинции  Техас  в  каждом  случае, касающегося  их». А  тем  временем, трое  из  четырёх  священников   лишились  веры  в  это  предприятие  и  уехали, оставив  падре  Террерроса  в  одиночестве. «Мы  не  видим  ни  одной  причины», - писал  один  из  них  недовольно, - «почему  мы  должны   оставаться  в  этом  деле, которое   считаем  непродуманным  и  изначально  лишённым  обоснованности. Узнав  в  полной  мере  пожелания  индейцев, мы  не  увидели  ни  одного  дружелюбного  мотива, а  лишь  надежды  на  получение  подарков». Парилья  пытался  вовсе   закрыть  проект  миссии,предложив  переместить  пресидио  на  север для  защиты  шахт, но  безуспешно. Несмотря  на  разочарование  и  нервное  расстройство   от  отказа  в  основании  форпоста  далеко  от  границы, он  должен  был  выполнять    распоряжение  вице-короля.  Но  для  того  и  другого  время  уже  ушло. В  конце  года прибыли несколько  групп  апачей, которые  сказали  падре, что  большая  захватническая  армия   «нортеньос» (северяне, апачи   так  называли  команчей, потому  что  они  всегда  приходили  с  севера)  выступила, чтобы  сражаться  с  ними.  Отряд  был  очень  большой,  и  апачи  считали, что  испанцы  не  смогут  их  защитить.  Поскольку  Парилье  показалось, что   это  сообщение  надуманное, как  и  всё,  о  чём  говорят  апачи,  те  поклялись, что  на  этот  раз  они  сказали  правду. Это  была  та  самая  правда, которая  выявила  реальную  причину  «странного  поведения»   апачей  с  момента  их  предложения  основать  для  них  миссию. Парилья  подозревал, что   на  самом  деле  это  предложение  несёт   в   себе   подвох. Липаны  и  другие  группы  апачей  не  имели  абсолютно  никаких  намерений  превращаться  в  христиан. Но  Парилья, как  и  любой  другой  испанский  чиновник,  не  понимал  причину  обмана,  следовательно, он  понятия  не  имел  о  глубине   вероломства, совершённого  в  отношении    себя. На  самом  деле, пока   падре  готовил  свои   блестящие  священные  сосуды, империя  команчей - область   более  обширная, чем  любой  испанец  той  эпохи мог  об  этом  догадываться - стояла  уже  у  них  на  пороге.  Испанцев  ловко  заманили  далеко  за  пределы  фактической  территории  апачей. Область  реки  Сан-Саба    вовсе  не  была  их  родиной. Она  входила,  как  раз,  в  Команчерию,  следовательно,  постройка  здесь  пресидио  означала  объявление  войны. Это   соответствовало  тому,  что  на  самом  деле  хотели  апачи:   уничтожение  своего  страшного  врага, или, по  крайне  мере,  остановка  его  неослабевающего  натиска  на  юг.
План  был,  конечно,  превосходный, но  он  не  сработал.  Весна  1758 года  принесла  холодные  дожди  и  обильный  расцвет  полевых  цветов   в  области  Сан-Саба.   Как  апачи  и  ожидали,  появились    команчи, едущие  тяжёлой  поступью  под  полной  луной  (настолько  много  рейдов  в  Техасе  совершалось  под  сиянием  лунного  света, что  в  Техасе, полная,  яркая,  весенняя  или  летняя  луна  называлась  - Луна  Команчей).   Утром, 2   марта, священники  в  миссии  обратили  своё  внимание  на  то, что  апачи  вдруг  исчезли.  Вскоре  из-за  стен    раздались  пронзительные  вопли. Оказалось,  что  группа  конных  индейцев   увела  все  шестьдесят  две  лошади,  принадлежащие    миссии. Полагая,  что  это  были  обыкновенные  лошадиные  воры,  Парилья  посылает  им  вдогонку  пятнадцать  солдат. Но  те  быстро  увидели,  что  проблема  намного  более  значительная,   и  в   ужасе   прискакали  обратно. Они  сказали,  что  холмы  вокруг    буквально  кишат  врагами. Тогда  Парилья  лично   отправился  в  миссию,  где  три  священника,  некоторое  количество  индейцев  и  слуг,  находились  под  защитой  всего  пяти  солдат,  чтобы  сказать  падре  Терреросу, что   он  должен  ехать  в  пресидио, где  шансов  выжить  больше. Но  тот  отказался, сказав, что  индейцы  никогда  не  навредят  ему. Как  же  он  был  неправ . Утром,  16  марта  1758  года, месса  была  прервана  шумом  от  выкриков  индейцев. Когда  падре  поднялся  на  парапет,  то  увидел  зрелище,  от  которого  у   него  отвисла  челюсть. Вокруг  миссии  собралось  около  двух  тысяч  воинов - сильно   раскрашенных  чёрными  и  пурпурными  красками   равнинных  индейцев  в  полных  боевых  убранствах. В  большинстве  своём  это  были  команчи.  Но,  как  и  во  многих  других  их  налётах,  имелись  также  всадники других  племен, в  данном  случае  вичиты, с  которыми   команчи  недавно заключили  мир  (позже  такими  всадниками  становились  кайова, но  и  в  том, и  в  другом  случае, как  правило,  верховодили   команчи). Их  вооружение  составляли  луки, копья  и  мушкеты. Какое-то  непродолжительное  время  они  делали  вид, что  являются  дружественными  и  пришли, чтобы  предложить   своё  верноподданичество  испанцам. Рослый, невозмутимый  вождь  команчей  даже  принял  дары, но  при  этом  его  вид  был   таким  презрительным, как  будто  дарители  не  достойны  его  внимания. Затем  начались  убийства  и  мародёрство. Первым  умер  падре  Террерос, когда  в  него  выстрелили  из  мушкета.  За  ним  последовал  солдат, охранявший  его.  Потом  и  других   умертвили, - одних   застрелили,  других  перекололи  копьями. Конные  индейцы  подожгли  строения  миссии. Мёртвые  священники  были  раздеты  донага  и  их  тела  были  изуродованы. Один  из  них, падре   Сан  Эстебан, был  обезглавлен.  Пока  одни  нападавшие  калечили  тела,  другие занимались  грабежом  богатых  амбаров, резали  скот  и  создавали  всеобщий  хаос.  Когда  Парилья  услышал звуки  нападения   из   пресидио  - с  расстояния  в  две  мили от  миссии - он послал  туда  в  качестве  подкрепления  девять  солдат.  Имея  свыше  трех  сотен  людей  в  пресидио, в  основном  женщин  и  детей (семьи  солдат), он  не  решился  послать  больше. Эти  солдаты  не  достигли  миссии. Вскоре   их  атаковали, - и  одни из  них  получили  пулевые  ранения,  а   других   ранили  пиками.  Двое  из  них  умерли,   а  остальных   поплелись,  раненые  и  шокированные,  обратно  в  пресидио. Это  была  последняя  попытка  оказать  помощь,  предпринятая  Парильей.  Падре, решившие  остаться  в  миссии  вопреки  его  доводам, сами  избрали  свою  участь.  Из  жителей  миссии   выжили немногие,  укрывшись   в  одном  строении,  которого  не  коснулся   огонь. Тем  временем,  индейцы  продолжали  свою  трёхдневную  оргию, которая  подпитывалась провизией  из  миссии,  пока  солдаты   в  страхе  и  беспомощности  сидели  за  высокими  палисадами  пресидио,  которые  индейцы  и  не  собирались   атаковать.  На  четвёртый  день,  Парилья,  наконец,   счёл  безопасным  выйти  и  оценить  нанесённый  ущерб. Ему  открылась  сцена  тотального  разрушения.  Миссия  почти  полностью  была  уничтожена.  Десять  человек,  включая  трёх  священников,  были  убиты.
Всю  северную  границу  Новой  Испании  охватила  паника,  вызванная  до  этого  немыслимым  понятием, что  испанские  пресидио  и  миссии  оказывается  очень  уязвимо   перед  лицом  команчской  атаки.  Особенно  это   потрясло  жителей  Сан-Антонио,   которые   верили, что   теперь  настала  очередь  столицы  провинции,  и  поэтому   они  быстро  забаррикадировали  все  ходы  и  выходы,  несмотря  на  то,  что  провизии  в  городе  оставалось  всего  на  неделю. Они  настолько  были  напуганы,  что  бросили  за  пределами  города  весь  принадлежащий  им  скот  -примерно  две  тысячи  голов - и  не  нашлось  ни  одного  смелого,   согласившегося   бы  его  охранять. В  других  поселениях   происходило  аналогичное,  и  это  в  лучшем  случае.  После  резни,  Парилья  попросил   срочных  подкреплений  из  других   пресидий, но  напрасно.Тогда  он  стал  жаловаться  вице-королю, и  тот  разослал  приказы  по  испанским  пресидиям  в  Мексике.Тоже  безрезультатно.  Целых  три   комплекта   распоряжений  от  вице-короля   не  оказали,   или  почти  не  оказали, никакого  влияния. Парилья  получил   немного солдат, но  к  тому  времени  захватчики  уже  были  далеко.
Новости  о  нападении  на  миссию  Сан-Саба,  а  также  об  убийстве  и  уродовании   тел, быстро  распространились  по  испанским  поселениям. Первая   реакция  в  основном  была  обусловлена  примитивным  страхом, который, однако,  быстро  сменился   холодной  яростью  и  желанием  кровавого  отмщения. Особенно  это  касалось  кабинета  вице-короля  в  городе  Мехико. Гарнизоны  в  Техасе, те, которые  отказались  посылать   солдат  для  усиления  войск  в  Сан-Сабу,    теперь  получили  не  требующие  возражений   приказы  поставить  мужчин  и  вооружения  для  карательной  экспедиции,  которую должен  был  лично  возглавить  Парилья. Вскоре было  набрано  подразделение  из  600  мужчин,  состоявшее   из  испанских  регулярных  солдат  и   индейских  союзников,  включая   134  коауилтекан  и  апачей.  Это  была  полностью  осознанная,  величайшая   экспедиция,  которую  могли  собрать  только  испанские  деньги  и  могущество.  Никогда  прежде  не  посылалось  так  много  людей  для  наказания  индейцев. В  августе  1759  года  войска  отправились  на  север  в  поисках  команчей.  Как  и  большинство  испанских офицеров  перед  ним, знавших,  что  им  нужно  делать, Парилья  не  стал  углубляться  в  земли  команчей  на  Великих  Равнинах, притом,   что  его  индейские  разведчики  уже  гарантировали  ему, что  они  находятся   в  Команчерии.   После  многодневного  марша,  он  обнаружил  индейский  лагерь. Это  были  тонкава.  Несмотря  на  то, что  Парилья  знал  это  почти наверняка, благодаря,  опять же,   его  индейским  разведчикам, он  сделал  то, что   делали   его  предшественники:  атаковал. Месть  есть  месть, а  индейцы, какая   разница,  всё  равно  индейцы.  Сообразуясь  с  этим правилом,  он  окружил   селение  тонкава  и   атаковал  его всеми   силами,   убивая  75    её  жителей  и   захватывая в  плен   150  женщин  и  детей, чтобы   при  возвращении  в  Сан-Антонио   подвергнуть  их «покорению»:  преобразованию  в  христианство  и  принудительной  ассимиляции.  Неизвестно, знал  ли  он, что  тонкава  являются  злейшими  врагами  команчей  (в  19  веке  как  раз  они  послужили   в  качестве  смертельного   средства,  которое  белые  солдаты  применили  в  отношении   команчей, главным  образом,  в  процессе выслеживания, но  на  тот  момент  тонкава  были  союзниками  команчей, и  в  этом  лагере  были   обнаружены  лошади  и  вещи,  принадлежавшие  ранее жителям  миссии  Сан-Саба – примечание  переводчика).   Армия, уничтожив  деревню,  двинулась  дальше  на  север.
В  октябре  1759  года  силы  Парильи  оказались  примерно  в  80  милях  северо-западнее  современного   Форт-Уорт,   возле  Ред-Ривер,   которая  обозначала  северную  границу  Техаса. Там,возле  сегодняшнего  города  Ринголд ,  он  столкнулся  с    другим  необыкновенных  размеров  скоплением  индейцев. Несмотря  на  то, что  испанцы   с их   обычной  параноидальностью  подозревали  французов  в  организации  нападения  индейцев  на  миссию  Сан-Саба,  нет  никаких  этому  доказательств.  Ну  а  эта   жуткая  группа, состоящая, благодаря  ситуативному  альянсу, из  нескольких  тысяч  команчей, вичита, осейджей, кэддо  с  Ред-Ривер   и  других  племён, скрылась  за  бруствером,  возведённым  на  пути   врага, вероятно,  при    участии  французов.   То, что команчи   являлись  доминирующей  силой  в  этой  части  равнин, не  означало,  что  они  не  могли  заключать  союзы   по  расчёту, особенно   в  то  время,  когда  апачи  и  испанцы   находили  общий  язык. Они  находились  в  состоянии  войны  с  осейджами, но  были  счастливы  сейчас  ехать  вместе  с  ними  против  Парильи.
То, что  произошло  потом,   вероятно,  являлось  упущённой  возможностью   для  совершения  одной  из  величайших  боен  в  истории  американского  запада, так  как  силы  Парильи  почти  сразу  бросились  наутёк. Испанские   солдаты   выполняли  его   команды, а  вот  остальные  оказались  абсолютно  несостоятельными. Большинство   их  словно  растаяло. В  итоге  отступление   перешло  в  панику, а  паника  в  стремительное  бегство. По  каким-то  причинам, может  из-за  того, что   им  было  достаточно  захвата  содержимого  фургонов  большой  испанской  армии, но  индейцы  не  преследовали    в  ужасе  бегущую  армию  Парильи. Благодаря  этому  его  силы  понесли  всего  несколько  потерь, что  было  неудобно  в   отношении   того, как  объяснить  этот  побег  своему  скептическому  начальству  в  Сан-Антонио, а  затем  в   Мехико. Это  было  сокрушительное  поражение,  наихудшее, если  брать  его  последствия, из  нанесенных  испанцам  в  Новом  Свете  в  ту  эпоху. Они   оставили всё,  что  имели,   команчам  и  их  союзникам,  и  были  унижены.  Больше  в  Техасе  не  посылалось  против  команчей  никаких  экспедиций, и   навсегда  были  оставлены  любые  попытки  по  основанию  миссий  во враждебной  стране.  Но  более  важным  было  то, что, как  индейцам,  так  и  испанцам, было  выгодно, что   в  день  сражения  всё  произошло  именно  так.  В  неясности  боевой  обстановки  в  целом,  это  был  недвусмысленный  консенсус.  Сражение   в  индейской  деревне  возле   Ред-Ривер   было  тем  толчком,  что  начал  перевешивать  баланс  мощности,  более  того,  с  него         начался   долговременный  период   насилия  как  против  Техаса, так  и  против  северной  Мексики.  В  течение  нескольких  лет  могущество  команчей  в  Техасе  стало  почти    абсолютным.  Несмотря  на  то, что   Испания  следующие  шестьдесят  лет   удерживала  там  ряд  миссий  и   пресидий, они  могли   заботиться  лишь  о  собственной  защите.   Парилья  был  отправлен  в  город   Мехико, чтобы  предстать  перед  военным  судом.  Там  он  лгал. Он  сказал, что  столкнулся  с   шестью  тысячами  индейцев  во  главе  с  французскими  офицерами, развевающими  французскими  флагами.  Суд  не  нашёл  ни  одного  подтверждения  присутствия  там  французов  с   оружием  в  руках  или  на  руководящих  позициях.  Парилья  был опозорен.
Лидеры  Новой  Испании  всегда  были  некомпетентны  в    их  трактовке  проблемы  команчей.   Было  несколько  губернаторов  и  генералов, которые  выказывали  себя  практичными  и  находчивыми  лидерами,  и  Испания  произвела  на  свет,  как  минимум,  одного  губернатора,  настоящего  гения, которому  удалось  сделать  то,  что  целых  два  столетия,  такие  же,  как  он  губернаторы,  и  десятки  более  поздних  политиков, индейских  агентов  и  американских  армий, сделать  не  могли:  заключить  настоящий  мир  с  команчами. Его  звали  дон  Хуан  Батиста  де  Анса. Он  был  губернатором  провинции   Новая  Мексика   с  1777  по  1787  годы,и,  возможно,   являлся  наиболее  гениальным  из  всех  людей, кто  когда-либо  сталкивался  с   проблемой  враждебных  индейцев.  Если  бы  техасцы  постреволюционного  времени,  или   федеральные  индейские  агенты   постмексиканской  войны,изучали   методы  Ансы, то  история  освоения  американского  запада,  вероятно,  сложилась  бы  иначе. Анса, закалённый  в  боях  истребитель  индейцев,который    уже  вкусил  успехов  на  границах  Калифорнии  и Соноры,унаследовал  в  Техасе  такую  же  неразрешимую   индейскую  проблему  с  которой  там  сталкивался  любой  другой следующий  губернатор,-  команчи   преобладали  почти  полностью;апачи  попрятались  в  глухих  местах,но   по-прежнему  представляли  собой  смертельную  опасность;  навахо  и  юта  доставляли  беспокойство  на  западе. Все  они  приносили  проблемы,но  наиболее  известным  индейским  предводителем  тех  лет  был  вождь  команчей  по  имени  Куэрно  Верде,или  Зелёный  Рог,лидер группы  котсотека,чей  отец  был  убит  в  сражении  с  испанцами  и  чья  месть   вошла  в  легенды. Анса  писал   главнокомандующему  внутренних  провинций  Новой  Испании,что  он  является   бичом  королевства, что  он  уничтожил  много  пуэбло,убивая  при  этом  сотни  людей  и  захватывая    сопоставимое  с  этим  количество  пленников,которых   он  впоследствии  хладнокровно   принёс  в  жертву.  Как  только  Анса  заступил  на  должность  губернатора, он  предложил   дерзкую  и   до  этого   вообще  невообразимую  стратегию   в  отношении  того,  чтобы  нанести  поражение  команчам: «Атаковать  их  в  собственной  стране  в  тот  момент, когда  они  атакуют   новомексиканцев». Испанцы  всегда  размышляли  с  позиции  защищающейся  стороны,  и  минимум,  на  что  они  были  способны, это  проведение  отдельных  карательных  экспедиций. Анса    агрессивно   нацелился  на   корневую  причину  всех  проблем.
15  августа  1779  года,  новый  губернатор  собрал  армию   численностью  в  600  человек, включая  259  индейцев,  и   выступил на  поиски  Куэрно  Верде. Чтобы  избежать  преждевременного  своего  обнаружения,  он  отправился  другим  маршрутом, более  гористым, чем   тот, которым  пользовались  все  предыдущие  испанские экспедиции,  пересекая  передовой  хребет  Скалистых  Гор  возле   Саут-Парк. Затем  он  повернул  на  север,  и   оттуда  на  восток, выходя  на  возвышенные  равнины   современного  восточного  Колорадо, где   наткнулся  на  индейский  лагерь.  Большинство  воинов  и  вождь  отсутствовали,  и  Анса  без  промедлений  атаковал. Индейцы  бежали. Испанцам  понадобилось  скакать  девять  миль, чтобы  догнать  их,  и  ещё  три  мили, чтобы  окончательно  подчинить. Они  убили  восемнадцать, предположительно,  старых  мужчин, мальчиков  и  женщин, и  захватили  34  детских  пленника. Также  они  забрали  все   пятьсот   индейских  лошадей. От  пленников  Анса  узнал,  что  Куэрно  Верде  находится  в   налете  в   Новой  Мексике,  но  скоро  возвратится  для  проведения большого  праздника  и  торжества. Анса  его  дождался  и  неожиданно  атаковал  прямо  на  тропе, - в  месте,  которое Колорадо  до  сих  пор  известно,   как Пик Гринхорн, - и  благодаря  блестяще  разработанной  стратегии  на  этот  бой, добился  одной  из  великих  испанских  побед  в  Северной  Америке.  Он  осмелился   вступить  в  сердце  Команчерии, в  сердце  родины  самих  команчей, где  бесчисленные  другие  экспедиции  погибли  и  где  команчи  ни  разу  не  были  побеждены  в  крупном  сражении, а  он  победил. Позже  он  написал, что  он  обязан  своей  победе   излишней  самоуверенности  Куэрно  Верде. Это  произошло  после   того,  как  Куэрно  Верде  атаковал  боевой  порядок  из  600   стойких  и  решительных  испанцев,  находясь   во  главе   своей  личной  охраны  из  пятидесяти  воинов.  Анса  пришёл  к  выводу,  что  это   «стало  следствием  его  личной  отваги  и  презрения,  которое  он  решил  выказать  в  отношении  наших  людей,  бахвальства  теми  многочисленными успехами,  которые  они  всегда  добивались  над  нами   благодаря   той  необычности, с  которой  они  ведут  против  нас  боевые  действия.   Из-за высокомерия,  самонадеянности  и  гордости,  являвшимися  отличительными  чертами  этого  варвара,   и  до  последнего  момента    это  ему  всегда  сходило  с  рук, он   побрезговал  даже  зарядить  свой  мушкет».  Лишь  жалкая  горстка  воинов  избежала  захвата  или  смерти. Испанцы   потеряли  только  одного  человека. Анса  и  его   уланы  ещё  неоднократно  атаковали  в  Команчерии, и  хотя  такого  эффекта  как  против  Куэрно  Верде  даже  близко  не  было,  скоро  он   привлёк   их  всебщее  внимание.
Следующий  шаг  Ансы  был   столь  же  нетрадиционным. Другие  губернаторы, окрылённые  таким  успехом,   вероятно,  попытались  бы повторить  уничтожение  команчей, несмотря  на  то,  что  их на  равнинах  было  больше   двадцати  тысяч  человек  (или  тридцать  тысяч, согласно  преувеличенной  оценке  самого   Ансы).  Но  он  не  стал  наносить  по  ним  ещё один  удар,  чтобы   нагнать  на  них  такого  страха, что  они  сами  попросят  дипломатического  примирения.   В  свете  того,  что  произошло  в   Новой  Мексике, и  того, что  на  данный  момент  происходило  в Техасе, он  задумал  то, что казалось  абсолютно невыполнимой  задачей:  он  захотел  сделать  их  друзьями  и  союзниками. И  он  это  сделал.  Он  собрал  вождей  команчей  на  мирные  переговоры, и  при  этом  настаивал на  том, что  он  должен  разговаривать   с  представителями  всех  групп,  имевших  отношение  к западному  периметру  равнин, а  также, что  они  должны  выбрать  единого  представителя, который   говорил  бы  от  них  всех, - вещь, прежде  невиданная. Анса  говорил  с  команчами  как  с  равными партнерами, не  угрожал  захватом  их  охотничьих  угодий  и  не  пытался  объявить суверенитет  над  ними. Он  предложил  им  торговлю. Они  полюбили  и  зауважали  его. Одним  махом, в   одном  из  наиболее  потрясающих  дипломатических  пируэтов,  когда-либо виденных  на  границе,  Ансе   удалось  решить  самую  важную  пограничсную  проблему.  Ему  каким-то  образом  удалось  не  только  заполучить  расположение  команчей  и  подписать  с  ними  мирный  договор, но  и  привлечь  их  в  альянс  с  их  противниками  ютами   и   Испанией  против  всеобщих  злейших  врагов: апачей. Затем  он  грациозно  исполнил  ещё  один  маневр, когда  привлёк   смешанные  силы  испанцев, команчей  и  ютов  для  того,чтобы  принудить  и  навахо  войти  в  соглашение.
Ещё  более  странным  было  то,  что  договор  Ансы  работал. За всю  историю  американского  запада, лишь  несколько  договоров  между  белыми  и  индейцами,в  любой  период  времени, продержались  больше  нескольких  лет. И  этот  договор  стал  редким  исключением. Но  он  касался  только  провинции   Новая  Мексика, и   очевидно, что  он  предохранил  эту  провинцию  от   долговременного  ужаса   команчского  рейдерства, которое  было  перенесено  в  Техас  и  на  север  Мексики.  Перемирие  с  ютами  вскоре  разрушилось,  но договор  с   Новой  Мексикой  ещё  больше  укрепился. Частично  это  случилось  из-за  того, что  он   наилучшим  образом  соответствовал  интересам  самих  команчей.  Новая  Мексика  представляла  собой   золотую  торговую  жилу, где  они  могли  сбывать  пленников  и   лошадей. Мир  Ансы   породил  новую   и      особую  форму коммерческих  отношений  между  западными  команчами  и   Новой  Мексикой.  Террор  заменила  бесхитростная  торговля, посредниками  в  которой  служила   совершенно  новая  порода  несгибаемых  местисос, ставших  известными  под    именем  «команчеро».
ГЛАВА 6. КРОВЬ И ДЫМ.
Мирабо Бонапарт  Ламар  был  поэтом. Его  самые   известные   творения,  которые  приобрели       очевидную  популярность  в  определённых  литературных  кругах  Америки  19  века,   назывались:  «Ты  идол  моей  души»  и «Вечер  на  берегах  Чатахучи». Также  он  был  умелым  фехтовальщиком, превосходным  наездником, историком-любителем  и   художником  по  маслу,  и  при  этом  человеком   не  совсем  воспитанным  и  обидчивым.  Когда  в  1838  году он  был  избран   президентом  суверенного  государства, известного, как  Республика  Техас, критики  осмеивали  его,  говоря, что  он  больше   поэт, чем  президент. Может  это  и  правда, а  может,  и  нет.  Однако  была  одна  вещь,   в  отношении  которой  все  были  единодушны:  из-за  этого  бескопромиссного  сукиного  сына,  насилий и  треволнений на  границе  в  истекающем  году  были   больше, чем  обычно. Есть  знаменитая  фотография  1840-х годов,  на  которой  он  выглядит   скорее  как  позирующий   для  фотографа  рядовой  член  банды, чем  как  поэт.  Его  руки, скрещённые  с  вызовом, и  в  то  же  время,  как  будто  он  находится  начеку  перед  нападением,  его   глубокие  морщины  на  лице, перекликающиеся  с   такими  же  глубокими  складками  на  тонкой  ткани  его  сюртука.  Его   откинутые  назад  со  лба  волосы, которым  явно  нужна  помывка  и  расчёска. Его  тонкие  губы, растягивающиеся  в  ухмылке  так, как  будто  он  сейчас  зарычит.Точно  неизвестно,  каким  образом  поэт  и  художник  начал  себя  преподносить  в  качестве  уничтожителя  индейцев  и  самозванного  строителя  империи. Он  обязан  своему  возвышению  в  президенты,  проявленному  им  героизму  в  битве  при  Сан-Хасинто, - спасение  им  двух  своих  товарищей  было  настолько  потрясающе  смелым, что он  даже  удостоился  салюта  вражеских  линий  за  это, - и  полнейшему  провалу  своего  предшественника, яркого  алкоголика-государственника  Сэма  Хьюстона, в  решении   индейской  проблемы. В  годы после  Сан-Хасинто и  резни  в  форте  Паркер,  белые  люди  тысячами   спешили  в  Техас, безудержно  вторгаясь  в  восточную  часть  Команчерии,  в  результате  чего   граница   взорвалась  насилием, в  большинстве своём  исходившим  из  рук  команчей. Хьюстон   занял  примиренческую  позу. Он   отказался  выполнить  решение  конгресса  по  вооружению  отрядов  ополченцев  и  отказался  вооружить  пограничные  форты. Он   много  общался  с  индейцами  в  качестве  агента  и  в  качестве  посла  от  нации  чероки  в  Вашингтоне. Он  их  любил  и  считал, что  понимает  их. В  спорах  он  часто  принимал  их  сторону  и  неизменно  защищал  их  права  на  территорию. Когда  вождь  команчей   попросил   очертить  границу  белых  поселений, он   с  досадой  ответил: «Если  бы  я  только  мог  построить  стену  от  Ред-Ривер   до Рио-Гранде, настолько  высокую, что  ни  один  индеец  не   может  себе  этого  представить, и  белые  люди  сходили  бы  с  ума,  пытаясь  придумать  способ, чтобы  преодолеть  её». Он  провёл  с  команчами  мирные  переговоры, но  безрезультатно.
 Тем  временем, поселенцы  спешили  с  востока  подобно  лунным  приливам, неся  свои  затейливые  инструменты,   при  помощи  которых  «воровали  землю», и  подстрекая   Конгресс  на  открытие  индейских  земель  для  белой  колонизации,  на  которую  Хьюстон  наложил  вето.  По  мере  расползания   ферм  по  долинам  рек  Колорадо, Бразос  и   Гваделупе,  атаки  команчей   стаеноувились  всё  более  кровопролитными.  Только  в  первые  два  года  президенства  Хьюстона  они  захватили  более  сотни  англо-американских  пленников. Большинство  из  них, подобно девятилетней  Синтии  Энн  Паркер, были  увезены   в  сопровождении дущераздирающих  воплей. Не  было  никаких  аппеляций  к  правительству,  никаких  требований   компенсаций,  а  было  обыкновенное  мучительное,  опустошающее  душу,  горе  для  сотен  семей, не  имевших   возможности  узнать,   какая  участь  постигла  их  любимых  на  высоких, продуваемых  всеми  ветрами  равнинах  Команчерии. После  налёта  на  форт  Паркер, Джеймс   Паркер -дядя  Синтии  Энн  и  отец  Рэйчел  Пламмер - дважды  просил  Сэма  Хьюстона  профинансировать  экспедицию   с  целью  освобождения  пятерых   заложников. Хьюстон  спустил  его  на  грешную  землю.  Насильственная  смерть  царила  повсеместно  вдоль  кровоточащего  края  самого  западного  фронтира,  и  намного  в    большем  количестве, чем   современники      зарегистрировали, и  Хьюстон  не  мог  позволить  себе  распылять  свои  скудные  ресурсы  на  освобождение  одной  группы  пленников,  но он   терпеливо  выслушал  их  историю.
В  конце  1838  года недовольства  в  молодой  республике  достигли  критической  отметки.  В  этот  самый  момент,  Мирабо Бонапарт  Ламар  избирается  президентом.  Бескомпромиссный  Ламар   являл  собой  абсолютный  контраст  сдержанному  дипломату  Хьюстону,  которого  он  презирал   в  такой  же  степени, в  какой ненавидел  новый   город, расположенный   в  заболоченной  протоке  реки  на  востоке  Техаса. Одним  из  первых  действий  Ламара стал  перенос  столицы  из  болот  восточного  Техаса  на  150  миль  западнее,  в  новый  город  Остин, расположенный  возле  самого  подножья  Бэлконес-Эскарпмент   (ступенчатые  откосы), точно  напротив   восточной  границы  страны  команчей.  Движение  на  запад  согласовывалось  с  взглядами  этого  драчуна  - приверженца  рабства, ничего  общего  не  хотевшего    иметь  с  Соединенными  Штатами. Его  мечтой  являлось  продвижение  границ  молодой  республики  к  золотоносным  берегам  Тихого океана.  Остин  находился  в  месте  слияния  самых  важных  торговых   путей, и  был  своего  рода  примитивным  западным  Константинополем, центром  империи  под  названием  Техас,  который   предназначался  для  соперничества  в  континентальном  превосходстве  с  восточными  штатами,известными,как   Соединенные  Штаты  Америки.  Несмотря   на   уверенность  большинства  техасцев   в  том,  что  после  битвы  при  Сан-Хасинто    их   республика  войдёт  в  состав  США,   у  Ламара  всё  же  было  достаточно   коллег-мечтателей. Один  из  них,   Джеймс  Паркер,  кто  предложил  в  Конгрессе  возглавить  лично  4000  человек  для  захвата  Санта-Фе   и   Новой  Мексики,  и  что  за  эту  услугу,   он  и  его  люди  должны  будут  вознаграждены, каждый,  участками  в  360  акров   земли. Конгресс  отклонил  этот  план.
Несмотря  на  пустое  казначейство  и   деньги,  которые   не  имели  почти  никакой  ценности,  Ламар  не  видел  причин,  почему  он  не  может  построить  свою  империю  Запада. Первым  долгом,  конечно,  необходимо  было  избавиться  от  индейцев.  Он  считал,  что  индейцы  должны  быть  изгнаны  из  Техаса  или  полностью  уничтожены.  Это  касалось  всех  племён: команчей  на   западе;  вако в  центральном  Техасе;  шауни, делавар   и  чероки  на  востоке  Техаса. В  своей   инаугурационной  речи  он  высказался  на  этот  счёт  довольно  лаконично, на  всякий  случай, чтобы   все  те, перед  кем  он  стоял, не  уяснили  полностью значение  сказанного. Приведя  в   качестве  довода  жестокость  индейцев,  он  призвал  затем  к   «войне  на  уничтожение» против  них, при  этом  «не  допуская  никаких  компромиссов, никакого  прекращения  действия  до  их   полного  исчезновения  или  полного  изгнания».  Конгресс  республики  Техас   глубокомысленно  с  этим  согласился.  В  том  же  месяце  был  набран  полк  из  840  человек,  разделённых  на  пятьдесят  рот,  и  сроком   на  три  года  службы.  Также  единогласно  было  принято  выделение  миллиона  долларов  на  нужды  этого  подразделения.  Следовательно,  началось  воплощение  в  жизнь  лозунга   Ламара: уничтожение  или  изгнание. Это   выглядело, - ни  много, ни  мало, - как  публичный  призыв  к  геноциду, - одному  из  немногих  ему  подобных  в  современной  истории. Но, каким  бы  ужасным  это  не  казалось, в  действительности,  Ламар, который   уже  имел  дело  с  индейцами  крик  в  Джорджии, по  сути  сказанного  был  предельно  жесток  в  своей  искренности  до  такой  степени,  в   какой почти  никто  из  белых  людей  не высказывался  на  тему  индейских  прав.  Это  была  политика  агрессии,  совершенно  обычной,  но  без  лжи  и  лицемерия.  Он   потребовал  полного  подчинения  индейцев  техасцам  на  условиях,  исключающих  бесконечный  пересмотр  границ,  и  при  этом  абсолютно  было  ясно,  что  может  случиться  с  теми,  кто  будет  не  согласен.  Как  написал  историк  Фенербах: «Он  ничего  не  предложил  и  нигде  не  председательствовал, что  уже  было  не  совсем  англо-американским   политическим  прецедентом».  Народ  и  суды  постановили,  что  истинный  мир  между  белыми  и  красными  людьми  невозможен,  если  индейцы  сами не  откажутся  от  своего   образа  жизни, или  американцы  не  откажутся  от  того,  что  они  решили   построить  на  этом  континенте.  Поскольку  двести  лет  двуличности  и  кровопролития   уже  сами  по  себе  являлись  доказательством  того, что  ни  одна  из  этих  вещей  никогда  не  произойдёт,  Ламар  просто  выразил  то,  что  ему   казалось  абсолютно  очевидным. Тот  факт,  что  он   не  был   высокопоставленным  чиновником  из  Соединенных  Штатов  Америки, и  не  являлся  им  когда-либо  прежде, вообще  лишало  индейцев  Техаса надежды  получить  здесь  хоть  какой-то  клочок  земли.  В  1825  году   правительство  США  образовало  Индейскую  Территорию  (современная  Оклахома), чтобы  действиями  подтвердить  слова  военного  секретаря  Джеймса  Барбура   о  том, что «будущее  место  проживания  этих  народов   навсегда  останется  нетронутым».  Ламар,  и  большинство  резидентов   новой  суверенной  страны, противопоставили  себя  этому  обещанию.  В  каком-то  смысле,  предложенное  Ламаром  было  лучше,  чем  медленное  уничтожение  восточных  племён.  Ну  а  в  принципе,  это  был  прямой  призыв  к  тотальному  истреблению  коренных  народов.  В  1839  году   уже  две  тысячи простимулированных,  патриотичных  и   жаждущих  риска  техасцев, поступили  на  военную  службу,  чтобы  сражаться  с  индейцами. И  они  сражались.
Результатом   восхождение  Ламара  в  президенство   стало  почти  немедленное  равзязывание  войны  против  всех  индейцев  в Техасе.  Летом  1839  года  была  проведена  одна  из  самых  жестоких  кампаний  из  всех,  проведённых  когда-либо  против  коренных  американцев. Первой  целью  стали  чероки,  которые  в  течение  десятилетий   безжалостно  выталкивались  на  запад  с  их  родины  в  Каролине. Некоторые  из  них  обосновались   в  сосновых  лесах  и  на  песчаных  берегах  рек  восточного  Техаса,  вблизи границы  с  Луизианой,  где  они  жили  в  основном  в  мире  с  белыми  уже  почти  двадцать  лет.  Они  были  одним  из  пяти «цивилизованных  племён»  и  быстро  впитывали  белую  культуру,  одеваясь   как  белые  люди,  занимаясь  земледелием  или  перевозками,  к  тому  же они   хорошо  говорили  по-английски.  Предлогом  для  избавления  от  них   стало  сфабрикованное  обвинение  в  том,  что  они были  частью  мексиканского  замысла  по   изгнанию  белых  из  Техаса. Можно  почти  не  сомневаться, что  это  была  ложь,  но   Ламар  и  его  военный  секретарь  (министр)  нуждались  в  ней.
 Вождь  чероки  Боулз  согласился  с  требованием  оставить  республику, но  с  условием, если  правительство  компенсирует  племени  проведённые  им  мелиоративные  работы.  Техасцы  в  принципе  были  согласны,  но  предложили  совсем  немного,  и  переговоры  закончились   ничем.  Вскоре солдаты  выступили  согласно принятому  плану.   15  июля   1839  года  они  атаковали  деревню  чероков.   На  следующий  день   они   поставили   индейцев  в  безвыходное  положение,  загнав  их  в   густые  заросли  и  в  болота,  где  перестреляли   многих   из  них,  включая  вождя  Боулза. Через  два  дня  солдаты  сожгли  их   деревни  и  выжгли  их  поля.  Но  это  было  только  начало  войны.  Одержав  победу  над  чероками,  командир  техасцев  Келси  Дуглас  попросил  разрешения  вычистить «крысиные  гнёзда»  других,  по  большей  части  мирных  племён  восточного Техаса.  После  этого,  убийства  и  поджоги  пошли  по  нарастающей. К  концу  июля  все  кукурузные  поля  и   все  деревни  чероков, делавар,  шауни, кэддо, кикапу, крик,  мускоги  и  семинолов  на  востоке  Техаса, были  сожжены  дотла.  До  их  невиновности  никому  не  было  дела. Техасцам  было  всё  равно,  кто  совершал  убийства, - кайова, кэддо, вичита  или  крики.  Большинство  обездоленных индейцев  собрали  свои  оборванные,  голодающие  семейства,  и  отправились  на  север, на   Индейскую  Территорию, - последнеяя  остановка,  на  так  называемой  «тропе  слёз», - где  около  двадцати  тысяч  индейцев,  порядке  перемещённых   в  официальном  порядке,  столкнулись  лицом  к  лицу  с   туземными  племенами  равнин. Некоторые  чероки,  включая  сына  вождя  Боулза,  попытались  бежать  в  Мексику.  Дабы  показать  всем  сомневающимся,  что  не  должно  быть  никаких  поблажек  никому  в  новой  индейской  политике,  техасцы  преследовали  их  на  протяжении  нескольких  сот  миль.  Когда  догнали,  то  мужчин  убили,  а  женщин  и  детей   забрали  в  качестве  заключённых.  Только  двум  племенам -алабама  и  коушатта - было  разрешено  остаться, но  они  были  переселены со  своих  плодородных  земель  на  гораздо  менее   желательные  земли. Теперь   для  белых  фермеров  были  высвобождены  десятки  тысяч  акров  превосходных  пахотных  земель,  и  они  без  лишних  промедлений, весело,  и,  возможно,  с  безукоризненно  чистой  совестью,  заняли  их.
Но  это  были  осёдлые, пешие, земледельческие,  во  многом  уже  цивилизованные,  сравнительно  не  воинственные  индейцы,  сломленные  ещё   к  востоку  от  Миссисипи, и  в  результате  этого  перемещённые   на  восток  Техаса.  Имелись  и  другие   оседлые  племена,  которые  жили  дальше  на  запад,  и  поэтому  на  данный  момент  оказались  за  пределами  этого очищения  огнём: вако, тавакони, кичаи, тонкава  и  несколько  других.  Притом,  что   было  весьма  увлекательным  и  результативным   устраивать  резню  и  изгонять  сравнительно  безвредных  и  уже  разгромленных  мускогов,  семинолов  и  других  восточных племен, реальная  проблема, - подавляющее  большинство  ограблений, - исходила   от  западных племен.  И  все  это   знали. При  всей  их  браваде  и  самодовольных  разговорах  о  войне  и  ненасытной  жажде  новых  территорий, имелось  совсем  немного  техасцев,  способных  преуспевать  на  огромных  пространствах, составляющих  большую  часть  Техаса  и  находившихся  под  контролем  команчей.
Для  понимания  этого  сложного  вопроса   нужно   рассмотреть  карту  современного  Техаса. Проведите  линию  от  Сан-Антонио   через  Остин  и  Вако,  завершите  её  в  Далласе,  в  ответвлениях  реки  Тринити. Эта  западная  точка  была  приблизительной   границой   Команчерии   в  конце  1830-х  годов. Здесь,  в  районе  современного Далласа, находилось  совсем  небольшое  поселение. Большая  часть   белых  жила  в  окрестностях  Остина  и  Сан-Антонио.   Эта  линия  также  должна  следовать  за  98  меридиан  почти  к месту,  где  начинается  прореженный  лес  и  дальше  к  100  меридиану  в  район  современного  Абилена,  где  он  уже  почти  заканчивается.  В  районе  Остина  и  Сан-антонио  линия  обозначает  край  Бэлконес –Эскарпмент –  зона  разломов, где  большие,  волнистые, лесистые,  известняковые  холмы   возвышаются  над  плодородной   береговой  равниной.  Они  вздымаются  настолько  круто,  что  своими  каменными   бастионами  напоминают  испанские  балконы  в  театре,  отсюда  и  название. В  трёх  точках  эта  линия  пересекается  с  реками  Бразос, Колорадо  и    Гваделупе.   Их  можно  представить  как  дороги  для  налётчиков,  вдоль  которых  они  спускались  с  северо-запада  штата  вглубь  техасского  пограничья.  Эти  реки  также  служили  дорогами  в  нагорья  Команчерии  и  для  любого  отважного  или  глупого  человека, кто  поднимался  туда.  Проблема  заключалась  в  том,  что,  с  точки  зрения  белого  человека,  там  располагался необъятный, таинственный, пугающий, совершенно  иссохший  край, населённый  свирепыми   и  примитивными  людьми,  которые   были  способны  их  опережать, стрелять  лучше  и  быстрее  выслеживать  их, а  также  способные  преодолевать  огромные  расстояния  с   настораживающей  непринуждённостью. Эти  индейцы  сражались   в  конном  порядке, что   ставило  в  очень  невыгодное  положение  белого  человека с  его  тягловыми  лошадьми,  с  его  пешим  методом  ведения  войны  и  с  его  заряжающимися  со  ствола  винтовками. К  тому  же,  эти  индейцы  не  имели  постоянных  деревень,  и  поэтому  было  очень  трудно  выяснить  их  местоположение,  и даже  если  это   вам  и  удалось  бы,то,  вероятно,   скоро  вы  уже  пожалели  бы  об  этом.
Но  всё  это  не  останавливало  техасцев  от  совершения  попыток  проникнуть  туда. В  первые  годы  существования  республики,  смесь  разного  рода  милицейских  и  рейнджерских  рот, спонтанных  добровольцев  и   регулярных  солдат,  собирались  толпой  и  преследовали  туда  команчей  после  их  налётов.  Они  порой  убивали  кого-то  из  них,  и   в  нескольких  случаях  отделались  малой  кровью, но  в  основном  они  оказывались  в  роли   проигравшей  стороны. В  подавляющем  большинстве  случаев  они  получали  уроки   от  превосходивших  их  в  равнинной  войне  индейцев,  и  многие  из  них   умерли  тяжёлой  и   медленной  смертью, - намного  большее  их  количество, чем  когда-либо  техасцы   озаботились  признать.
Один  из  лучших  примеров  ранних  конфликтов   приходится  на  февраль   1839  года, когда  произошло  столкноваение   между  команчами  и  территориальной  милицией  под  командованием  полковника  Джона  Мура.  Мур   был  в  высшей  степени   наделён  беспечностью  и  неоправданным  оптимизмом, то  есть,  теми   чертами  характера, при  помощи  которых  пионеры  осваивали  самые дикие  и  враждебные  регионы  страны,  и  где  их  семьи  быстро  подвергались  насилию  и  потрошению.  Он  смотрел  на  индейцев,  как  на недочеловеков, которые  подлежат  безусловному  уничтожению.  Он  был  известен   тем, что  стоял  рядом  с  проповедником  во  время  проповеди,  бросая  при  этом  суровые  взгляды  на  собрание,  гарантирующие   его  бодрствование.  Липан  апачи,  эти  заклятые  враги команчей,  сообщили  ему,  что  группа  последних  расположилась  лагерем  в  прерии  севернее  Остина. Липаны,  как  жертвы   команчского  искоренения,  всегда  были  готовы предать  своих  старых  мучителей,  чтобы  приложиться  к  бутылке  с  алкоголем,  которой  им   всегда  не  хватало,  и   добиться  благоволения  властей.  Боясь  сражаться  с  команчами   в одиночку,  они  приложили  немало  усилий,  чтобы  уговорить  белых,  преследовать  совместно  своих  врагов.  Мур,  понятия  не  имея  о  том, как сражаться  с  команчами  в  дубовых  зарослях  и  на  известняковых  месах   холмистых  областей  Техаса,  решил  оказать  им  содействие.  Нужно  отметить, что  с   редкими  исключениями,белые  солдаты  имели  мало  шансов  на  то, чтобы  найти  команчей  без  помощи  их   старых  индейских  врагов, главным  образом,  из   тонкава  и  липан-апачей. Это  было  реальным  положением  дел  на  протяжении  всех  лет  конфликта  с  команчами.  Экспедиция  Мура  стала  одной  из  первых,  использовавших  индейских  скаутов.  Позже  это  было  возведено  в  ранг  политики  Техаса  и стало  обычной  практикой  всех  белых  солдат. Среди  самих  белых  было  совсем  немного  способных  разведчиков.  Одним  из  таких   являлся  рейнджер  Бен  Маккалек,  ещё  один  это  Кит  Карсон, но в  целом, белые  солдаты     не  в  состоянии   были  эффективно  распознавать  знаки  в  глуши,  даже  если  заранее  получали насчёт  этого  инструкции. Это  индейские  следопыты   вели  колонны белых  солдат  под  командованием  известных  генералов, - Джорджа  Крука, Нельсона  Майлза  и  Рэнальда   Маккензи,  - и  они  несли   всю  ответственность  за  нанесение  окончательного  поражения  индейцам  Равнин. В  стандартном  кинематографическом  образе  пропылённой,    несущейся  кавалерии,  выступившей  перед  этим  из  огороженного  частоколом  форта,часто  опускается  один  ключевой  компонент - индейский  скаут.
Итак, полковник  Мур   выехал во  главе   шестидесяти  трех  спешно  набранных  добровольцев  и  четырнадцати   липан-апачей  с  их  предводителем  Кастро,  в  направлении   реки   Сан-Габриэль,    севернее  Остина, в  известняковую  холмистую  местность, расчленённую оврагами, вероятно,   в  районе  современного  города  Джорджтауна. Когда  они  достигли   местоположения  лагеря, то  команчей  там  уже  не  было,  и  их  след  тянулся  в  верховья  реки.  Преследователи  собирались  уже  выступить,  когда  с  севера   налетела  буря  прерий.  Люди  в  течение  трёх  дней  укрывались  в  дубовой  роще  от   промозглого   холода  и  снега,  смешанного  с  дождём. «Какое-то  количество  лошадей  замёрзло   насмерть», - писал  позже  Ной  Смитвик, один  из   участников экспедиции, - «и  индейцы  съели  их, чтобы  не  пропало  впустую  столько  мяса». Когда  прояснилось, то  в  поисках  команчей  они  взяли  курс   на  северо-запад,  к  месту  впадения  реки  Сан-Саба  в  реку  Колорадо, в  район  современного  города  Сан-Саба,  примерно   на  75  миль  углубившись   в  пограничные  земли.  По  меркам  1839  года,  это  было  сердце  территории  команчей. Когда  они  туда  добрались,   липаны  разглядели  костры  в  типи. Смитвик, кто  как  раз  находился  впереди  со  скаутами, описал  то, что  ощущал  тогда  каждый  белый  человек,  отслеживавший  индейцев  в  центре  Команчерии:  «Во  время  ночной  скачки, мы  услышали   позади  волчий  вой.  Мой  разведчик  липан резко  встал  и  стал  прислушиваться. Через  несколько  минут   справа  отозвался  другой  волк. Индеец  по-прежнему  прислушивался   настолько настороженно, что  казалось,   будто   его  тело  окаменело. «Хм! Волк», -  сказал  он  с   облегчением, но  не  совсем  уверенно. Я  не  могу  сказать,  что  я  когда-либо  восхищался  музыкой  волка, но  сейчас  этот   вой  был  настолько  немузыкальным, что  даже  уши индейца  не  смогли  точно  определить,  волк  это  или  команч.  При  виде  его  неуверенности,  меня    пробрал  холодный  озноб». То, что  они  обнаружили, оказалось   селением, в  котором  было    почти  500  человек. Это  были  пенатека - едоки  мёда - южный  команчи, настолько  самонадеянные  в  отношении  собственной  безопасности, что  в  это  холодное  утро  15  февраля  они даже  не  выставили  часовых, и  по  той  же  причине  комфортабельно  устроились   в  своих  типи,  завернувшись  в  тёплые  бизоньи  покрывала, совсем  не  заботясь  о  потенциальных  угрозах  внешнего  мира.  Тем  временем, добровольцы, которые  к  этому  времени  начали  называть  себя  рейнджерами, трясясь  от  холода  ночи вставляли    заряды  и  запалы  в  свои  однокамерные,  заряжающиеся  с  дула  мушкеты,  и  дожидались  рассвета.  События  следующего  часа  оставили   потрясающую  иллюстрацию  того,  что   происходило, когда  белые  люди  понятия  не  имели  о  том,  как  сражаться  с  индейцами  Равнин. Они  собирались  противодействовать  племени,  которое  даже  и  мысли  не  могло   допустить,что  белые  люди  смогут  их  атаковать  в  сердце  их  страны. Их  столкновение  стало  предтечей  многих   последующих  лет  пограничной  войны  между  двумя  расами. По  мнению  белых,  весь  этот  бой  был  соткан  из  серии  вопиющих  и  почти  фатальных  ошибок. Во-первых, Мур, этот неисправимый  оптимист,  приказал   своим  людям  спешиться  в  миле  от  лагеря  команчей  и  скрытно  приблизиться  к  нему  пешком.  Это    была  доведённая  до  совершенства  тактика  неожиданного  нападения, и  она  срабатывала  в   горах  Аппалачи  в  Кентукки  сто  лет  назад.  Здесь  же  были  команчи. Во-вторых,  он  оставил  своих  лошадей  без  присмотра,- самая  катастрофическая  ошибка,  которую  только   мог  совершить  командир  на  равнинах.  Вскоре  он  заплатил   за  это. С  лучами  солнца  солдаты  поспешили  в  лагерь,  врываясь  в  типи  и  стреляя  в  темноте  наугад. Мирная  зимняя  сцена  уступила  место   абсолютному  хаосу,  смешанному  с  воплями  женщин  и  детей. Техасцы  «распахивали  входы  в   вигвамы,  проталкивались  внутрь  и   расправлялись  с  врагами  прямо  в  их  постелях.  Повсюду  раздавался  лай  собак, человеческие  вопли  и  громкие  выстрелы». Один  рейнджер,  по  имени  Эндрю  Локарт, кто  считал,что  его  дочь-подросток   находится  здесь  в  плену,метался  по  деревне  с  криками: «Матильда, если  ты  здесь, беги  ко  мне!».  Позже  выяснилось,  что  она  действительно  там  была  и  слышала  его,  но  её  крики  были  поглощены  шумом  и  выстрелами. В  этот  день  он  её  не  нашёл.  Вместо  того,  чтобы  стоять  и  сражаться  так,  как  это  делают  белые  люди, - и  ожидалось,  что  так  и  будет, - команчи  сделали  то,  что  они  всегда  делали  в  подобных  обстоятельствах:  они рассеялись  и  поспешили  к  своим  лошадям. Ещё  одной  немыслимой  ошибкой  Мура   в  тот  день  было  то, что  он  непосредственно  перед  нападением  не   отогнал  команчских  лошадей. И  теперь  большинство  из  них  уже  находились  верхом.   Затем  они  сделали  то,  что  все племена  равнин  автоматически  делали,  когда  им  давался  шанс. Они  заехали  солдатам  за  спину  и  обратили  в  стампиду  их  лошадей.  Ход  боя  сразу  изменился. Мур   обнаружил  себя   и своих солдат   с союзными   индейцами,  блуждающими  в  пустом  лагере,  к  тому  же  все  они  были  пешими   перед  лицом  обратного  путешествия  по  пустыне,  и    существенно  превзойдены  в  численности  конными  индейцами. Теперь  Мур  сильно   испугался.  По  словам  историка,  техасского  рейнджера  Майка  Кокса:  «он   осознал,  что  отрезал  больше   табачного  штранга, чем  мог  прожевать».  Он  приказывает  отступать   в  лесистый  буерак. Команчи   к этому  времени  полностью  пришли  в  себя  и   провели  несколько  атак,  но  были  отбиты   метким  и  смертоносным  огнём  из  длинноствольных   винтовок.  Несмотря  на  то,  что   эта  позиция  в  овраге  среди   валунов  и  деревьев  представляла  собой  отличную  цитадель,  Мур  ещё  раз  гениально  удивил, когда  внезапно  приказал  отступать. Но  даже с  преобладанием   в     численности,  индейцы  не   смогли уничтожить  солдат.  Ни  один  индейский  план  на  сражение,  никогда  в  американской  истории,  не  подразумевал  пожертвования   многих  жизней  для  того,  чтобы  захватить  позицию  врага. То,  как  это  делали  белые люди  позже, например,   в  сражениях в   Литтл-Раунд-Топ, Галлиполи  и  Иво  Джима. Индейцы  Равнин  почти  повсеместно   проявляли  нежелание  извлекать  преимущество  из  тактически  выгодной  позиции, и  это   было  одним  из  их  слабых  мест. Благодаря  этому  было  сохранены  бесчисленные  тысячи  белых  жизней. И  в  этот  раз  индейцы  ушли.  Кастро,  у  которого  вызвала  отвращение  ошибочная  тактика  Мура  и  его  причудливый  трусливый  приказ,   ушел  вместе   с  его  липанами. А  Муру  и  его  людям пришлось  предпринять   унизительное  отступление  пешком  на  протяжении  150  миль  вниз   по  Колорадо  до  Остина,  перетаскивая  на  себе  шестерых раненых  и  постоянно  страшась  индейской  атаки.  Он  считал,  в  своей  неугомонной  оптимистичной  самонадеянности,  что  он   выиграл  драку.  На  самом  деле,  ему  надо  было  радоваться, что  его    так  удачно  миновало  несчастье. Его  атака  немедленно  была  отплачена  кровавым  рейдом  на  поселения   у  реки  Колорадо.  Если   команчи  усвоили  урок  из  того,  что  случилось  на  Сан-Сабе,  то,  очевидно,  они  поняли,  что  природа  игры  полностью  поменялась. Техасцы   не  были  похожи  на  испанцев  и   мексиканцев.  Они  были  жёсткими,  подлыми,  их  почти  невозможно  было  чем-то  удивить.  Они  всегда  были  готовы   на  совершение   неоправданного  риска,чтобы  обеспечить  себя  участком   необработанной  земли,  и  их   истеричный  характер  хорошо  подходил  для  искоренения  туземных  племён.  Они  не  полагались  на  неповоротливых,  тяжело  оснащённых, излишне   заорганизованных,  финансируемых  государством  драгун.  Они  стремились   справляться  с  проблемами  сами,  привлекая    добровольцев,  которые  не  только  не  боялись  индейцев,  но  и   сами  любили   выслеживать  их  и  убивать.  Их  президент  не  брюзжал,  как  большинство  государственных  чиновников  с  незапамятных  времён,  излишне   беспокоящихся  о   соблюдении  договоров,  гарантирующих   неприкосновенность  индейских  границ  и  земель,что  обещалось    в  обмен  на  возвращение  пленников  и  не  нанесение  вреда  белым  в  будущем.  Ламар  проповедовал  исчезновение.  Если  быть  точнее - уничтожение.  Под  знаком  этого  смыслового  содержания  происходил  рейд  Мура, так  неумело  проведённого.  Этим  смысловым  содержанием  была  наполнена  череда  событий,  произошедших  весной  и  летом  1840  года  в  Сан-Антонио  и  на  юге  Техаса. Они  привели  к  первому  крупному, громкому  конфликту  между   расширяющимися  на  запад  техасцами  и  лордами  Южных   Равнин.
 9   января  1840  года  звон  кафедрального  колокола  Сан-Фернандо    в  Сан-Антонио    возвестил  о  прибытии  трёх  вождей  команчей. Сан  Фернандо – это  одна  из  самых  больших  испанских  церквей  в  Северной  Америке.  Сегодня  её  колокол  является   точной  копией   колокола  миссии  на  старом  американском  западе.  Он  звонил  заутреню  для  испанских,  и  позже  для  мексиканских  падре.  Он   оповещал  об  атаках  апачей  и  команчей,   начиная  с  1749  года.   На   её  белокаменной башне мексиканский  генерал  Санта  Анна  вывесил  свой  ярко-красный  без  окантовки  флаг, ознаменовавший  начало  битвы  при  Аламо. В   раннюю  техасскую  эпоху   звон  колоколов   означал  отправку   ополченцев  на  борьбу  с  мексиканцами  и  индейцами.
 Яркое, ясное  утро  9   января  не  предвещало  никакой  беды  или  чего-то  такого  из  ряда вон  выходящего.  Команчи   пришли  поговорить  о  мире.  Они  были  обеспокоены   посягательствами  на  свои старые  земли  и  хотели   это  остановить.  Они  никогда  прежде  не  заключали  договор  с  техасцами,  но  во  время   своего  президенства  Сэм  Хьюстон  постоянно  надоедал  им  с  этим.  Теперь  они    думали,   что  это  не  такая  уж  и  плохая  идея. Особенно  они  тревожились  на  счёт  землемеров, - решительных  мужчин, которые    изготовляли  чёрную, необъяснимую  магию, предположительно,  чтобы  лишать  индейцев  их  земель. Даже  хуже, кажется,  эта чёрная  магия  работала.  Поэтому  команчи   умерщвляли  их  мучительным  образом  всякий  раз,  когда  предоставлялась  возможность.
Они   удостоились  вежливого  приёма  со  стороны  здешнего  командира, полковника  Генри  Карнса,  ещё  не   восстановившегося  от  раны,которую  получил, когда  в  его  бедро  попала  стрела  во  время  боя  с  команчами  летом  1838  года.   Он  им  прямо  сказал, что  он  не  намерен  с  ними  обсуждать  любой  мир,  пока  они  не  возвратят  всех   пленников. Вожди,  вероятно,  понявшие,  о  чём  сказал  Карнс, кивнули  головами  и  отъехали,  пообещав  вернуться. Тем  временем, Карнс  получает  особый  пакет   инструкций, беспрецедентный  в  истории  Техаса, и  вполне  вероятно, что  в  американской  истории. Они  исходили  от  военного  секретаря  Альберта  Сиднея  Джонстона - рослого, лихого  вояки, кто  позже   принял  геройскую  смерть,  когда  возглавил  повстанческие  войска  в  сокрушительной  атаке   на  армию  Гранта  в  битве при  Шайло  в  1862  году. Сейчас  он  инструктировал  Карнса   в  недвусмысленных  выражениях, что «правительство берёт  на  себя  право  диктовать  условия  проживания  в  отношении  всех  племён».  Это  была  прямая   цитата  из  Ламара.  Далее  он  утверждал  в  том  же  духе, что «наши  граждане  имеют  право  занимать  любые  пустующие  земли  нашего  правительства,  и   команчи  не  должны  этому  мешать». Это  означало, что  их  земли  подлежат  конфискации, -  окончательной. Кроме  того, Джонстон  сказал, что  если  индейцы  не  доставят пленников,  их   оставят  в  заложниках, - для большинства  цивилизованных  стандартов,  это  был   вопиющий  способ  обхождения  с  врагом, пришедшим    вести  мирные  переговоры.
Команчи   вернулись  19   марта. Среди  них   было  тридцать  пять  воинов. Все  они  находились  в  праздничном, приподнятом  настроении. С  ними  пришли   ещё   тридцать  два   члена  племени: женщины,  дети  и  старые  мужчины.  Они   считали,  что  никаких  проблем  не  будет. Возможно,  они  вспоминали  старые  времена,  когда запуганные  и  настороженные  испанцы,  а  затем  и  мексиканцы,  позволяли  им  свободно  разгуливать  по  городу. И  мужчины, и  женщины, были  искусно  раскрашены  и   наряжены  в  свои  лучшие  шкуры,  бусы  и  перья. Они   имели   при  себе  огромные  груды  мехов  и  небольшой  табун  лошадей, очевидно,  предполагая  совершить  много  торговых  сделок. Наличие  этих  торговых  товаров   указывает  на  то, что  они,  скорей  всего,  совсем   неправильно  поняли, что  им  сказал  Карнс. В  ожидании   они  уселись  на  корточки,  прямо   на  улице.  Их   маленькие  мальчики   возились  с  игрушечными  луками  и  стрелами, а  белые  люди  прикрепляли  монеты  к  деревьям, в  которые  они   стреляли. Вокруг  собралась  толпа  горожан. Они  совсем  не  были  враждебными, просто   любопытными. Тем  не  менее,  они  не  могли  не  заметить,  что  индейцы  привезли  всего  одного  пленника  с  ними.   Это  была  Матильда  Локкарт,  та  самая  девочка,  отец  которой  взывал  к  ней  во  время   сражения  полковника  Мура  на  Сан-Сабе  за  год  до  этого. Она  была  захвачена  в  набеге  в  1838  год  наряд  с  ее  младшей  сестрой,   и  тогда  же были  убиты  все  остальные  члены  ее  семьи.  Ей  было  пятнадцать  лет,  и  ее  появление  на  площади  Сан-Антонио  потрясло    людей,  собравшихся  там.
Один  из  свидетелей  этого, Мэри  Маверик,  жена  известного  местного  коммерсанта, отметила:   «Голова  Матильды, ее  лицо  и  руки  были  все  в  шишках  и  ранах,  и  ее  нос  фактически  был  сожжен  до  кости,  вся  мясистая  часть  собралась  большими  струпьями  на  кончике  кости.  Обе  ноздри  были  широко  открыты  и лишены  плоти».  Она  сообщила,  что  ее   так  мучили  команчские  женщины.  Не  только  ее  лицо  было  изуродовано.  Всё  ее  тело   было  в  ожогах. Но в  частной  беседе  Матильда   сказала  белым  женщинам,  что  ей  пришлось  вынести  намного  худшее,  чем  то,  что  они  видели. Она  была «крайне  унижена», как  она  сама  выразилась,  используя кодовое  слово,  обозначающее  изнасилование, «и  не  могла  даже  поднять  головы».
Команчи  не  обращали  абсолютно  никакого  внимания  на  эффект, произведенный  этим  на  техасцев. Многие  из  последних  были  знакомы  с  пытками,  к  которым  прибегали  восточные  племена,  такие,  например,  как  чокто  и  чероки,  включая  использования  огня.  Но  этому  почти  всегда  подвергались  только  мужчины,  и  те  племена  редко  похищали,  насиловали  и   пытали  белых  женщин,  в  отличие  от  племен  на  равнинах.  Даже  люди,  привыкшие  к  индейскому  насилию,  были  шокированы  видом  Матильды. Но,  несмотря  на  все  эти  неприятные  вещи,  Матильда  осталась  девочкой  умной  и  проницательной,  она  быстро  выучила  язык  команчей,  и  поэтому  знала,  что  в  индейских  лагерях  находятся  еще  пленники.  Она  оценила  их  в  пятнадцать  человек,  и  она  сказала  о  них  техасцам.
Всё  это  стало  прелюдией  к  встрече,  которая  состоялась  в  одноэтажном  здании  суда, получившее  в  истории  известность,  как Дом  Совета. Здание  было  построено  из  известняка  и   имело   плоскую,  деревянную  крышу  и  земляной  пол. Двенадцать  индейцев  - все  пенатека,    охарактеризованные  по-разному,    как «вожди» или «главные  мужчины» -  расположились  напротив  трех   утвержденных  техасских  комиссионеров. Их  представителем  был  Говорящий  Дух (его  команчское  имя  по-разному  дано,  как Мугуара  или Мукварра), добродушный  и,  очевидно,  миролюбивый  тип,  имевший  пристрастие  к  виски,  кто  недавно   давал  кров  рейнджеру  Ноа  Смитвику  в  его  лагере  в  течение  трех  месяцев, и  однажды  нанес  поражение  группе  вако,  которая  хотела  убить  Смитвика. Смитвик  любил  его,  и  находил  его  умным  и  искренним. Он  имел  с  ними «много  долгих  и  серьезных  разговоров».  Мугуара  красноречиво  рассказывал  Смитвику  об  опустошении  белыми  его  охотничьих  угодий,  говоря,  в  частности,  следующее: «Белый  человек  приезжает  и  рубит  деревья,  строит  дома  и  заборы,  и  бизоны  пугаются  и  убегают,  и  никогда  больше  не  возвращаются,  а  индейцы  остаются  голодать,  или,  если  мы  идем  за  дичью,  мы  нарушаем  охотничьи  угодья  других  племен,  и  начинается  война.  Если  бы  белые  начертили  линию, определили   свои  требования  и  держались  на  их  стороне, то  красные  мужчины  перестали  бы  им  досаждать».
Несмотря  на  то,  что  он  был  индейцем,  о  котором  создавалось  впечатление, что  белый  человек  ему  приятен, нужно  отметить,  что  он возглавлял  группу, которая  совершила  набег  на  ферму  Локкарта.  Следовательно,  это  была  та  самая  группа,   которая  убила  членов  семьи  Матильды,  захватила  в  плен  ее  саму  и  ее  младшую  сестру,  а  также  пытала  и  насиловала  ее. И  это  была  деревня  Говорящего  Духа,  которую  Полковник  Мур  атаковал  на  Сан-Сабе.
В  здании  суда  техасцы  немедля  перешли  к  делу.  Они  потребовали  объяснений,  почему  команчи  доставили  только  одного  пленника?  Говорящий  Дух ответил,  что  на  самом  деле  у  команчей   есть  больше  пленников,  но  они  находятся  в  лагерях,   которые  он  не  контролирует.  Возможно,  он  говорил  правду,  но  никто  ему  не  поверил.   Он  добавил  услужливо, что, конечно,  «они  потребуют дорогого  выкупа  в  виде  товаров,  боеприпасов,  одежд  и  краски, но   это  можно   всё  решить». Затем  он  оглядел  представителей  противной  стороны, и  закончил, с  величественным  жестом: «Как  вам  нравится  такой  ответ?». 
Возможно,  он  думал  про  себя,  что  он  смышленый,  или  рассудительный, или  даже искренний  оратор.  Или,  может, его  слова  были  неправильно  переведены. В  любом  случае,  он  совсем  не  понимал  суть  происходящего. Он  и  его  люди  считали себя  благородными  воинами.  Для  них   похищение  пленников   было  честной  войной. Так  же   обстояло  с  грубым  обхождением  с  пленниками. Для  Говорящего  Духа,  Матильда  являлась единицей  грабежа,  чем-то  не  совсем  полностью  человеческим,  чем-то  вроде  торгового  товара, и  душераздирающий  вид  беспомощной  девочки  был  наглядным  тому  свидетельством. Независимо  от  того,  что  сказал  Говорящий  Дух, эти  его  слова  стали  для  него  последними  при  жизни. Полковник  Уильям  Фишер,  один  из  специальных  комиссионеров Техаса,  резко  ответил  ему: «Мне  не  нравится  то,  что  ты  сказал. Я  сказал,  чтобы  вы  не  приезжали  сюда  без  всех  ваших  пленников.  Вы  приехали,  но  не  выполнили  мое  предписание. Ваши  женщины  и  дети  могут  ехать  назад  с  миром.  Когда  вы  возвратите  всех  ваших  пленников,  ваши  вожди  тоже  смогут  уйти  свободно. А  пока  мы  берем  вас  в  заложники». Как  только  он  это  сказал,  отделение  солдат  вошло  в  здание  суда  и  заняло  позиции  в  передней  и  задней  его  частях.  Когда  удивленные  команчи  поняли,  наконец, через  напуганного  переводчика,  что  им  было  сказано,  они  запаниковали  и  побежали  к  дверям.
Солдаты  сомкнули  ряды. Говорящий  Дух,  кто  добрался  до  двери  первым, выхватил   свой  нож  и  ударил  им  солдата.  Затем  солдаты  открыли  огонь, сваливая  на  землю Говорящего  Духа,  еще  нескольких  индейцев,  а  также  несколько  своих  людей. Они  дали  еще  один  залп. Комната  была  заполнена  шумом,  дымом, кровью  и  рикошетящими  пулями.  Один  солдат, Мэтью «Старая  Краска» Колдуэлл  поймал  одну  из  таких  пуль  собственной  ногой. Прихрамывая,  он  выхватил  мушкет   у  одного  из  вождей   и  разнес  ему  голову  выстрелом.  Затем  он до  смерти  забил  прикладом  другого  индейца.  Борьба  вылилась  наружу,  и  теперь  полномасштабная   схватка  в  стиле  Голливуда  происходила  на  площади.  Индейцы,   ожидавшие на  лице – мужчины,   женщины  и  дети – бросились  на    зрителей,  которые  были  словно  заворожены,  и  здесь  тоже  закипела  борьба. Люди,  видевшие  всё  это,  позже  рассказывали, что  индейские  женщины  и  мальчики  сражались  столь  же  яростно,  как  и  мужчины.  Один  индейский  мальчик послал   из  его «игрушечного»  лука  стрелку  точно  в  сердце  окружного  судьи,  убив  его  на  месте.
На   самом  деле,  у  команчей  не  было  ни  единого  шанса.  Уличная схватка  быстро  вылилась  в  бойню,  а  затем,  достаточно  скоро, это  стало  напоминать  стрельбу  по  индейкам,  в  которой  команчи  занимали  непривычное  для  них  место   испуганных  жертв. Через  полчаса   «сражение»  было  закончено. Теперь  только  огромная,  кровожадная, мстительная  толпа  охотилась  на  команчей  на  улицах  Сан-Антонио.  Зрелище  было  не  из  приятных.  Индейцы, побежавшие  к  реке, была  перестреляныц   один  за  другим,   в  то  время  как  они   пытались  переплыть  на  другой  берег.  Преследованию  подвергался  каждый  индеец.   Уличная  охота  была  беспощадной  и  безжалостной. Некоторые  индейцы  спрятались  в   каменной  постройке  и  заперли  дверь  изнутри.  По свидетельству Мэри Маверик,  несколько  белых  поднялись  на  крышу  постройки  и  подожгли  ее  «клубком  свечных  фитилей, пропитанных   скипидаром». Вскоре  два команча  появились  из  огня  и  дыма.  Одного  из  них  зарубили  топором,  а  второго  застрелили.
Когда  всё  было  закончено,  тридцать  два  воина,  три  женщины  и  двое  детей  лежали  мертвые. Тридцать  два  других  были  захвачены  в  плен,  многие  из  них  имели  серьезные  ранения. Семь  техасцев   было  убито  и  десять  ранено. Единственный  хирург  города,  немецкий  иммигрант, всю  ночь  работал,  чтобы  спасти  белых.   О  раненых  индейцах  никто  не  позаботился. Тридцать  шесть  солдат  были  выделены  для  охраны  тридцати  двух  команчей,  помещенных  в  тюрьму  с  земляным  полом  позади  здания  суда.  На  следующий  день,  женщине,  которая  не  была  ранена,  дали  лошадь  и  еду,  и  сказали,  чтобы  она  ехала  с  новостями  о  случившемся  к  ее  людям. Также  она  должна  была  передать  им  ультиматум: оставшихся  в   живых  команчей  казнят,  если  другие группы  племени  не  освободят  пятнадцать  пленников,  о  которых  сообщила  Матильда  Локкарт. Если  через  двенадцать  дней  женщина  не  возвратится, - а  на  это  время  было  объявлено «полное  перемирие», -   «все   пленные  команчи  будут   убиты,   так  как  мы  будем  думать,  что  вы  убили  всех  наших  пленных  друзей  и  родственников». Если  техасцы  считали,  что  они находятся  теперь  в  выгодном  положении,  то  вскоре  они  поняли,  как  они  ошибались. 
 При  нормальных  обстоятельствах, мы  никогда   бы  не  узнали,  как  отнеслись  к  этим  новостям  в  селениях  команчей. Однако  в  этом  случае,  молодой  пленник  по  имени  Уэбстер  Буккер, кто  позже  был   выпущен  на  волю, оставил  душераздирающее  свидетельство.  Когда  женщина  прибыла  с  ее  новостями,  команчи  отреагировали  смесью  ужаса,  отчаяния  и холодной  ярости. Женщины  кричали  и  вопили,  оплакивая  погибших. Они  полосовали  ножами свои  конечности, лица  и  груди, и  отрубали  пальцы. Некоторые   из  них  даже  нанесли  себе  смертельные  ранения. Мужчины  стонали  и  раскачивались  взад  и  вперед, а  некоторые  обрезали  их  волосы. Там  был  большой  лошадиный  табун, который  принадлежал   убитым  вождям, и  его  полностью  уничтожили  и  сожгли  за  два  дня. Таков  был  обычай  команчей. Затем,  в  дыму  от  горящей  конины,  они  вылили  их  бездонный  гнев  на  пленников. Согласно  Букеру,  тринадцать   американцев  были  зажарены  и  расчленены  с  невиданной  жестокостью. Можно   только  представить  себе,  каким  кошмарам  они  были  подвергнуты. Среди  пленников  были  дети,  включая  шестилетнюю  сестру  Матильды  Локкарт.
Индейцы  так  и  не  откликнулись  на  ультиматум.  На  самом  деле,   оставшись  без  лидеров,  они  были  крайне  деморализованы  и  просто  не  знали,  что  им  дальше  делать. В  мире  команчей, обусловленном  рядом  нюансов,  где знаки, духи,  магия  и  колдовство  были  важными   средствами  в  поиске  решения, такой  случай  стал  глубоким  духовным  ударом, когда  они  полностью  лишились  пуха (сверхъественной  силы)  лидеров  группы. Если  бы  они  обладали  менталитетом  белых  людей, то  могли  бы  просто   сжечь  Сан-Антонио  или,  по  крайней  мере,  дать  выход  страшному  опустошению. Они  этого  не  сделали.  Вместо  этого,  спустя  несколько  дней,  триста  воинов,  возглавляемых  Исиманикой,  прибыли  к  стенам  миссии  Сан-Антонио,  потребовали  отпустить  пленных  и  вызвали  техасцев  на  сражение. Те  отказались  выдать  заключенных, и   очень  странно  повели  себя  относительно  вызова,  утверждая,  что,  поскольку  двенадцатидневное  перемирие   по-прежнему  в  силе, они  не  могут  сражаться. Возможно, старший  офицер  просто  испугался  покинуть  пределы  миссии. Многие  белые  солдаты  думали  именно  так. Это  была  странная  сцена,  которая, если  и  имела  место  когда-нибудь  на  равнинах,  то  очень  редко:  большой  военный  отряд  индейцев   безуспешно  пытался  вызвать  солдат  на  битву.  Один  из  офицеров, Лисандер  Уэллс,  обвинил  старшего  офицера,  капитана  Уильяма  Ридда,  в  трусости.  В  результате,   состоялась  дуэль,  и  они  убили  друг  друга.  Как бы  там  ни  было,  но   пленные  индейцы  остались   взаперти, но,  в  конце  концов,  многие  из  них  сбежали. Те  же,  которые  остались,  женщины  в  основном,  были  отданы  в  услужение  жителям  Сан-Антонио,  но  и  они  все  со  временем  сбежали.   
Может  показаться  странным  также  то,  что два  других  пленных  американца - мальчик  Уэбстер  Букер  и  молодая  девушка, покрытая  шрамами  подобно  Матильде  Локкарт  - во  время  другого  обмена  пленными  были  возвращены  в  лоно  цивилизации.  Но  причина этого  проста: их  оставили  в  живых,  потому  что  они  были  приняты  в  племя.
Таким  вот  образом  было  закончено  то,  что  стало  впоследствии  знаменитым,  как Сражение  в  Доме  Совета. Многие  техасцы  рассматривали  это  как  признак  того,  что  Техас  эпохи  Ламара  стал  ручейком  бескомпромиссной  борьбы  с  индейцами. И  они  были  правы.  Но  техасцы  совершили  грубейшую  ошибку, которая  вызвала  немедленное  убийство  через  пытки  части  пленных  американцев  и   немногим  позже  огромную   волну  ответных  налетов  на  поселения, которая  забрала  много  белых  жизней.   Однако   важнейшим  следствием  было  то,  что     полностью   улетучилось  доверие  команчей  к  правительству  Техаса. Можно  только  задаться  вопросом  относительно  того,  что  думал  о  стратегии  Уильям  Локкарт,  чья  шестилетняя  дочь  была  зажарена  живьем  на  медленнном  огне. И  всё  же  белые  с  гордостью  говорили, что  они  убили  двенадцать   «ведущих  вождей»,  хотя,  нет  доказательств,  подтверждающих  это  утверждение.   
Согласно  Смитвику, Говорящий  с  Духом  был  лидером  сравнительно  небольшой  группы  в  пределах   племенного  подразделения  пенатека. Исиманика  был  наиболее  опасным    лидером, и  он  обладал  значительно  большей  властью,  чем  Говорящий  с  Духом. Однако  и  он  не  мог  сравниться  в  этом  отношении  с Исавакони,  кто  претендовал  на  то,  чтобы  быть  главным  вождем  пенатека.  Пахаиуко,  Старая  Сова,  Маленький  Волк  и  Горб  Бизона  не  были  выдающимися  вождями. Мужчины, которые  погибли,  являлись, несомненно,  лидерами, но  не   большими вождями. Наконец,   как  оказалось,  и  тому  есть  скромное  подтверждение, что  команчи, прибывшие  в  Дом  Совета, были  включены  во  все  последние  налеты  на  техасские  поселения.  На  момент  атаки,  Исиманика,  по-видимому, находился  в  поездке  по  другим  группам  племени,   призывая  к  миру  с   техасцами. Теперь,  вместо  мира, белые  люди  на  юге  Техаса  должны  были  стать  объектами  величайшей  мобилизации  в  истории  команчей.
ГЛАВА 7.   ЗАВЕТНЫЕ  ВИДЕНИЯ  И  АПОКАЛИПСИС.
По  легенде  и  истории,  пенатека  являлись  самым  многочисленным  и   самым  сильным   делением  команчей. Именно  они  вымели  апачей  в  Мексику  и   насмерть  сражались  с  испанцами  за  Техас. Они  по  желанию  совершали  глубокие  рейды  в  Мексику,  и   господствовали  над  всеми  племенами  центрального  Техаса. Они  также  являлись  единственной  многочисленной  группой  команчей,  которая  вступила  в  близкий  и  постоянный  контакт  с  захватчиками  и  колонизаторами. Другие  основные  деления - ямпарика, котсотека,  куахада  и  нокони - держались,  главным  образом,   особняком  от  поселений  и  солдат,  от  их  культур  и  незримых  болезней  белого  человека. Они  жили  дальше  на  Великих  Равнинах, перемещаясь  за  стадами  бизонов.   Несмотря  на  то, что  куахада  интенсивно  торговали  с  коммерсантами  из  Санта-Фе,  делали  они  это  исключительно  через  посредников  команчеро.
 Такая  близость  к  белым   произвела  глубокие  изменения  среди  пенатека. Как  отмечал  Говорящий  с  Духами, они   видели,  как бизон ушел  на  север, чтобы  никогда  больше  не  возвратиться  на  отдаленный  юг  равнин. Поэтому  они  вынуждены  были  охотиться  на  более  скромную  дичь. В  конце  концов,  когда  количество   дичи  катастрофически  сократилось,   они  стали  ради  получения  пищи  торговать  с  белыми  людьми  или  сельскохозяйственными  индейцами,  такими,  как  вичита  и  вако. С  годами,  их  контактов  с  белыми  становилось  больше,  и  не  все  из них  были  благоприятными. Они  вынуждены  были   выпрашивать  пищу  и  воровать  небольшие  полезные  вещи  или  безделушки. Большинство  из  них  выучили  испанский  язык,  а  некоторые  даже познакомились  с  английским. Они  обнаружили, что  одежда  из  хлопка  или  шерсти   лучше  греет  зимой  и  защищает  от   летней  жары,  чем  их  традиционные   одеяния  из  шкур  животных.  Подобно  пяти  цивилизованным  племенам  с  востока,  они  начали  переходить  на  одежду  белых. Металлические  чайники  или  котлы  были  более  практичными,  чем  глиняные  кувшины,  и  когда  они  приходили  в  негодность,  из  них  можно  было  делать  наконечники  для  стрел.   Промышленный  стеклянный бисер  был  более  ярким,  чем  их  бисер,  изготовленный  кустарным  способом  из  раковин. С  каждым  налетом  росли  их  запасы артефактов  белого  человека: посуда,  инструменты,  оружие  и  многое  другое.  Это  было,  своего рода,  культурное   загрязнение,  которое  не  могло  остановиться.  При  этом  случайная  близость  чередовалась  с  кровопролитием,  насилием  и  враждебностью.   Такую  близость  можно  увидеть  в   истории,  случившейся  несколькими  годами  позже. Женщина,  которая  жила  в  немецком  поселении,  рассказала  о  типичном   столкновении  с  команчем.
«Однажды  днем,  когда  я  была  дома, пришел  большой  индейский  мужчина. Я  как  раз  успешно  испекла  хлеб,  и  была  очень  горда  этим. Большой  негодяй  измерил  всё  взглядом, заметил  мой  хлеб,  взял его  и   пошел  с  ним».    Дальше  произошла  интересная  и  почти   забавная бесцеремонность:  она  взяла  скалку  и  несколько  раз   стукнула  его.  Другие  люди  в  ее  городе  тоже  жаловались,  что  команчи  появляются    во  время  приема  пищи,  предполагая  щедрое  радушие, и  крадут  какие-нибудь  мелкие  вещи  из  дома. В  отношении  ямпарика,  которые  жили  далеко  на  севере,  у  реки  Арканзас, подобная  сцена  находится  за  гранью  воображения.
Техасцы, кстати,  начали  понимать  это  изменение. Следующий  отчет  был  опубликован  в   Houston  Telegraph  и  Texas  Register  30  мая  1838  года,  после  того,  как  делегация  команчей  посетила  в  Хьюстоне  президента  Сэма  Хьюстона  по  его  приглашению.   
«Все  ожидали  встретить  свирепых,  атлетически  сложенных  воинов  с  жилистыми  конечностями  и  гигантским  телосложением, и  каково  же  было  их  удивление  по  приходу  в  Дом  Президента, когда  они   увидели  выстроенных,  словно  на  параде,  около  25 тщедушных, убогих,  полуобнаженных,  производящих  нищенское  впечатление  дикарей,  вооруженных  луками  и  стрелами, и  сидящих  верхом  на   столь  же  жалкого  вида  лошадях   и  мулах!  Чувство  восхищение  улетучилось  моментально,  и  наши  граждане  рассматривали  их  со   смешанными  чувствами  жалости  и  презрения. Их  скво  и  дети  рассеялись  в  городе  по  всем  направлениям. Они  скупали  старые  жестянки,  железные  обручи,  обрезки  жестяных  банок, стеклянные  бутыли  и  тому  подобный  мусор, который   для  них  был  очень  ценным. Мистер  Легранд, который  несколько  лет  прожил  среди  команчей, сказал,  что  эта   партия  принадлежит делению  племени  под  названием  лесные  команчи,   и  живут  они  в  холмистой  области  северо-восточнее  Бехара (Сан-Антонио). Они - бедная, деградирующая, ничтожная  раса, и  едва  ли  они  хоть  чем-то  похожи  на  команчей  прерий».
Этот  отчет  замечателен  во   многих  отношениях.  Во-первых, в  нем  присутситвует  открытая  насмешка  над  индейцами  в  расистском  духе, что  выразилось  в  откровенном  удивлении  тем,  что  реальные  индейцы  вовсе  не  похожи  на  индейцев  из  книг  Джеймса  Фенимора  Купера. Во-вторых, автор  во  многом  прав  в  его  наблюдениях. Команчи   были  невысокими  людьми, невыразительными  физически,   это  отмечали  почти  все  наблюдатели. Они  действительно  во  время  визита  ходили   в  полуобнаженном  виде,  поскольку  дело  происходило  летом,    и  они  носили  простые  набедренные  повязки. Они  ездили  на  мустангах, которые  были  небольшими  в  росте,  неподкованными  и  костлявыми,  то  есть,  не соответствовали  европейским  взглядам  на  породистую  лошадь. Их  основным  оружием  были  лук  и  стрелы.   В  глазах   среднего  техасца,  разумеется,   они  были  бедны,  так  как  не  имели  никаких  домов,  недвижимого  имущества  и  банковских  счетов. И, конечно,  они  любили  порыться  в   выброшенных  в  мусор  консервных  банках  и  металлоломе,  поскольку  из  этого  они  делали   лезвия  для  своих  ножей  и  наконечники  для  стрел  и  пик. В  сравнении  с  команчами  прерий,  корреспондент   тоже  был  прав,  так  как  пенатека, благодаря  многолетним   кросскультурным  контактам,  являлись   чахнущей,  вырождающейся  версией  истинно  диких  команчей. Такого  рода  близость  не  только  духовно  на  них  повлияла,  но  и  физически. Эпидемии  черной  оспы  уничтожили  огромное  число  пенатека  в  1816  и  1839  годах  (в  1849  году  холера  забрала  большинство  уцелевших). Их  охотничьи  угодья  настолько  были  истощены  наплывом  поселенцев,  что  многие  из  них   могли  вскоре  оказаться  на  краю   гибели  от  голода.  На  самом  деле,  это  они  стали  лесными  команчами,  чья  жизнь  и  пропитание  теперь    зависели  от  чуждой  им  культуры,  в  то  время  как  остальные  деления  племени  по-прежнему  скитались  свободными  и  дикими  по  высоким  равнинам.  Фактически,  в  то  время  как  пенатека  деградировали, благодаря  их  многолетним  культурным  контактам  с  белыми, команчи  высоких  равнин  всё  ещё  находились  на  пике  их  исторического  могущества. Корреспондент  был  неправ  лишь  в  одном, когда  неявно  намекнул  на  то,  что эта   разлагающаяся  версия  настоящих  воинов  равнин  не  представляет  значительной  военной  угрозы.  В  этом  он  сильно  ошибался. Жалкие  на  вид, полуобнаженные  люди  всё  ещё  являлись  величайшей  легкой  кавалерией  на  земле, и  американские  или  техасские  солдаты  пока   ещё  не  могли  им  успешно  противостоять.
Горб  Бизона  имел  видение. Оно  пришло  к  нему  ночью. Это  было    неистовое,  мистическое,  всеохватывающее,  апокалиптическое  видение, отображение  мечты,  в  которой  лживые  и  вероломные  техасцы,  виновники  бойни  в   Доме  Совета,  были  атакованы  и  преследуемы  к  морю. Горб  Бизона  был  вождем  пенатека. До  недавних  пор,  он   являлся  руководителем  невысокого  ранга, кто  мог рекрутировать  воинов  для  налета,  но  не  обладал  статусом  больших  гражданских  и  военных  вождей. Однако  теперь  многие  парайбо  были  мертвы. Некоторые  из  них  умерли  во  время  катастрофической  эпидемии  черной  оспы  1816  года, которая  охватила   селения  команчей,  вичита  и  кэддо, убив  до  четырех  тысяч  команчей,  что  составило  примерно  половину  от  восьми  тысяч   пенатека  в  начале  19  века.  По  крайней  мере,  четыре  видных  парайбо  были  потеряны  в  эпидемии  черной  оспы  1839  года; более двенадцати  военных  вождей  погибли  в   сражении  в  Доме  Совета. Горб  Бизона остался  в  живых,  и  он  являлся,  что  называется,  лидером   от  Бога, кто  бегло  разговаривал  на  испанском  языке, и  теперь  он  должен  был  жить,  чтобы   возглавлять  множество  кампаний  после  того,  как  большинство вождей  его  группы   умерли  или  были  убиты. Ему  посчастливилось  быть  племянником  Говорящего  с  Духом - известного  военного  вождя  пенатека.   Впервые  он  столкнулся  с  белыми  поселенцами,  или  тайбос,  как  их  называли  команчи,  в  Бартон-Спрингс,  поселении  в  колонии  Остин,  в  1828  году, где  он общался  с  ними  на  испанском  языке,  и  очаровал  их. Он  был  описан  ими,  как  «великолепный  экземпляр  мужественного  дикаря». Это  случилось  до  того,  как  команчи  постигли  недружелюбный  и  стяжательский   нрав  англо-техасцев.  Немецкий  ученый, повстречавший  его  в  1840  году,  так  его  описал: «Безупречное,  неподдельное  изображение  североамериканского  индейца, кто,  в  отличие  от  остальной  части  его  племени, презирает  любую  форму  европейской  одежды. Его  тело  обнаженное, шкура  бизона  обернута  вокруг  его  бедер, медные   ободки на  его  руках,  цепочка  из  бисера  вокруг  его  шеи, и  с  его  длинным,  грубым  черным  волосом,  свисающим  вниз, он   сидел  там  с  серьезным  выражением  лица  североамериканского  индейца, казавшегося  безразличным  к  европейцам».
К  сожалению,  нет  ни  одной  фотографии  Горба  Бизона, но  есть  одна  его  сына, про  которого  говорили,  что  он  похож  на  его   отца. Это  был  поразительно  красивый  молодой  человек,  возможно,  двадцатилетнего  возраста,  с  волосами  до  плеч;  мудрым,   уравновешенным  взглядом; с   наполовину  женственными  чертами  лица; и пристально  пялящий  глаза - индейцы  всегда  делали  такой  напускной,  серьезный  вид  на  камеру.   
У  Горба  Бизона  было   одно  из  тех  команчских  имен,  - там  было  большинство  таких, -  которые  благонравные  белые  не  могли  произнести  или  перевести.   Его  имя  на  языке  немена, если  его  перевести  правильно, было Почанакуархип,  что  означает  - «постоянная   эрекция».
Видение  Горба  Бизона  было необычайно  ярким. В  течение недель  ярости  и  траура,  что  сопровождали  бойню  в  Сан-Антонио,   в  разгар  выматывающей  жары  техасского  лета, когда  всадники  распространили   новости  по  Команчерии, он  обратился  с  грандиозным  призывом. Видение, подобно  многим  другим  видениям, что  испытывали  военные  вожди,  определило  суть,  саму  идею  налета. Это  должен  был  стать  не  просто  налет. Изгнание  техасцев  в  море  требовало  такой  военной   экспедиции, которую  команчи   нечасто  проводили.
 В  июле  Горб  Бизона  собрал  его  силы. Он   отправил  посыльных  в  отдаленные  племенные группы - ямпарика, котсотека,  нокони, -  но  получил  от  них  всего  несколько  воинов. Северные  группы  скептически  отнеслись  к  его  идее  по  двум  причинам: из-за  болезни,  обладающей  мощным  колдовством;  и  из-за  потери  многих  военных  лидеров  пенатека. Они  считали,  что  на   Юге  слишком  плохая  магия. Кроме  этого,  у  них   на  севере   были   свои  проблемы: шайены  и  арапахо продвигались  на  юг,  в  бизоньи  угодья,  расположенные  между  реками  Арканзас  и  Канейдиан,   представляя  собой, тем  самым,  прямую  угрозу  Команчерии. И,  возможно,  они  осознавали, также,  что  они  поняли  значительно  лучше  несколько  позже: пенатека,  в  их соседстве  с  белым  человеком,  больше  не  являлись  традиционными  команчами; они  стали   в  какой-то  степени  другими,  в  какой-то  степени  деградировавшими.
 Но  большинство  других  вождей  пенатека,  включая   Исиманику,  Маленького  Волка  и  Санта  Анну, согласились  идти  с  ним. Еще  пришли  некоторые  кайова. Они  никогда  не  отказывались  от  хорошей  драки, и в  этом  у  них   было  какое-то    мистическое  сходство  с  команчами, хотя    они  и  говорили  на  другом  языке,  и  имели  более  сложную  культуру,  чем  команчи.
В  середине  лета  Горб  Бизона  имел  в  своем  лагере  более  четырехсот  воинов  и  примерно  около  шестисот  их  последователей,  в  основном  женщины  и   мальчики  постарше, которые  были  необходимы,  так  как  изгнание  техасцев  в  море  и  видение  их  кровяных  разводов  в  синих  водах  Мексиканского  залива  должно  было  занять  больше,  чем  несколько  недель:   в  тотальной  войне  против  тейано,  Горбу  Бизона нужна  была  поддержка  тыла.
1  августа  около  одной  тысячи  команчей – мужчин,  женщин  и  детей – спустились   с  жестких, известняковых  стен  Бэлконес-Эскарпмент   к  берегам,  поросшим   рядами  кипарисов,  несущей прозрачные  воды   реки  Бланко,   спустились  дальше  до  ее  слияния  с   напитываемой  родниками  реки  Сан-Маркос, и  затем  выехали  в   черноземельные  прерии  южного  Техаса.  Их   целями  были  города  и  поселения,  растянувшиеся  вдоль  рек  и  ручьев, что   текли  на  юг   к  травянистым  равнинам  и неглубоким  бухтам  техасского  прибрежного  изгиба. Далее  они  продвигались  по  ночам. 4  августа,  перемещаясь  под  светом  растущей  команчской  луны,  они   пересекли  линию  фронтира  и  углубились   в   область  англо-техасских  поселений. Когда  техасский  рейнджер Бен Маккаллок   через  два  дня  пересекал  их  тропу  недалеко  от  города  Гонсалес,  он  едва  мог  поверить  своим  глазам. Одна  тысяча  всадников  прошла    практически  незаметно   через  территорию, хоть  и  не  густонаселенную,  но  содержащую  много  поселений  и  ферм.  Никогда  ещё  на  юге  Техаса  не  сталкивались  с  подобным. Люди,  которые  попадались  захватчикам  на  их  пути, как  правило, умирали. Одним  из  них  был Такер Фоли,  на  кого  натолкнулась  партия  из  27  воинов. Они    поставили  его  в  бевыходное  положение  около  водного  источника, заарканили  его  и  потащили, затем  разрезали  подошвы  его  ног,  и  ради  собственного  развлечения  заставили  его  ходить  в  течение какого-то  времени  по  горящей траве.  Когда  им  это  надоело,  они  его  застрелили  и  оскальпировали. Маккалок  и  его  небольшое  подразделение следовали  по  пятам  за   индейцами,  но  их  было  слишком  много  для  того,  чтобы  вступать  с  ними  в  сражение. 
То,  что  произошло  после,  стало  известно  техасцам,  как  Большой  налет  на  Линвилл. В  истории  он  рассматривается  вкупе  с  событием,  известным,  как Битва  на  Плам-Крик.  Два  события  были  разнесены  во  времени   примерно  на  две  недели. Вместе  они   формируют  необычайно  странную  и  во  многом  сюрреалистическую   часть  истории  Техаса – приступ  гнева  и  насилия   на  уровне,  который   был  редко  когда  достигнут  на  Западе.  Для  Горба  Бизона   это  был  одновременно  величайший  и   неприятный  момент,  когда   техасские  рейнджеры   почувствовали  уверенность  в  своих  силах,  узнав, как   можно  бороться  с  команчами  и  побеждать  их,  и  это  изменило  природу  пограничной  войны  на  Южных  равнинах.
В  четыре  часа  после  полудня, 6 августа  1840  года. Почти  через  пять  месяцев  после Битвы  в  доме  совета,  армия   Горба  Бизона ударила  по  городу  Виктория, расположенному  примерно  в  ста  милях южнее   Сан-Антонио  и  в  двадцати  пяти  милях  от  побережья.  Жители  ничего  не  подозревали, и  индейцы  легко  его  захватили. Они  убили   дюжину людей, кружа  по  улицам  и  стреляя  из  ружей  в  жителей, спасающихся  на  крышах  и  выглядывающих  из  окон.  Здесь, как  обычно,  произошло  то, что  благодаря   команчской  магии,  позволило  избежать  массовой  бойни. Команчи  не  стали  захватывать  дом  за  домом  с  целью  уничтожения  всего  живого  в  Виктории,  вместо  этого, они  объехали  город,  как будто  это  было  стадо  бизонов,  забрали  попавшийся  скот  и  лошадей, захватили  негритянскую  девушку  и  нанесли  обычный  в  таких  случаях  вред.  Если  представить  депозитный  счет  в  современном  мире,  то   он  разом  пополнился  тысячедолларовыми  купюрами, так  и  команчи, захватив  лошадей,  приобрели  для  себя  самое  ценное  богатство. Они  не  были  материалистами,  но  только  не  в  том,  что  касалось  лошадей, которые   были  им  необходимы  для  торговли  и  дальнейшего  получения  необходимых  товаров. Тем  временем,  жители  Виктории  возвели  баррикады. Команчи  снова  атаковали  утром, но  отступили  под  плотным  ружейным  огнем. Разозленные,  они  приступили  к  очистке  окраин  города, и  в  пределах   нескольких  часов  собрали  от  полутора  до  двух  тысяч  лошадей, и  оставили  после  себя  тринадцать  трупов  и  много  раненых. Затем  они   во  весь  опор  помчались  к   дороге  на  побережье. У  них   не  было  какой-то  идеи  насчет  того,   куда  ехать,  просто  они  следовали  за  видением  Горба  Бизона. Они  ехали  к  морю,  и  гнали  три  тысячи  лошадей. Племя   вырезало  кровавый  прокос  насилия  через  береговую  низменность,    убивая  и  сжигая  на  пути  в  бухту  Матагорда, и  собирая   весь  попадавшийся  им  скот  и  лошадей.   Людей  они  тоже  захватывали, и  в   их  числе  оказалась Нэнси  Кросби,  внучка  Дэниэла  Буна,  и  ее  младенец. Так  как  она  не  смогла  успокоить плачущего  ребенка, они  насадили  его  на  копье  у  нее  на  глазах. 8  августа  армия  подступила   к  расположенному  в  форме  полумесяца  городу  Линвилл, и  окружила  его  с  трех  сторон,  с  четвертой  был  океан.  Теперь, видение  Горба  Бизона  быстро  входило  в  соответствие  с  реальностью. Жители  в  панике  бежали  перед  громоподобными  команчами  в  единственном  направлении, которое  было  свободно  перед  ними – прямо  к  морю, и  к  единственной  защите  в  виде   парусных  лодок, которые   бы  пришвартованы  на  отмели,  в  нескольких  сотнях  ярдах  от берега. Многие  горожане   были  зарезаны  уже  в  воде,  включая  некоего  майора   Уоттса, молодого  таможенного  инспектора, кто  только  что  женился. Его  жена,  описанная,  как  очень  красивая  женщина,  была  захвачена. Когда  индейцы  попытались  раздеть  ее, - их  обычное  первое  действие по  отношению  к  пленнику, - они  столкнулись  с   загадочным  и  ужасным   препятствием  в   виде  ее  корсета  из  китового  уса, который  они  не  смогли  снять. Расстроенные,  они  привязали  ее  к  лошадиной  спине  и забрали  с  собой. Много  жителей  спаслось  на  большой  шхуне, которая  тоже  стояла  на  якоре  недалеко  от  берега.
Тем  временем,  индейцы  обнаружили  чудесное  содержание  складов:   холсты  и  материи, зонтики, шляпы,   красивые   платья  и  скобяные  товары.  Линвилл   был  важной  промежуточной торговой  базой, где  складировались  товары  для  торговли  в  Сан-Антонио  и   Мексике.  Индейцы  забрали  здесь  всё,  что  они  смогли  унести, а  затем  подожгли   постройки.  Горожане  наблюдали  с  лодок – день  был  безветренный, и  лодки  не  качались – как   их  дома, их  деловые  офисы  и  всё  остальное,   кроме  одного  из  складов,  поглощается   пламенем.  Пока  город   горел,  индейцы  выкрикивали  и  танцевали, и  загоняли  скот  в  загоны,   где  они  стреляли  и  резали   его.
Следующее  описание  исходит  от Джона  Линна,  жителя  Виктории  на  момент  налета: «Эти  индейцы, не стеснённые  никакими   правилами,  лихо  разъежали  около  горящей  деревни,   среди  их  визжащих  скво  и  маленьких  инджинов,  как  демоны  в  пьяной  оргии, со  шляпами  Робинсона (местный  торговец) на  их  головах  и  зонтиками  Робинсона,  раскачиваясь  из стороны  в  сторону, подобно  подвыпившим  молодым   глупцам». 
После   поджога  города, который   настолько основательно  был  разрушен, что  больше  никогда  не  восстановился, индейцы   уехали  по  тому  же  пути,  по  которому  приехали  сюда.   Их  кривлянье  в  городе  казалось  дурным  сном, но  то,  что   происходило  потом, было  похоже  на  полнообъемную  галлюцинацию.  Горб  Бизона  просто  потерял  контроль  над  его  армией. Месть    растворилась   в   действии,  больше напоминающем   обыковенную  забаву.  Это  началось    со  вспышки  лошадиного  воровства  еще  в   Виктории: даже  для  команчей  перегон  трех  тысяч  животных  был колоссальной  транспортной  операцией. Затем  состоялось  изумительное  открытие  складов  в  Линвилле,  набитых  багажом   буржуазного  образа  жизни. Немена  прибыли  в  город   в  оленьих  шкурах  и  набедренных повязках,  а  уехали  из  него   в  цилиндрах (высокие  шляпы), высоких  кожаных  ботинках  и  дорогостоящих   пальто, покрытых  яркими,  медными  пуговицами,  одев  их  задом-наперед  и  застегнув  на  все  пуговицы.  Они  разжились  со  складов  ситцами и  яркими  лентами,  которыми  украсили  свои  пики  и  заплели  их  в  хвосты  их  лошадей. Группа,   уезжавшая  по  дороге  на  Викторию, была   не  просто  живописной,  брызгающей   сверкающими бликами   на  покрытые  шипами  кустарники  южного  Техаса,  но  громоздкой  и  неповоротливой  из-за   множества  железных  обручей  и  более  легких  скобяных  изделий, которые  им  были  нужны  в   производстве  оружия.  Всё  это  было   навьючено  на  мулов  и  лошадей.  Неизвестно,  считал  или  нет   Горб  Бизона,  что его  видение  исполнено, но  теперь  его  план  в  отношении   славной  и  расширенной  войны  против  тейано  сменился  единственным  желанием:  добраться    до  дома  с  невообразимым  количеством  добычи.
Техасцы  знали  про  них. Такой огромный  караван,   набитый  украденными  товарами  и  типи,  содержащий  множество  женщин  и  детей,  и  даже  какое-то  количество  стариков, тяжело  перемещавшийся  через  широко  раскинувшуюся, серовато-коричневую  прерию,   не   мог  пройти  незаметно. Техасцам  предоставилась  возможность,  которую  нельзя  было  упускать.   Были  сформированы  три   роты. Одна  из  них,  состоявшая   из  125  человек  из  поселений, расположенных  вдоль  реки   Гваделупе,  под  командованием  Джона Тамлинсона, перехватила  команчскую  армию  около   Виктории.  Они  сделали  то,  что большинство  солдат-тайбо (белые  солдаты)   научены  были  делать  в  то  время: спешились  и  подготовились  к  сражению. Такая тактика   в  борьбе  с  конными  команчами  была  сродни  подписанию  собственного  смертного  приговора. Пешие  бойцы  против  конных   воинов,  перемещающихся  на  скорости  в  20-30  миль  в  час, способных  выпустить  двенадцать  стрел  за  время, которое  необходимо  для  перезарядки  ружья,  не  было  честной  борьбой,  или  борьбой  на  равных. Вопросом  времени являлось   то,  как  долго  пешие   бойцы проживут  после  того,  как  им  посчастливится  выбить  из  седел  нескольких  команчей. Люди  Тамлинсона   быстро  оказались  в  окружении,   скачущих  по  кругу  команчей.  Они  должны  были   пасть  там,  где  стояли,  но  в  этот  раз  у  команчей  были  другие  интересы. Люди  Тамлинсона  отступали  так  быстро,  как  только  они  могли,   так  как  индейцы  уехали,  больше  заинтересованные  в  защите  своих  женщин  и  вьючных  лошадей,  чем  в   душераздирающей  атаке   на  белых.
Армия  продолжила   ее  перемещение  на  север, к  холмистой  стране,  под  палящим  теплом,  которое  сделало  прерию  коричневой. В  обычном  их  налете,  команчи  должны  были  атаковать, затем  разбиваться  на  небольшие  группы  и  быстро   отходить  в  глубокий  тыл.  Так  поступали  все  равнинные  племена  с  незапамятных  времен.  Теперь   всё  было  по-другому:  они  самонадеянно  и   неуклюже  двигались  по  отчетливо  видной   домашней  тропе. Очевидно,  что  с  таким  огромным  объемом  имущества,  у  них  просто  не  было  выбора.  12  августа   разведчики  заметили  их   возле  современного  Локкарта,  когда  они  перемещались  в  северо-западном  направлении  через   обширную,   травянистую,  с  темными  суглинками,  одну  из  самых  красивых  прерий  Техаса. Свидетель Джон  Генри  Браун описал,  то, что  он  видел: «Они  открыто  двигались  по  диагонали   примерно  в  одной  миле  впереди  нас. Они  пели  и  вращались  по  кругу  во  всемозможных  гротескных  способах,   утверждая  этим   свой  большой  триумф.  До  этого  времени  они  потеряли  только  одного  воина, а  сами  убили  20  человек».
Их  ждали.   Горб  Бизона  совершил   самую  главную  ошибку,  вполне   предсказуемую: белые люди  знали,  где  он  будет  пересекать   Гваделупе  и  другие  реки.  Таким  образом, двести  человек   из  городов  Гонсалес, Лавака, Виктория, Куэро  и  Техана   (люди  Тамлинсона  отказались  к  ним  присоединиться)  поджидали  его  на  обратном   пути. Никто  из  них  не  был  солдатом  в  нормальном  значении  этого  слова.  Среди  них  было  много  молодых  мужчин, которые  осели  в  Техасе  после  битвы  в   Сан-Хасинто,  и  они  стремились  к  риску,  насилию  и  славе. Они  не  были  фермерами, которые  взваливали  на  свои  плечи  длинные  винтовки  только   при  приближении  опасности. Они  были  наблюдательными, дерзкими  и  бесстрашными   людьми  в   середине  их  двадцатых  годов,  с  отчетливо  выраженным  стремлением  к  хорошей  драке  и  почти  не  задумывающиеся  о  собственной  смерти.  «Запад  привлек  их  дикостью,  опасностью  и  риском  пограничной  жизни», -  писала  Мэри  Мэверик  в  ее  мемуарах. Они   готовы  были  выслеживать  и  убивать  индейцев  без  любой  оплаты  или  вознаграждения. Команчи, конечно,  еще  не  встречались  с  людьми   такой  породы. Еще  там  были  индейцы  племени  тонкава,  постоянно  испытывающие  непреодолимую  тягу  к  мести. Все  они  находились  под  командованием  генерал-майора  Феликса  Хьюстона,  руководителя  милиции  штата, солдата  старой  школы, кто однажды  подрался  на  дуэли ради  продвижения  по  службе  с  военным  секретарем  Альбертом  Сидни  Джонстоном.  Сейчас  Хьюстон  совершил  свою  следующую,  грубую  оплошность, возможно,  тоже   предсказуемую,    такую  же,  которую  совершил  Тамлинсон  два  дня  назад.  Он  приказал  своим  людям  спешиться  на  открытой  равнине  и  сформировать   «полый  квадрат»  для  борьбы. Как  и  в  случае  с   Тамлинсоном,  конные  воины  окружили  их, и  стали  расстреливать  их  из  луков,  используя   щиты  из  толстых  бизоньих  шкур  для  отражения  пуль,  что  они  делали  довольно  эффективно. Спешившиеся  люди   получали  ранения, а  их  лошади   падали  замертво. Браун  писал: «Это  была  фатальная  ошибка. Так  мы  потеряли  тридцать  или  сорок  драгоценных  минут,  в  течение  которых  воины   ловко  приковывали  наше  внимание  к  ним,  в  то  время  как  их  скво  и  невооруженные  мужчины  гнали  огромную  кавалькаду  вьючных  животных  и  свободных  лошадей  вперед,  к  горам  у  рек  Бланко  и  Сан-Маркос. В  это  время  их  снайперы  наносили  нам  и  нашим  лошадям  серьезный   ущерб».
Видя,  что ситуация  ухудшается, Хьюстон  попросил  его  более  опытных  бойцов, Бена Маккаллока   и  Мэтью  Колдуэлла  провести  организовать  конную  атаку. Пока  Хьюстон  раздумывал  об  его  ухудшающемся  положении,  произошло  нечто  удивительное: один  из  военных  лидеров  команчей, подъехавший  слишко  близко  к  техасцам, при  этом  с  большим  умением  используя  свой  щит,  получил  пулю  и  свалился  с  лошади. Его  два  товарища  быстро  его  подхватили  и  увезли.   Немедленно   неистовство  команчской  атаки  начало   спадать. Из  их  рядов  раздался  жуткий, напоминающий  вой  волка,  звук.  Что-то  неправильно   пошло  с  их  магией; возможно, это  был  тот  случай,  когда  воины  верили,  что  воинская «пуха»  должна  была  уберечь  его  от  пули. Колдуэлл    правильно  уловил  суть  происходящего  и  прокричал  Хьюстону: «Генерал,  атакуем!  Они  дрогнули». И,  вероятно,  впервые  в  истории, большая  группа  одетых  во  что  попало, конных, слабо  вооруженных   людей, галопом  понеслась  вперед,  чтобы  навязать  борьбу  конному  племени  равнинных  индейцев  на  собственных  условиях  и согласно  собственному  военному  методу. Важным  моментом  здесь  было  то,  что  Хьюстон, как  представитель  традиционной  военной  тактики, передал  бразды  правления  одетым  в  оленьи  шкуры  пограничникам, в  лице  Маккаллока  и  Колдуэлла.  Битва  Плам-Крик,  как  она  стала  известна  в  истории, ознаменовала  собой  переход  на  иной  военный  метод, которому  техасские  рейнджеры  придали  окончательную  форму  в  течение  нескольких  следующих  лет. Необходимо  также  упомянуть, что  одним  из  техасских  бойцов  на  Плам-Крик  был  Джон  Коффи  Хейс, бесстрашный  молодой  человек, кто  прибыл  сюда  в  поисках  риска  и  опасности. Он  был  обречен  на  то,   что  стать  впоследствии  наиболее  легендарным  из  техасских  рейнджеров.   
Теперь  верхом, и  вопящие  подобно  команчам,   техасцы  во  весь  опор  мчались  вперед  и  вытягивались  в  длинную  колонну, до  последнего  момента  не  открывая  огонь, но  затем  выпустили  залп,  который  свалил  с  лошадей  пятнадцать  индейцев.  Они  обратили  в  бегство  табун  свободных  лошадей,   которые  смяли  вьючных  лошадей,  многие  из  которых  были  нагружены   тяжелыми  металлическими  предметами,  а  теперь  увязли  в  топкой  грязи. Хаос  был  таким,  что  воины  команчи, уже  брошенные  в  дрожь  плохой  магией, оказались  просто  не  в  состоянии  сманеврировать. Они  запаниковали  и  бросились  бежать. Дальше было  сражение  между  отступающими  команчами  и  двигающими  вразброд  техасцами  на  протяжении  пятнадцати  миль. Борьба  получилась  кровопролитной. При  этом  индейцам хватило  времени  на  то,  чтобы  остановиться  и  перебить  их  пленников,  включая  Нэнси  Кросби,  внучку  Дэниэла  Буна, которую  привязали  к  дереву  и   просверлили  стрелами. Миссис  Уоттс  была  более  везучей. Ее  тоже  привязали  к  дереву  и  пустили  в  нее  стрелу,   которая   застряла  в  ее  корсета  из  китового  уса. Она   получила  поверхностную  рану  и  страшные   солнечные  ожоги,  но  осталась  жива. Белые  солдаты  тоже  могли  быть  беспощадными. Один  из  них  наткнулся  на  умирающую  команчскую  женщину, запечатлел  на  ней  свой  ботинок,  а  затем  пронзил  индейской пикой.
Техасцы  расценили  это  сражение,  как  большую  победу, однако  очень  трудно  сделать  какой-то  обобщающий  вывод,  в  основном  из-за  того, что  нет  индейской  версии  этого  события.  Историки  сходятся  во  мнении,  что  техасцы  атаковали,  а   индейцы  бежали;  что  один  техасец  был  убит  и  семь  ранено.  Однако  мало  согласия  в  отношении  количества  убитых  индейцев  и  успешно  бежавших. Оценки  мертвых  индейцев   даны  по-разному: 25, 50, 60, 80 и  138. Но,  фактически, было   обнаружено  от  12  до  25  тел.
Вместе  с  тем,  есть  подтверждение  тому,  что  индейское  отступление  тактически  было  выполнено  просто   блестяще. Больше  всего  команчи  были  заинтересованы  защитой  их  женщин  и  детей. И  они  это,  кажется,  сделали. Несмотря  на  то,  что  много  своей  добычи они    потеряли,  большинство  лошадей  они  сохранили. Согласно  Линну, кто   был  полностью  за  славную  победу  для  белой  школьной  истории, всего «несколько  сот  голов  лошадей  и  мулов  было  возвращено».  И  это  из  трех  тысяч.  Это  те  факты,  которые, возможно,  делают  победу  не  такой  уж  и  великолепной,  как  это   изображено в  истории  рейнджеров  и  других,  симпатизирующих  техасцам  отчетностей. С  точки  зрения историков Джоди  и Томаса  Шилз,  стратегия  команчей   в  сражении   состояла  из  множества  финтов, выполняемых    верхом  и  на  высокой  скорости, что  внесло   сумятицу  в  ряды  белых, защитило  женщин  и  детей,  и,  в  конце  концов,  позволило  им  успешно  бежать.
«Показ  силы  и  искусство  верховой  езды   отвлекли  венимание,   что  позволило  женщинам  и  детям   начать  перегон   похищенного  домашнего  скота  в  северо-западном  направлении,   чтобы  вывести  их  из-под  удара  Хьюстона. Несмотря  на  тяжелые  потери, Горб  Бизона  возглавлял  весь  налет  на  пути  к  побережью  Техаса, и  благополучно  привел  большинство  его  людей  домой. Битва  Плам-Крик  была  тактической  ничьей» (Джодди  Линн  Диксон  Шилз  и  Томас  Шилз:  Горб  Бизона  и  пенатека-команчи). 
Когда  сражение  закончилось,  тонкава, которые,  согласно  большинству  сообщений,  находились  в  самой  гуще  событий  и  хорошо  сражались, таким  образом,  выплачивая  сполна  их  древние  кровяные  долги, собрались  вокруг  большого  костра, который  они   развели.   Сначала  они  затянули  песню,  затем  несколько  мужчин  притащили  к  костру  мертвого  команча, и  далее  они  вырезали  из  его  трупа  небольшие  круглые филейки, нанизали  их  на  палки, засунули  в  огонь,  поджарили  и  съели  это. После  нескольких  кусков,  согласно  Роберту  Халлу, кто  видел  это  собственными   глазами,  их  движения  стали  напоминать  движения  очень  пьяных   людей:  «Они  танцевали, бесновались, ревели  и  пели,  и  пригласили  меня  попробовать  вырезку. Они  сказали,  что  это  сделает  меня  очень  смелым».
 Если  в  отношении  великолепия   победы  техасцев  на  Плам-Крик  имеются  некоторые  сомнения,  то  нет  никаких  разногласий  в  отношении  того,  что  случилось  двумя  месяцами  позже  на  реке  Верхняя  Колорадо. Убедив  его начальство, что  команчи  недостаточно  наказаны  за  их  зверства  в  Виктории  и  Линвилле,  полковник  Джон  Мур, всё  ещё  страдающий  из-за  его  унижения  на  Сан-Сабе  в  1839  году, набрал  команду  добровольцев  для  другой  карательной  экспедиции. 5-го  октября  он  выступил  с   отрядом, состоящим  из  90  белых  людей  и  12  липан-апачей   в  северо-западном  направлении  к  реке  Колорадо. В   середине  октября  он    настолько  далеко  зашел  на  запад, куда  не  заходил  еще  ни  один  англо-техасец, на  расстояние  почти  в  300  миль  от  Остина. Там  липаны  обнаружили  лагерь  команчей  из  шестидесяти  жилищ (примерно  8-10  человек  на  каждое).  Согласно  некоторым  отчетностям,   это   было  селение  Горба  Бизона. Войска  расположились   лагерем  в  нескольких  милях  поодаль. Была  ясная,  холодная октябрьская  ночь; земля  была  покрыта  инеем  от   мороза.  Они  атаковали  на  рассвете, и,  поскольку  Мур  уже  был  научен  горьким  опытом  Сан-Сабы, атака  была  конная. И  вновь, индейцы,  не   верившие  в  то, что «тайбос» (белые  люди) способны  атаковать  их  в  глубине  Команчерии, оказались  совершенно  неготовы  к  нападению. После  того,  как  техасцы  ворвались  в  селение,   началось  то,  что  больше  было  похоже  на  бойню,  чем  на  сражение. Индейцы, которые  удачно  бежали  из  их  горящих   типи, обнаружили,  что они  оказались   в   безвыходном  положении  на  берегу   реки  Колорадо. Многие  из  них  погибли  во  время  переправы  через  реку. Тех  команчей, которым   удалось  выползти  на  противоположный  берег,   нещадно  преследовали  и   расстреливали  на  протяжении  четырех  миль. Многие  погибли  в  охваченных  пламенем  типи.  Всего  двое  из    нападавших  были  убиты, что  служит  подтверждением  тому, что  большинство  команчей  даже  не  успели  добраться  до   своего  оружия. Мур  в  своей  отчетности  обошелся  без  обычной  аккуратности  в  отношении  попытки  избежать  убийств  женщин  и  детей (что  было  обычным  явлением  в  западных военных  сообщениях); он   написал,  что  он  оставил   «тела  мужчин,  женщин  и  детей -  израненные,  умирающие  и  мертвые - в  каждой  стороне». Он  предъявил,  что  его  люди  убили  130  человек  примерно  за  полчаса,  и  нет  причины  сомневаться  в  этом. Он  взял  34  пленника, захватил  500  лошадей   и  сжег  селение  дотла.    Таким  образом,   грехи  за  Линвилл  и  Викторию  были   оплачены. Однако  большая  война  только   начиналась.
 ПРИМЕЧАНИЕ   ОТ  ПЕРЕВОДЧИКА:    Есть   подозрение,  что  подавляющим  большинством  убитых  были   женщины,  дети  и  старики,  так  как в  это  время  огромный  военный  отряд  команчей, - можно  не  сомневаться  в  том,  что  Горб  Бизона  был  одним  из  его  лидеров, -  находился  в   одном  из  самых  широкомасштабных  налетов  в  Мексике  за   всю историю  индейских  набегов  в  этой  стране. Мур  и  его  люди  атаковали  практически  незащищенное   селение.
ГЛАВА 8. БЕЛАЯ СКВО.
Есть  тип  историй, основанных  на  конкретном, задокументированном  факте; есть  истории,  окрашенные  слухами, предположениями  или обыкновенным  вымыслом; и, наконец, есть  такие  истории, которые  навеяны  мысленными  образами, имеющими  отношение  к  районам, удаленным  от  цивилизованных  земель.  К  этому, последнему  типу  историй, относятся многочисленные  повествования  о  неволе  Синтии  Энн  Паркер, легендарной   Белой  Индианки, которая   образу  жизни  белого  человека предпочла  образ  жизни  красного  человека,  а  удобствам  и  комфорту  «цивилизации»   существование  в  «немытой   дикости».   Большинство  информации  такого  рода   любого  ошеломляют  и  вводят  в  недоверие:   как  человек,  тем  более  женщина, может   решиться  на  это?!   Следовательно,  появлялись  сообщения  такого  рода, например,  что  приведено   ниже, от  бывшего  индейского  агента, датированное 1893  годом,   часто  представлявшие  собой   нелепую  попытку  привить  европейские  романтические  идеалы  к  культуре  каменного  века: «Прошли   годы, и  Синтия  Паркер развивала  в  себе  обаяние  пленительной  зрелости, пронзив  - словно  дротиками  Одиссея  - своими  смеющимися  глазами  и  пульсациями   своего серебристого  голоса  не  одно  сердце  смуглого  воина, выстилающего  землю  около  ее  ног  призами  погони».
Было  много  высказываний,  похожих  на  это, и  большинство  из   них  отрицают  такую  вещь, как  индейская  культура.  Всё  было, как  в  Тристане  и  Изольде. В  Синтии  Энн  они  видели  влюбленную  особу, бродящую  по  душистым, обширным  цветочным  полям  и  обсуждающую  перспективы  супружеского  блаженства  с   ее  обожателем, индейским  воином, и  так  далее.   В   одном  повествовании , полностью, якобы,  основанным на  «исторических» отчетах,  она  появляется  во  многих  местах  с  ее  младшим  братом, тоже  пленником, Джоном  Паркером, - кто  с  его   черными, как  ночь,  глазами  Ацтека, является  олицетворением  красоты, -  проводя  холостяцикие  часы  в  амурных  рассуждениях. Позже  она  рискует  своей   жизнью,  не  отходя  от  его  постели, когда  он  заболевает  черной  оспой, и, в  конце  концов, они  уезжают  вдвоем  в  туманную  даль.  Еще  одна  версия  ее  жизни  показывает  превратность  ее  судьбы: жесткую  действительность,  в  которой  Синтия  Энн  страдала от  страшных  лишений  и «деградации».  Но  в  этом  случае  всё, что  с  ней  происходило, было  против  ее  воли.  Здесь  было  представлено  мнение, - как  следствие  преобладающей  в  то  время  Викторианской   (старомодной)  морали, - ей  приходилось заниматься  сексом  с  грязными, темнокожими  индейцами-недочеловеками, так  как  она  не   имела  возможности найти  себе  такого  избранника, который  ей  подходил.  «Невозможно  описать  ситуацию», - вздыхал ""Северный  Стандарт"  Кларксвилла  на  северо-востоке  Техаса, - «в  значительной  степени   наполненную  ужасами  этой  несчастной  молодой  леди».   


Рецензии