Крейзи Хорс

Главы  из  книги  Томаса  Пауэрса "Убийство  Безумного  Коня".The Killing of Crazy Horse,by Thomas Powers.
 
      БЕЗУМНЫЙ КОНЬ.
Личность   переводчика  метиса-сиу  по  имени    Уильям  Гарнетт,  который  умер   лет  за  двенадцать  до  моего  рождения, первой   вызвала  у  меня   интерес   к  убийству  Безумного  Коня.  Это  произошло  само  собой, как-то  непринужденно,  когда  я  прочитал  отчет   Гарнетта  об  убийстве, находясь  в  мотеле  агентства  Кроу  в  Монтане,  в  двух  милях  от  места,  где    Безумный   Конь  в  1876  году   руководил  атакой   на  верхушку  гребня,  который  разделял  две  команды  генерала  Джорджа  Армстронга  Кастера.   Очень  скоро,  Кастер  и  двести  кавалеристов   лежали  мертвые  на  склоне  холма  с  видом  на  реку   Литтл-Бигхорн.  Это  поражение  стало  наихудшим  из  когда-либо  понесенных  армией  США  от  индейцев  равнин.  Сам    Безумный Конь  умер  через  год   от  штыковой  раны,  нанесенной  ему   в  спину  солдатом,  пытавшимся  поместить  его  под  арест. 
Мертвые  индейцы – обычное  дело  в   американской  истории,  но  убийство    Безумного  Коня сохраняет  до  сих  пор  свою  шокирующую  силу. Гарнетту    на  тот  момент  было  двадцать  два  года, и он  не  только  присутствовал   на  сцене  в  тот  фатальный  день,  но  и  был  глубоко  вовлечен  в  развитие  событий. В  1920  году  он  сообщил  отставному  армейскому  генералу  о  том,  что  произошло.  Копия  разговора  была  позже  опубликована,  и  я   прочитал  ее  лежа  на  спине  в  постели  мотеля  агентства  Кроу.  Повествование  Гарнетта  было  искренним  и  вдумчивым,  что  привлекло  меня  в  первую  очередь. Он  знал  все  детали  этой   истории,  но даже  в  конце  своей  жизни  не  решался  думать  об  этом. Вечером  3-го  сентября  1877  года  Гарнетт  присутствовал  на  встрече  генерала  Джорджа  Крука  с  тринадцатью  основными  лидерами  оглала-сиу,  где  допоздна   планировалось  убийство     Безумного  Коня. Лейтенант,  тесно  контактировавший  с  индейцами,  обещал  дать  двести  долларов  и  своего  лучшего  коня  человеку,  который  убьет  его.   Встреча  происходила  в  изолированном  форте  на  северо-западе  Небраски,  в   полутора  миле  от  агентства  Оглала, - так  называлась  в  то  время  индейская  резервация.   Армейское  командование  торопило  события,    потому  что  боялось,  что    Безумный  Конь    занимается  планированием   новой  войны. На  тот  момент  имелись  показания  скаута  оглала  по  имени  Женское  Платье, что  Безумный  Конь   хочет   убить  Крука. Что-то  в  этом  рассказе,  когда  он  услышал  его,  посеяло  сомнения  у  Гарнетта. Сам  Крук   испытывал  мало  сомнений.  Он  просто  хотел  знать,  можно  ли  доверять   Женскому  Платью?  Ответ  был  почти  утвердительным,  и  это  способствовало  ускорению  событий.
 Но  далее  всё  пошло  не  по  намеченному  плану.   Убийство  вождя  в  ту  ночь  было  заменено  на  следующий  день,  на  его  арест, но  этот  план  тоже  столкнулся с  трудностями. Это  не  армия   схватила    Безумного  Коня  ранним  вечером  5   сентября  1877  года,  а    он  сам  явился  к  армии  и   прошел  в  караульное  помещение,   держась  за  руку  дежурного   офицера. Вождю  был   обещан  разговор  с  командующим  офицером  военного  поста,  и  он  верил  этому  обещанию  вплоть  до  момента,  когда  увидел   зарешеченное  окно  в  двери  караулки.   
Семя  этой   книги  заронилось  давно.  Это  началось  с  детской  страсти  к  индейцам,   которая  развилась  обычным  путем  на   площадке  для  игр  в  1940-х  и  50-х  годах,  когда  игра  в  ковбоев  и  индейцев  была  крайне  популярна. Хопалонг  Кэссиди, Рой  Роджерс,  Джин  Отри  и  Одинокий  Рейнджер   являлись  основной  темой  детского  телевидения,  но  сама  игра, в  которую  играли  пистонными  пистолетами   на  всех  городских  задворках,  привлекала   желающих  стать  индейцем.  С  самого  начала  я  считал  ковбоев   скучными  людьми,  а  индейцев  загадочными, неотразимыми,  и  забавы  в  отношении   них  казались  неуместными, -     их   дорога   прежде  была  трудной. У  детей  их  симпатии   проявляются   быстро,  так же  и  мои    симпатии   захватили   меня  рано. Мой  отец   помогал  их  формированию   тем,  что  давал  мне  книги,  которые выходили  за  рамки  программного  материала  на  телевидении  или  в  кино.  У  меня  до  сих  пор  сохранились  книги,  которые  по-прежнему  сохраняют  для  меня  новизну,  - как  это  было  в  мои  двенадцать  или  тринадцать  лет: Джеймс  Уиллард  Шульц  и   «Моя индейская  жизнь», Мэри  Сандоз  и   «Осень  шайенов», Эдгар  Стюарт  и  «Удача  Кастера». Они  на  всю  жизнь  привили   во  мне потребность докапываться  до  мельчайших  деталей  и  ухватывать  зерно  истины.   К  этому  относится    бесспорность  того  факта, что  причиной  индейских  войн  была  земля, а  если  быть  точнее, то, -  удаление  индейцев  с  земли,  которая  была  нужна  белым. Еще,  - это  наличие  печали  и  трагедии  в  истории;  потери  и  боль,   которые  нельзя  искупить.  В  то  время  я  не  мог  полностью  это  осознать, но  основная  мысль  засела  во  мне  прочно.   В  свои  четырнадцать  лет  я  понял, что  обхождение   с  индейцами  является  такой  вещью,   о  которой  люди  просто  не  любят  распространяться.    
Потом  я  вырос, и  забросил  чтение  про  индейцев, так  как  был окружен  другими  печалями, трагедиями  и   нравственными  умозаключениями. Я  стал  репортером, и  перемещался  от  одного   дела  до  другого   в  прогрессии,  которая,  как  мне   всегда  казалось,  имела  смысл.  Антивоенное  движение  было  первой  вещью,  о  которой  я  написал  серьезно.  В  то  время  я   уже  что-то  знал  о  разведывательных  службах, и  хотел  узнать   больше. Мои  исследования  привели  меня  к  истории  ядерного  оружия, и, в  конце  концов, я   задался   вопросом,  почему  немцы  во  время    Второй  мировой  войны  не  смогли  изобрести  собственную  атомную  бомбу?    Каждый  из  этих  предметов  был  покрыт  налетом  таинственности, и каждый  занял  годы  работы. По  личному  делу  я  приехал  в  агентство  Кроу  в  1994  году, когда  я  и мой  брат     решили  потратить  пару  дней  на  поле  битвы  на   Литтл-Бигхорн.   
Таким  вот  образом,   речь  Уильяма  Гарнетта  получила   прилежного  слушателя. То,  что  он изложил, немедленно  вызвало  массу   вопросов. Ничто не  может  приоткрыть  дверь  в  истории,  как  случай – взаимодействие   больших  выбросов, продвигающих  конфликт  к  моменту  решения.  Именно  случай   придает  истории  повествовательную  суть. Очень  часто  случайная  выемка  способна   раскрыть  целую  эпоху  подобно  тому,  как археологический  ров, проложенный  через  угол  древнего  города,  может  пролить  свет  на  забытую  цивилизацию.
 Впрочем,  признаюсь,   я  хотел выяснить, почему  был  убит   Безумный   Конь, не  делая  при  этом  обобщающие  выводы  из  его  судьбы, которая притягивала  меня.     Моя рабочая  теория  заключается  в  том, что  придание  происшедшему   точной формулировки всегда  является  первым  шагом  к  пониманию  того, почему  это  произошло.   Вот  тут-то  и  появляется  аппетит  к      конкретным  фактам  – кто, где  и  когда. Казалось, что  те, кто наблюдал  или  принимал  участие  в  убийстве  Безумного  Коня, сразу  поняли,  что  произошло  что-то  нехорошее,  но  общественный  интерес  ограничился  всего  лишь  неделей газетных  рассказов. Ни  один  чиновник  в  то  время  не  был вызван  для  публичного  отчета, и ничто  не  было  предпринято.  Истории  Большой  Войны   Сиу  трактовали  убийство,  как  прискорбный, но быстро  забытый факт, нечто  между подстрочным  примечанием  и  запоздалой  мыслью. Сам  случай  оставался  затемненным,   описанным  в  общих  чертах. В  повествованиях  Уильяму   Гарнетту  отводилось  предложение  или  два,  если  вообще  его  роль  отмечалась.
Тем  не  менее,  в  течение  десятилетий  после  убийства, свидетели  и  участники время  от  времени  публиковали  воспоминания  или  разговаривали  с  журналистом, или, подобно  Гарнетту, отвечали  на  вопросы  исследователя. В  1942  году  Мэри  Сандос   собрала  большую  часть  этих   материалов  в  ее  описании  жизни   Безумного  Коня, которое  я, почему-то,  пропустил  в  детстве.  Повествование  Уильма  Гарнетта  подтолкнуло  меня  к  прочтению  этого. Но книга  Сандос  оказалась  больше  художественная, - в  ней  не  так  много  фактов,  как  в  заслуживающей доверия  работе  Кингсли  Брэя.   
Рассказ  Гарнетта  стал  небольшой  отправной  точкой  моего  собственного  усилия  в  понимании   того, почему    Безумный  Конь  был  убит, однако  прошло  много  времени,  прежде  чем  я  сделал  следующий  шаг. Это  произошло  во  время  поездки  в   Форт-Робинсон, штат  Небраска, где  я  провел  неделю, совершая  прогулки. Это  была  моя  первая, из  многих  поездок. Убийство       Безумного  Коня   не   является   какой-то  абстракцией   в  Форте-Робинсон. Оригинальный  офицерский  квартал остался  нетронутым.   Огромные  тополя  теперь  затеняют  здания,  но  в  1870-х  годах   в  этом  месте  не  было  деревьев. Там, за  неделю  до  своей  смерти,    Безумный  Конь  встретился  с  молодым  армейским  лейтенантом  в  большой  передней  комнате   его  квартиры. Это  был  не  первый   визит  вождя. Обычно  он  сидел  в  кресле, а  его  друзья  сидели  на  полу. В    такой  же  постройке   на  другом  конце  офицерского  квартала, генерал  Крук  помог  спланировать  убийство Безумного  Коня.  На  другой  стороне   строевого  плаца,    южнее,  на  месте  старой  гауптвахты  была  построена  точная  ее  копия. Вы  можете  увидеть место, где  Безумный   Конь  лежал  на  полу  в  течение  пяти  или  шести  часов  до  своей  смерти. Из    форта  Робинсон   час  езды  по  гравийным  дорогам  приведет  вас  в  резервацию  Пайн-Ридж, - в  место, которое   оглала  выбрали  для  себя  в  1878  году. Среди  них   еще  живы  люди, знавшие  людей, которые, в  свою  очередь,  знали  Безумного  Коня, и  некоторые   их  воспоминания  могут  пролить  свет  на  старую  загадку.
Исследовательские  материалы  для  этой  книги взяты,  в  основном, из  книг  и  рукописей,   обнаруженных  в  библиотеках  и  архивах, таких  больших, например,  как  Библиотека  Конгресса, или  небольших, например, как  в  Историческом  обществе  округа  Шеридан  в  Рашвилле, штат  Небраска. Кроме  того,  было  много  встреч  с  историками, продолжительное  время  погруженными  в  историю  западных  индейских  войн, и  с  потомками  оглала, живших  в  1870-х  годах. Все  они  указаны  в  примечаниях  или  выражении  признательности    в  конце  книги. Но одна  из  таких  встреч  поразила  меня  с  необычной  силой, после  чего  события  1870-х  годов  постепенно обрели  четкий  рельеф  в   моей  голове. Всё  началось  с  документа, представленного  мне  Томом  Бюкером в  музее  форта  Робинсон, который    в  итоге  привел  меня  к  телефонному  разговору  с  Аллин Джейн  Пирс, потомком  деда   Уильяма  Гарнетта  из  Вирджинии. Пирс   назвала  мне  имя Джоанны  Куни, одной  из  внучек  Уильяма  Гарнетта, которая  живет  в  Рапид-Сити, штат  Южная  Дакота, недалеко  от  Пайн-Ридж. Куни, в  свою очередь, сказала  мне, что  семейным  историком  у  них  является  ее  старший  брат  Джеймс, известный  в  семье, как Хэви, и  она  отвела  меня  к  нему.
Из  Рапид-Сити  мы  с  Куни  поехали  в  больницу  для  ветеранов  в  Стерджисе, где  Джеймс  Гарнетт  восстанавливался  после  несчастного  случая,  в  котором  он  сломал  ногу  в      автомобильной  аварии.  Из  больницы  Джеймс  мог  видеть  Беар-Бьютт – древнее  святилище      сиу  и  шайенов.  Этот  огромный  холм  резко  вздымается  ввысь   с  плоской  равнины  примерно  на  семьсот  футов;  покрыт  деревьями и  камнями, - но  с  расстояния кажется  округлым, похожим   на  спящего    медведя. Сиу  называют  этот  холм – Мато  Паха, и  они  всё  ещё  забираются  на  его   вершину,  чтобы  помолиться  и  получить  видения.  В  прошлом  некоторые  сиу  верили, что  холм является  центром  мира  и  окаменелой   почкой  большого  медведя. 
Старый  форт  возле  Беар-Бьют превращен  в  больницу  для  ветеранов. Джеймс  служил  в  военно-морском  флоте  после  того, как  бросил  школу  в  1952  году, и  он  жил  поблизости  в  Рапид-Сити, поэтому  здесь  было  естественное  место  для  него, чтобы  восстанавливаться  после  перелома  ноги. Врачи  сказали  ему, что  много  месяцев  минует,  прежде  чем  он  снова  сможет  ходить.
 (Беар-Бьютт).
Джеймс  рассказал  мне  замечательную  историю  о «Старике», которого  все  в  детстве  знали,  как  Уильяма  Гарнетта. Он  говорил  о  нем  с  любовью  и  уважением. Когда  Старик  постарел, он  обрюзг, его  спина  округлилась, а  голова  вросла  в  туловище. Его  волосы  поседели, и  они  были   прилизаны  на  одной  стороне.  Густые  седые  усы  скрывали  его  рот. На  ранних  фотографиях  Уильям  Гарнетт  выглядит  настороженным  перед  камерой, чувствуется  в  нем  напряжение, но  на  более  поздних фотографиях, он, кажется,  думает  об  отвлеченных  вещах. Когда  Джеймс  рос  в  резервации  Пайн-Ридж  в  1830-х  и  1940-х  годах, Старик  был  предметом   значительных  дискуссий  в  семье, где пожилые  люди  собирались, чтобы  выпить  кофе  и  поговорить  с  вдовой  Старика,   Филли, дочерью   раннего   траппера  и  торговца  по  имени Ник  Янис. 
Среди  гостей  Филли  бывали  люди  с  громкими  именами, такие, как Фрэнк   Волосатый  Подбородок, внук  известного  человека,  практиковавшего  в  старые  времена  медвежью  медицину. За  четыре  дня  до  боя  с  Кастером  на  Литтл-Биг-Хорн, старший Волосатый  Подбородок, с  помощью  семьи  Черного  Вапити, провел  церемонию  исцеления  для  человека  по  имени   Грохочущий  Ястреб, который  был  ранен  в  оба  бедра  в  бою   в  Роузбад. В  день  битвы  с  Кастером, Грохочущий  Ястреб  стоял  на  холме  западнее  большой  деревни  и  через  реку наблюдал  за  последними  мгновениями жизни  генерала  и  его  людей. Всё  ещё  слишком  слабый  для  сражения, Грохочущий  Ястреб держал  священное  копье  общества Токала (Лисы)  и  пел    песню  Лиса,  подбадривая  бойцов:   «Друзья, делайте  то, что  я  не  могу  делать».   
Фрэнк  Волосатый  Подбородок  сказал  Джеймсу  Гарнетту, а  тот  передал  мне, что  его  бабушка – жена  знахаря – не  могла  смотреть  на  белого  человека. Когда  входил  белый  человек,  она  кутала  голову  шалью.  Фрэнк   и  Филли  всегда  разговаривали  на  языке  лакота,   однако это   была  не  та   речь, на  которой   разговаривал    Джеймс. «Она  говорила  только  на  индейском  языке», - сказал  он.  Я  часто слышал,  как  говорят  люди  вокруг  Пайн-Риджа.   
Джеймс  сказал  мне, что  еще  одним  постоянным   посетителем  кухни  Филли  были  Борода  Дьюи  и  его  вторая  жена  Элис. Обычно они  ходили  в  дом  Гарнетта  на  северной  границе  резервации, в  место  под  названием   Ред-Уотер-Крик, которое  находилось  в   Бэдлендс  (бесплодные  земли),  в  семнадцати  милях  от  общины  в   Кайле, где  группа  Маленькой  Раны    обосновалась  сразу  после  прибытия  в  резервацию  в  конце  Большой  Войны  Сиу. Ред-Уотер-Крик   был  сухим  большую  часть  года, но  после  хорошего  дождя  он   впадал  в  Уайт-Ривер  недалеко  от   прохода  в  холмах, где  проходила   «тропа  Большой  Ноги», по  которой  следовали миниконжу  в  декабре  1890  года, когда  они  спешили  присоединиться  к  своим  родственникам  в  Пайн-Ридже  во  время   проблемы  с  танцем  призрака. Американская кавалерия  шла  за  ними  по  пятам. Младший  брат  Джеймса  Гарнетта, Мартин, бродил  по  старой  тропе  возле  дома  Гарнетта. Однажды  он  нашел ржавый   четырехствольный  пистолет (Шарпс), а  в  другой  раз  нашел  саблю,  с  выгравированным  на  ней  именем    армейского  лейтенанта.   Вероятно,  спешащие  индейцы  выбросили  пистолет, а  сабля  принадлежала  офицеру,  преследовавшему  их.
В  доме  Гарнетта  Дьюи  Бороду  все  звали  просто  Борода,  Дьюи  он  добавил  после  встречи  в  Вашингтоне  с  героем  битвы  в  бухте Манила. Но  в  прошлом  Дьюи  Борода  был  известен,  как  Железный  Град, и  он  участвовал  в  битве  на  Литтл-Биг-Хорн. В  то  время  ему  было  около  двадцати  лет. Когда  Большая  Нога  проходил  через     Ред-Уотер, Железный  Град  был  уже  взрослым  человеком, у  него  были  жена  и   малолетняя  дочь. Жена  была  убита   на  Вундед-Ни, а  дочь  умерла  через  три  месяца. Железный  Град  спасся  бегством  через  сухое  русло, опередив  солдат. Он  был  тяжело  ранен  в  правую  руку, и  во  время  бегства прикусил  большой  палец  раненой  руки, чтобы  она  не  шевелилась.
Генри  Молодой  Медведь был  еще  одним завсегдатаем,  кто  присоединялся  к  Бороде  Дьюи  в  доме  Гарнетт,  как  и  метис Эдди Герман,   который  часто  писал  о  прошедших  временах   в городском  журнале, в  Рапид-Сити.  Фрэнк  Убивает  Мать  Врага  тоже  там  часто  бывал, и  он  тоже  был  участником  битвы  на   Литтл-Бигхорне.  Джеймс  говорил: «Нас, детей, они  выгоняли  наружу». Но  дети  висли  вокруг,  подкрадывались  сзади  и  слушали,  как  старожилы   разговаривают  на  языке  лакота, вспоминая  последние  дни  на  равнинах  и   первое  время  в  резервации, когда  оглала  учились  править  повозками, печь  хлеб, жить  в  хижинах и  называть  себя  христианами. Многое  из  старого  образа  жизни  было  объявлено  вне  закона, и  особый  суд «по  делам  индейцев»  осуждал  мужчин,  участвовавших  в  Танце  Солнца  или  раздававших  подарки  после  смерти  родственника. Однако  в  прерии,  в  стороне  от  офисов  агентства, мало  что  изменилось. В  таких  отдаленных  местах,  как  Ред-Уотер, люди  тайно  практиковали  старые  обычаи. Они   устанавливали   палатки-парилки  в  сухом  русле  ручья  и   уединялись  в  холмах, чтобы  помолиться  и  получить  видения.   
То, что Джеймс  Гарнетт  помнил  о  своей  жизни  до  двенадцати  или  тринадцати  лет, - это  история,  рассказанная  пожилыми  лакота  в  резервации. Он   жил  с  его  дедушкой  и  бабушкой, слушал  от  них  старые  истории о  знаменитых  вождях, лидерах  и   ведущих  мужчинах, и  об  их  военных   подвигах.  Кухни  были  обычным  местом таких  собраний, но  иногда  их  проводили   у костра.  Пожилые  люди,  известные, как  традиционалисты, носили  длинные  волосы, иногда  ставили  типи  и  спали  в  них  летом. Джеймс  служил  дьяконом  в  римско-католической  церкви, катехизатором  и    наставником  в  программе «двенадцать  шагов», много  лет  проработавшим в  тюрьмах, но  вырос  он  в  мире  традиций. В  детстве  он  каждую  неделю  или  две  ездил  со  своей  семьей  в  Кайл  получать  пайки  и  посещать  магазин: семнадцать  миль  в  каждую  сторону, сидя  рядом  с  Унчи, его бабушкой  Филли  Гарнетт. Филли  родилась  в  Вайоминге на  Гуз-Крик,  в  1856  году  за  двадцать  лет  до  того,  как  генерал  Крук  прошел  по  своему  пути  из  Роузбада, где  он  был превзойден  Безумным  Конем  в  честной  борьбе.  Зимой,  перед  отъездом  из  дома  в  Ред-Уотер, Филли  нагревала  в  печке  старое  железо  и  клала  его  в  фургоне  под  одеялами, чтобы  внутри  во  время  поездки  было  тепло. Семнадцать  миль  в  одну  сторону  и  семнадцать  в  другую, дважды  в  месяц  или  чаще,  под  скрип  колес,   грохот  буксирных  цепей, фырканье  лошадей  и    шлепки  упряжи  по  их  бокам.
В  течение  пятидесяти  лет  Уильям  Гарнетт, муж  Филли, находился  в  гуще  событий   резервационной  жизни. Он  знал  сотни  старожилов,  знаменитых  и  малоизвестных. Перед  своей  смертью  в  1909  году  Красное  Облако  посещал  дом  Гарнетта.  Американский   Конь был  другом  Гарнетта,  и   многие   индейцы полагались  на   помощь  Гарнетта  в   назначении  им   пенсии  за  их  службу  в  качестве  скаутов.  Время  от  времени  белые  люди,  писавшие   историю  индейских  войн,  приходили  к  нему  с  вопросами. Гарнетт  научился  читать  и  писать, и  он сам  написал  и  отправил  много  писем  своим  друзьям. Разговаривал  он  непринужденно. Уолтер Кэмп, Эли   Рикер  и  генерал  Хью  Скотт  написали с  его  слов, каждый  в  отдельности,      длинные  рассказы  об  индейских  войнах. Многое  из  того,  что  известно  о  Безумном  Коне, исходит  от  Гарнетта. В  последние  четыре  месяца   жизни  Безумного   Коня, он  часто  видел  его,  а  в  последнюю  неделю  его  жизни, он  действовал  в  качестве  курьера  между  вождями  и  офицерами, и  он  присутствовал  в  тот  роковой  день, когда  был  заколот  Безумный  Конь, и   когда  сам  Гарнетт  чуть  не  был  застрелен.      
Филли  Гарнетт  в  детстве Джеймса  всегда  ходила  с  тростью, но  она  была  стержнем  теплых  отношений  в  доме   в  Кайле, и  Джеймс   вспоминал: «Она  чрезмерно  меня  баловала». Так  поступают  все  бабушки, но  здесь, вероятно,   это  было   как-то  связано  с   физическим  обликом  Джеймса  в  то  время.  Старожилы, приходившие  попить  кофе, говорили,  что  Джеймс  очень  похож  на   Старика (Уильям  Гарнетт). Отец  Джеймса, Генри  Косер  Гарнетт, был  сыном  дочери  Уильяма  Гарнетта,  известной, как  Долли. Ей  было  девятнадцать  лет, когда  она  родила  Генри, и  двадцать  два, когда  она  умерла   в  1912  году,   через  три  года  после  рождения  сына.  В  Генри  сидела  обида, в  какой-то  мере  он  был  озлоблен,   и  сравнение  его  сына  со   Стариком  вывело  его  из  себя.   Он  сказал  своему  сыну: «Может,  ты  и  выглядишь, как   Старик, но  ты никогда  не  станешь  тем, кем  он  был».
Эта  горькая  нота  является  еще  одной  вещью, которую  иногда  можно  услышать  от  пожилых   лакота,  особенно  от  мужчин. Так  они  сожалеют  о  том, что люди  сегодня  не  соответствуют прежним  поколениям,  в  том  числе  они  сами. Генри  восхищался  тем,  как  в  былые  времена  лидеры  умели  позаботиться  о  людях  разными  способами.  Джеймс  сказал мне:  «На  Рождество  они  заботились  о  том,  чтобы  каждый  человек  что-то  получил. Но  затем  всё  изменилось. Мой  дед  сказал, что  когда   старики  умерли, они  всё   забрали  с  собой».
А  то, что  старожилы  не  забрали  с  собой,  было  перевернуто  с  ног  на  голову,  когда  США вступили  во  Вторую  мировую  войну.  Однажды,  в  1942  году, Гарнетты  и  все  их  соседи  в  Ред-Уотер  получили  официальное  уведомление  от  армии  США, что  у  них  есть  тридцать  дней  на  то, чтобы  собраться  и  уехать, поскольку  их  дома  и  пастбища  реквизированы  военно-воздушными  силами  под  полигон. Никто не воспротивился, - уходить,  так  уходить. Джеймс  сказал:  «Они  тогда  все  лишились  многих  вещей».
Оглала  никогда  не  были  богатыми. Их   лачуги  и  дома  были  небольшими, имели  всего  две  или  три  комнаты. Но  у  всех  имелось  что-то,  имеющее  отношение  к  старым  временам  и  лежащее  завернутым  в  сундуке  или  под  кроватью. Этими  предметами  были  леггины  с  бисером, рубашки  с  перьями,  мешочки  с  амулетами  в  форме  черепах  или  ящериц,  через  которые  каждый  человек  был  связан с  прошлым  его  народа  словно  пуповиной. Многие   эти  вещи  были  утеряны  в  суматохе  переезда, -  армии,  как  можно  скорей, нужно  было  начать  учебные  бомбардировки. У   Генри  имелся  сундук, заполненный  старыми  вещами, который  он  оставил,  полагая,  что  никуда  они  из  дома  не  денутся. После  войны  Гарнеттам  потребовалось      более  десяти  лет  на  то,  чтобы  вернуть  свою  землю, и  когда  армия, наконец,  ушла,   они  нашли  дом  в  аварийном  состоянии,  а  сундук  был  пуст.
Однако  к  этому  времени  сама  семья  Гарнетт  распалась, и  это  было   необратимо. Будучи  мальчиком,  Джеймс  большую  часть  года  проводил  в  Миссии  Святого  Розария  в  Пайн-Ридже  в  качестве  учащегося  интерната  Школы  Красного  Облака. Он  находился  там, когда  в  1946  году  умерла  Филли, и  кофейные  сеансы  на    домашней  кухне  были  завершены. Джеймс  не  поехал  на  похороны  Унчи,  так  как  миссия   находилась  слишком  далеко, и  не  существовало  способа  вернуть  его  домой. Когда  он  демобилизовался  из   военно-морского  флота,  то  на  какое-то  время  вернулся в  среднюю  школу, но   затем, за  день  до  того,  как   3  марта  1957  года  ему   исполнился  двадцать  один  год, оставил  миссию  навсегда. Следующий  период  своей  жизни  сам  Джеймс  Гарнетт  назвал - «мои   времена  дикости». В  это  время  он  работал  советником  по  алкоголю  в  тюрьмах, когда  не  только  пьянство,  но  и  сама  дикость,  безрассудная  ярость,  становились  причиной  кончины  многих  молодых  индейцев  в  автомобильных  авариях, в рукопашных  схватках  на  ножах  или  с  бейсбольными  битами; лишившихся  сознания  в  канавах  вдоль  проселочных  дорог  в  морозную   ночь.  Вы  можете  подумать,  что  эти  молодые  люди  сами  хотели  умереть.   Ежемесячно Джеймс  Гарнетт  получал  приличный  счет  за  телефон: индейцы звонили  ему из  окружной  тюрьмы  в  Рапид-Сити, и  он  разговаривал  с  ними  по  телефону. У  него хорошо  получались  разговоры  по  душам, и  он  описал  эту  деятельность,  как  основную  в   его  жизни. Однако всё  могло  пойти  совсем  иначе.
Примерно  через  год    после  того, как   Джеймс  Гарнетт  покинул Школу  Красного  Облака, он   находился   в  машине, не  принадлежавшей  ему, на  стоянке  грузовиков  в  Глазго, Монтана, недалеко  от  канадской  границы.  Он  плохо  соображал  в  тот  момент. Он  увидел, как   машина  дорожной  патрульной  полиции  внезапно въехала  на  стоянку, и, не  задумываясь,   дал  по  газам.  Это  был  чистый  рефлекс, - беги, они  приехали  за  тобой. Позже  патрульный  полицейский  сказал: «Малыш, тебе  повезло,  что  ты  не  вернешься  домой  в  сосновом  ящике. Когда мы  добрались  до  тебя, ты  был  уже  весь  синий». Когда  они  добрались  до  него, его  машина  была  грудой  металлолома  после  того, как  огромный  тракторный   трейлер  въехал  ему  в  бок, когда  он,  не  глядя,  поехал  со  стоянки.  Каким-то  образом  врачам  местной  больницы  удавалось  поддерживать  в  нем  жизнь в  течение  недели, пока  он  находился  в  коме.
Но, по  мнению  самого  Джеймса, его  поддерживали  не  врачи, - Старик  сохранил  ему  жизнь. Он  знает  это,   потому  что  слышал, как  Старик  разговаривал  с ним.
На  свою  шестую  ночь  в  больнице, Джеймс  Гарнетт  очнулся,  когда  что-то  услышал. Было  уже  поздно, тихо  и  темно,  но  не  очень  темно.  Первое, что  услышал  Джеймс,  это  был  грохот  буксирной  цепи. Он  сразу  понял, что   старый  фургон  подъехал  к  окну  его  комнаты  на  втором  этаже  больницы. Он  услышал  грохот  буксирных  цепей, скрип  колес, упряжи, стук  лошадиных  копыт  и  голоса  двух  людей. Одним  из  них  была  Унчи, а   другой  говорил  голосом  Старика. Уильям  Гарнетт  умер  в  1928  году, за  восемь  лет  до  рождения  Джеймса, но  Джеймс  сразу  узнал голос  Старика, и  он  понял, что  Старик  чем-то  раздражен. Он  ворчал.
Старик  сказал  на  языке  лакота: «Хо, йиахна ичуо», что   в  переводе  означает  - «ладно, иди  и  возьми  его». Филли  начала   вылезать  из  фургона. Однако  затем  Старик  нагнулся  к  ней  и  что-то  прошептал  ей  на  ухо, и  Джеймс  услышал,  как  она  начала   слезать   с  фургона. Джеймс  слышал  это.  Но затем Старик  что-то  зашептал  ей   урчащим  и  раздраженным  голосом.    В  конце  концов,  она  не  слезла  на землю.  Несмотря  на  свое  состояние, он  встал  с  больничной  койки, подошел  к  окну  и  крикнул: «Ах, мапейо!» - подождите  меня! Он  не  хотел  оставаться   здесь. Филли  обернулась  и  сказала: «Хийя, доша аке ун купиктех» - нет, мы  придем  за  тобой  в  следующий  раз.
Старик  похлопал  по  лошадям,  и  они  тронулись. Джеймс  ясно  видел  их: Старик  с  выпяченной, округлой  спиной  и  откинутой  назад  шляпой, сидел  на  водительском  сиденье  с  поводьями  в  руках. Рядом  с  ним  сидела  Филли    в  длинном  платье,  с  ее  волосами  на  спине, туго   стянутыми  в  косу. На  следующий  день, Джеймс  вышел  из  комы, чем  напугал и  очень  удивил  своих  врачей. Однако  он  понял, что  произошло – его    время  еще  не  пришло. Так  решил  Старик. Он  сказал  об  этом  Унчи,  а  она  сказала  Джеймсу. Они  вернутся  за  ним  в  другой  раз.
КОГДА  МЫ  БЫЛИ  МОЛОДЫ, ТО   ВСЁ, О  ЧЁМ  МЫ  ДУМАЛИ,   ИМЕЛО  ОТНОШЕНИЕ  К  ВОЙНЕ.
Ближе  к   полудню  самого  короткого  дня  в  1866  году,  индейцы   атаковали  отряд  солдат,  посланный из  форта  Фил-Кирни   на  севере  Вайоминга  на  рубку  дров  для  поста. Погода  была  тихая  и  ясная. Легкая  пудра  недавнего  снега  задержалась  в  тени  холмов. Индейцев  не  было  видно  из самого  форта, но солдат,  стоявший  на  близлежащем  холме,  сигнализировал  о  начале  атаки.  В  воротах  форта  появилось  подкрепление, численностью  в  восемьдесят   человек: кавалерия  ехала  впереди, пехота   спешила  позади. Они  совершали  круги  в  северном  направлении, огибая  невысокие  холмы  и  постепенно  исчезая    с  поля  зрения  форта. Впереди  солдат, спускавшихся по  склону  хребта,  ехали  верхом  десять  воинов  сиу  и  шайенов, которые  сейчас  на  практике  осуществляли  самую  старую  военную   хитрость на  равнинах. Каждый  человек спешил  по-своему,  без    спешки,    присущей  перепелу,  проносящемуся  через  кусты от  его  гнезда, волочащему  за  собой  крыло, показывающему себя  голодной  лисе  или  койоту.   Обычно  такие   приманки  дразнили  и  заманивали  через  насмешки  над  солдатами, оскорбительные  выкрики,   показы   ягодиц, спешивания    и  проверки  ног  и копыт  своих  лошадей, как  будто  они  захромали. Приманки держались  дистанции, почти  равной  убойному  выстрелу  из  винтовки.
У  этого  момента  была  длинная  предыстория.  Форт   Фил-Кирни  был  первым  из  трех  постов, построенных  в  начале  лета  1866  года  для  защиты  белых, перемещающихся  на  север  к  золотым   россыпям  Монтаны  по  новой  дороге, названной  в  честь  человека, который  проложил  ее  годом  ранее. Речь  о  Джоне  Бозмене,  и  дорога  называлась: Бозменский  тракт, или  След  Бозмена.  В  течение  двадцати  пяти  лет  индейцы  сиу  мирно  торговали  с  белыми  в  форте  Ларами  в  двухстах  милях    юго-восточнее, но дорога  Бозмена  несла  угрозу  их  последним  и  лучшим  охотничьим  угодьям.  Вожди  сказали  прямо: белые  должны  отказаться  от  дороги, или будет  война.  В  июне  их  пригласили  на  совет  в  форт  Ларами, где  белые  чиновники  попытались   прийти  с  ними   хоть  к  какому-то  соглашению  об  использовании  дороги. Дружественный  вождь  брюле-сиу  предупредил  офицера, что  разговаривать  бесполезно. Стоящий   Вапити   так  сказал   полковнику  Генри  Каррингтону,   кто  во  главе  войск  отправлялся    на  север: «Есть   договор, заключенный  в  форте  Ларами  с  сиу, которые  находятся  в  той  стране,  куда  вы собираетесь. Но  воины  той  страны  не  приехали  в  Ларами, поэтому    вам  придется  сражаться  с  ними. Они  не    отдадут  вам  дорогу, если   вы не  нанесете им  поражение».   
Всё  лето  1866  года  форт  Фил-Кирни,  фактически,  был  блокирован  индейцами.  Индейцы   не  спускали  глаз  с  окрестностей, постоянно  наблюдая  и   посылая  сигналы  с  холмов.  Они  часто  нападали  на  солдат, которых  посылали  заготавливать  дрова  и  сено, и  убили  много  путников: по  словам  командующего  фортом,  тридцать  три  к  концу  августа.  При  каждом  удобном  случае  индейцы угоняли  лошадей  и  крупноголовый  рогатый  скот,  что  могло  поставить   гарнизон  форта  на  грань  голода. Когда  завершилась  осенняя  охота  на  бизонов,  тысячи  сиу  и  шайенов  собрались  вокруг  изолированного  поста, но  при  этом  они   действовали таким  образом,  чтобы  солдаты  не  видели  за  один  раз  больше  нескольких  из  них.  В  ноябре,  во  время  одного  полуденного  налета  на  сильно   сокращенное  стадо  скота,  принадлежащее  форту, солдаты  верхом  на  лошадях  вразброд  выехали  из  форта,  выведенные  из  себя бесконечными  нападениями.   Это  навеяло  индейцам  некоторые  мысли.
В  начале  декабря   с  помощью  приманки  они  чуть  не  завлекли   безрассудно  действовавших  солдат  в  засаду. 19  декабря  индейцы  попытались  снова, но,  то  ли  приманка  была  слишком  топорно  выполнена,  то  ли  солдаты  оказались  на  этот  раз  слишком  осторожными, но  когда  индейцы   перевалили  через  гребень  холма,  расположенного  севернее  форта,  солдаты повернули  назад. Однако  двумя  днями  позже, ободренные  обещанием  в  достижении  успеха  от  «человека  с  двумя  душами», или  уинтке, индейцы  организовали  вторую  попытку,   гораздо  более  масштабную, и  на  этот  раз  всё  было  сделано  правильно. Огромная  масса  воинов  укрылась  в  траве  и  кустарниках  на дальней  оконечности  длинного  хребта,  уходившего  вниз  и  прочь  от  форта. Ни  один  перевозбужденный  молодой  человек  не  выскочил  вперед  раньше  времени. Лошадей   сдерживали   в  стороне. На  этот  раз  приманка   оказалась  действенной. Восемьдесят  солдат  стремительно  двигались  по  верху  гребня  вслед  за  людьми,  которых  они  боялись  и  которые  сейчас  ускользали  от  наказания.
В  этой  группе  из  десяти  воинов, отступающих  по   гребню  холма, - но  не  слишком  медленно и  не  слишком  очевидно, - находились  несколько  ведущих мужчин  оглала-сиу. Это  были Человек, Имеющий  Саблю,  Американская   Конь и  Безумный  Конь.    Все  они  были  уважаемыми  воинами, мужчинами  в  возрасте  старше  двадцати  лет, известные  за  храбрость  в  бою.
Примечание (авторское): Вождь  шайенов  Две  Луны  назвал   Безумного   Коня  лидером  приманки.
 Среди  них   Безумный  Конь  не  производил  впечатления   с  первого  взгляда. Он  был  стройным  человеком, среднего  роста. Одевался  он  просто.  Он  носил  распущенные волосы  с  несколькими  перьями  в  них, но   иногда  к  ним  была  прикреплена     высушенная  кожа  ястреба-перепелятника.   Перед  битвой  он  раскрашивал  себя   множеством  белых  пятен. Зигзагообразные  линии  он  наносил  на  плече  и  ноге  лошади,  чтобы   она  была  быстра, как  молния. Чтобы   защитить  ее, он  посыпал  ее  земляной  пудрой,  взятой с  кургана  прерийной  собаки, чтобы  защитить  ее  от  пуль. Его  обычным  оружием  были   палица  с  каменным  набалдашником   и  винтовка. Нет  ни  одной  записи,  подтверждающей,  что  он  когда-либо  стрелял  в  белого  человека  из  лука.
Никто  из  белых   не  узнал  бы    Безумного  Коня   21  декабря  1866  года. Лишь  немногие   из  них  встречали  его  раньше  или  знали  его  имя. Но  теперь      Безумный  Конь   и  остальные  пытались  заманить  в  засаду  восемьдесят  солдат, где  все  они  погибнут  во  втором  из  трех  унизительных  поражений,  которые  армия  США   потерпела  в  руках  сиу  и  их  союзников   шайенов. Через  десять  лет    Безумный  Конь  повторит  это.  Однако  никакие  хитрости  не  будут  иметь  отношение  к  третьей, и  величайшей,  индейской  победе. Его  друг    Пёс, который  участвовал  в  обоих  сражениях, говорил, что  именно    Безумный  Конь  выиграл  битву  на    Литтл-Бигхорн   благодаря  внезапной  атаке  в  нужном  месте  и  в  нужный  час,  разделив    силы  противника  надвое, - тип  мастерства,  имеющий  отношение  к  аборигенному  гению, а  не  к  молитве.
У  индейцев  сиу  на  северных  равнинах  существовала  фраза  в  отношении  лидеров  группы: висака ятапика, или «люди, о  которых  говорят». С  самых  ранних  времен  белые  называли  лидера  любой  индейской  группы, или  общины, вождем, и  это  слово  соответствовало  действительности:  в  любой  человеческой  группе, как   правило,    одного  человека  уважают,  слушают  и  находятся  больше от  него    в   зависимости,  чем  от любого  другого.  Однако  среди  сиу  ни  один  вождь   не  являлся  самодержцем  сколь-нибудь  продолжительное  время; мудрые  вожди  всегда  консультировались  с  другими  лидерами  и  людьми, и, в  свою  очередь,  их  поддерживали  различные  старейшины  и  руководители  в  лагере,  которые  имели  полномочия  на  принятие  решений  в  отношении  войны, охоты,  перемещении  группы  и  исполнения  решений  советов  и   племенных  законов.  Для  каждой  должности  язык  сиу  предусматривал  отдельный   термин, но  все  они  могли  называться  вождями, не  идя  вразрез  со  смыслом, и  все   соответствовали   фразе «висака  ятапика». Разговор  об  этих   людях  обычно  начинался  с  описания  или  обсуждения  какого-нибудь  заметного  поступка, и  этот  поступок  чаще  всего  совершался  в  бою.
С  самого  раннего  возраста  мужчина, которого  запомнят по  имени  Безумный  Конь, привлекал  внимание:  сначала  за  его  умение  как  охотника,  затем  за  его  мужество  на  войне.  Много  историй  рассказано  о  ранней  жизни   Безумного   Коня,  однако  только  несколько  из  них    полностью  соответствуют  истине. Его  друг  и  религиозный  наставник  Осколки   Рога говорил, что  Безумный  Конь  родился   у  ручья, протекавшего  возле  священного  холма, известного, как, Беар-Бьютт,  на  территории  сегодняшней  Южной  Дакоты. Его  друг   Пёс  говорил, что     Безумный Конь   и  он  сам  родились  «в  одном  и  том  же  году и  в  одно  и  то  же  время  года» - вероятно,  в  1838  году, но, возможно,  и  в  1840.  Его  имя   перешло  к  нему  от  его  отца, который  принадлежал  группе  оглала  во  главе  с  Дымом. Когда  эта  группа  распалась  после  убийства, совершенного  в  1841  году, его  отец  остался  на  севере  с  людьми  Дыма.  Матерью   Безумного  Коня   была  женщина  минниконжу  по  имени Женщина В Великолепном  Одеяле,  которая «взяла   веревку  и  повесилась  на  дереве», когда  мальчику  было  около  четырех  лет. Причина  этого  невыяснена  до  конца: может,  она  скорбела  по  поводу  смерти  брата  своего  мужа.  В  1844-45  Безумный  Конь старший   возглавил  военный  отряд  против  индейцев  племени  шошонов, проживавших  на  западе,  в  попытке, возможно,  отомстить  за  убийство  своего  брата, которого  звали,  предположительно, Ворона. Возможно, Женщина В Великолепном  Одеяле  любила  его, и  его  смерть  привела  ее  к  самоубийству. Теперь  уже  невозможно  быть  уверенным  в  этом. Для  четырехлетнего  мальчика   всё  это, должно  быть,  было  пугающим, но   расплывчатым.
Но  есть  некоторые  факты  более  отчетливые. У     старшего  Безумного  Коня  была  вторая  жена, которая, как  говорили, была  родственницей  вождя  брюле-сиу  по  имени  Пятнистый  Хвост.  Возможно, это  могла  быть   сестра  вождя. Все  свидетели  сходятся  во  мнении, что  мальчика  звали   Вьющиеся  Волосы, пока  ему  не  исполнилось  десять  лет, а  некоторые  говорили,  что  в  течение  нескольких  последующих  лет  его  звали  Его  Конь  На Виду.
 Примечание (авторское): Белый  Кролик, друг  Безумного  Коня,  говорил, что  вторая жена   его  отца   была  сестрой  Женщины В Великолепном  Одеяле. 
 В  отношении  его  ранней  жизни  мы  знаем  только  то, что  рассказал  его  друг  Пёс:  «Мы  росли  вместе  в  одной  группе, играли  вместе, ухаживали  за  девушками  вместе  и  сражались  вместе». У  оглала  детство  заканчивалось  рано,   и  к  тому  времени, когда  в  середине  1850-х     Безумному   Коню   исполнилось  пятнадцать  или  шестнадцать  лет,    в  его  жизни  всё  больше  и  больше  места  занимали  война  и  насилие. Рассказы, которые  сохранились,  выстроены  по  одной  и   той  же  схеме: несмотря  на  огромную  опасность,  лошади  украдены, враг  убит или  его  друг  спасен. Во  время  одного  из  его  ранних  налетов  на  пауни, когда  он  «был  еще  очень  маленьким  мальчиком», согласно Вапити-Орлу,  Безумный  Конь  был  ранен  в  руку, когда  бросился  на  врага, чтобы  посчитать «ку», то  есть, прикоснуться  к  нему, рукой   или  оружием.  «С  того  времени  о   нем  заговорили»,  - сказал  Вапити-Орел.
 Многие  рассказы  о  ранних  схватках  и  налетах     Безумного   Коня  заканчиваются   похожим  замечанием: что он  был  первым  в  схватке, что  его  имя  известно, и  что  люди  говорят  о  нем.
«Когда  мы  были  молоды», - сказал  его  друг  и  наставник  Осколки  Рога, - «то  всё,  о  чем  мы  думали, имело  отношение  к  войне». Они   стремились  к  славе, что  влекло  за  собой   почет  и   высокое  положение  в  обществе, и  «Безумный   Конь  хотел достигнуть   наивысшего  положения».
Когда   Безумному  Коню  исполнилось  восемнадцать  лет,  он  уже  почти год  жил  с  брюле-сиу, вероятно, с  родственниками  второй  жены  своего  отца. В  это  время   американская  армия  была  атакована  и  потерпела  поражение  от  брюле (уничтожение  Граттана  и  его  солдат – примечание  переводчика), однако   друзья    Безумного  Коня  в  более  позднем  возрасте  почему-то  пропустили  этот  эпизод. Именно  его  внезапное  возвращение  к  оглала  вызывает  любопытство. Его  друг    Пёс  спрашивал  у  многих, что  произошло: «Мне  сказали, что  он  вынужден  был  вернуться,  потому  что  он  убил  женщину  из  племени  виннебаго». Женщин  часто  убивали  в  бою, и  сам   Пёс  позже  убил  женщину  из  племени  кроу, примерно  в  1870  году, хотя  рассказывая  это,  он  чувствовал  себя  неловко,  как  будто,   ему  было  стыдно  за  содеянное.
Примечание (авторское): год,  проведенный  с  брюле,  включал,  вероятно,   сражение  с  армией  на  Блю-Уотер-Крик  в  сентябре  1855  года, и, возможно, именно  из-за  этого  некоторые  писатели, особенно  Мэри Сандос, предполагали, что    Безумный Конь  был  свидетелем  или  участником  этого  события.
Примерно  в  это  же  время, в  конце  1850-х  годов,  Безумный   Конь  получил  свое  имя, которое  он  носил  до  конца  своей  жизни.  Осколки  Рога  сказал, что  новое  имя  ему  дали  после  того,  как   его  конь  беспорядочно  –  словно  обезумевший –  бегал  вокруг  во  время   боя  с  шошонами.    Пёс  рассказал  две  истории.  В  одной  из  них  Безумный  Конь  получил  свое  имя  после  того, как  его   конь  сбил  с  ног  женщину  из  враждебного  племени,  которая  мотыжила  кукурузу.  Вторая  история    имеет  больше  подробностей.    Около  1855  или  1856   года  молодой  человек,  тогда  еще  известный, как  Его  Конь На  Виду, принял  участие  в  битве  с  арапахо, вернувшись  домой  с  двумя  скальпами. В  середине  19  века  арапахо  в  основном   были  союзниками  оглала, но  однажды  вождь  оглала,  известный,  как  Красное  Облако, атаковал  группу  арапахо, которая  направлялась  к  к  прерийным  гро-вантрам, традиционным  врагам  оглала. Возможно, это  был  случай,  когда  Безумный   Конь  спас  лидера  минниконжу  по  имени Горб, чья лошадь  была  убита   под  ним. В  любом  случае, подвиг  молодого  человека – два  скальпа, захваченных  во  время  схватки  с  врагами  на  скалистом  холме –  являлись  поводом  для  гордости  у  его  отца.
В  обычае  сиу  было  празднование  достижений  сына  и  раздача  подарков. Когда  мальчик  убивал  своего  первого  бизона, его  отец  мог  попросить  глашатая  сообщить  эту  новость  всему  лагерю, а  затем  раздавал  мясо  всем, кто  пришел, услышав  о  подвиге, и, возможно, мог  дать  лошадь  или  даже  нескольких  лошадей  нуждающимся  людям. После  боя  с  арапахо, когда  Его  Лошадь  На  Виду  дважды  атаковал  врагов, скрывающихся  среди  скал, отец   передал  ему  свое  имя  –  Безумный Конь. В  течение  следующих  двух  десятилетий  отец  был  известен  под  старым    прозвищем – Червяк, или «Ваглула», на  языке  лакота.
Значение  имени     Безумный  Конь  требует  некоторого  пояснения. На  языке  лакота  это - Ташунка  Уитко, - что  в  буквальном  переводе  означает – Его  Конь  Безумный или  Обезумевший.    
Ташунка – это  слово, которым  лакота   назвали  лошадь  в  начале  1700-х годов, сочетающая  в  себе  два  слова: шунка, то  есть, собака; и татанка, то  есть, большая. Слово «уитко»  столь  же  богатое  по  значению,  как  и  англоязычное   слово   “swoon”.  Его  можно  перевести  по-разному:  обморок, голова  идет   кругом,  безрассудный, находящийся  в  исступлении или  в  экстазе,   одновременно  размышляет  о  многом, одержим  видениями, находящийся   в  трансе.    На  языке  жестов  на  равнинах, слово «уитко»   обозначалось  круговыми  движениями  рукой, но  значение  слова  далеко  не  просто   «crazy» (крейзи – безумный, сумасшедший)  в   значении   разговорного  английского  языка.
В  действительности,  значение  имени Ташунко  Уитко  примерно  такое: его   конь  наделен  священной  силой, извлеченной  из  грозных  духовных  источников, в  частности,  из  громовых  существ, которые  сотрясают  небо  бурями.  Ключевое  слово «мощь»  в  классическом  значении  на  языке  лакота  -  пронизанное  силой  и  значимостью.    Короче  говоря, имя  Безумный  Конь     подразумевало,  что  его  носитель  является  человеком  с  большими  перспективами  и  влиятельным  положением.    Вскоре его  имя  и   достижения  стали   предметом  обсуждений  на  равнинах.   Вслед  за  этим  пришли  признание  и  почести.
В  конце  1860-х  годов   Безумный  Конь  и   Пёс  возглавили  военный  отряд   на  запад  от  гор  Бигхорн  против  кроу  или  шошонов,  традиционных  врагов  оглала. По  возвращении  в  деревню  их  встречала  большая  группа  людей,  вышедшая  поприветствовать  их, исполнить  хвалебные  песни  и  пригласить  на  праздник и  вручение важного  дара. «Целое  племя», -  вспоминал Пёс, - «чествовало  двух  воинов   и  подарило  им  копья,   украшенные  перьями  и  мехом.   Но  это  было  не  оружие,  а  символы  членства  в  Канги Юха – обществе  владельцев  ворон, так  названном  в  честь высушенных  вороньих  шкурок, прикрепленных  к  основанию  копий.  Этим   копьям было  по   триста  или  четыреста  лет,  и   старшее  поколение    передавало  их  молодому  поколению,  самым  лучшим  воинам  из  них».
Копья  поднимали  статус, но  и  налагали  на  их  владельцев  суровые  обязанности. Члены  Канги Юха  принимали  на  себя  обязательство «не   отступать»: в  бою  они  должны  были  втыкать  свое  копье  в  землю  и  стоять  до  тех  пор, пока  их  не  убьют  или  пока  друг  не избавит  их  от  обязанности.
Десять   мужчин, входивших  в  группу  приманки  21  декабря  1866  года, были  уважаемыми  воинами,  удостоившихся  чести  за  их  военные  достижения. Все  они  были  широко известным среди  своих  людей,  и  все  они  взяли  на  себя  обязательство  увести  белых  солдат   от  Бозменского  тракта. Но  человеком, кто  управлял  всем,  кто  обладал  наибольшим  влиянием  в  командовании, был  Красное  Облако. Ему  было  около  пятидесяти  лет, и  он  доминировал  среди  северных  оглала  в  течение  почти  двадцати  пяти  последних  лет. Белые  назовут  ворйну  на  Бозменском  тракте  войной  Красного  Облака. Он  являлся  человеком, кто  больше,  чем  кто-либо  другой,  определял, когда  это  начнется, и  когда  это  закончится.  Его  влияние, во  время  жизни    Безумного  Коня,  не  имело  аналогов. Он  будет  находиться  всего  в  нескольких  футах  в   стороне, когда  будут  убивать  Безумного  Коня.
Красное  Облако  родился  около  1821  года. Люди  говорили, что  в  ту  ночь  метеор  пронесся  по  ночному небу  северных  равнин. «Большая  ревущая  звезда  упала», - написал  Облачный  Щит  в  своем  перечне  зим. - «Она   прилетело  с  востока, выстреливая  по  пути  искрами  огня». Убийца  Белой  Коровы  назвал  этот  звук «великим  шумом».  Оглала  по  имени  Пламя сказал, что «это  шипело».   
Оглала  не  рождались  равными. Слава отца  или  деда  имела   значение, и  сын  вождя  должен  был  стать  его  преемником, если  он  подходил  для   этого трудного  дела. Мать  Красного  Облака, по  имени  Прогуливаясь, Она  Размышляет, была  сестрой  Дыма, одного  из  двух  ведущих  вождей  оглала.  Когда  мальчик  еще  находился  в  материнской  утробе, его  отец  умер, возможно, от  пьянства, и  имя  Красное  Облако (Махпия Лута)  было  передано  племяннику, которому    на  тот  момент  было  около  десяти  лет, и  он  был  похож  на  его  брата,  наполовину  сироту. Но  в  1837  году во  время  налета  в  Небраске  кузен  был  побежден  в  бою  воином  пауни. Когда  Облачный  Щит  вернулся  с  новостями  о  его  смерти, вся  группа  категорично  потребовала  отмщения. В  более  позднем  возрасте  вождь (Красное  Облако) сказал  торговцу  Сэму Диону, что, несмотря  на  возражения матери, он  настоял  на  том,  что  его  должны  включить  в  отряд, который  отправлялся  мстить  пауни  за  смерть  его  кузена. В  то  время  шестнадцатилетнего  мальчика  звали Высокий Полый  Рог, но  когда  люди  увидели, что  он  приближается  к  уходящему  отряду, чтобы  присоединиться  к  нему, они  закричали: «Едет  Красное  Облако! Едет  Красное  Облако!». С  этого  момента  он  носил  имя,  которое  носили  его   двоюродный  брат, его  отец  и  его  дед.
Война  была  главным  делом   жизни  Красного  Облака.   Впоследствии   он    неоднократно  утверждал, что  насчитал  восемьдесят  прикосновений (ку) к  врагу и  участвовал  в  восьмидесяти   битвах. 
Примерно  в  1840  году, когда Красное  Облако  уже  был  признан  ведущим   воином  оглала, он  был  ранен  стрелой  во  время  атаки  деревни  пауни  на   Мидл-Луп (центральный   рукав  реки  Луп  в  Небраске).  Стрела  вошла  в  его  тело  по  оперение, и  железный  наконечник   вышел  из  его  спины  в  нескольких   дюймах  от  позвоночника. От  болевого  шока  Красное  Облако  потерял  сознание, и  ничего  не  почувствовал,  когда  один  из  его  воинов  разрезал  сухожилие, которым   крепился   наконечник    к  стреле,  и  вытянул  обратно  деревянное  древко  из  его  тела. Два  месяца  ему  понадобилось  на  полное  выздоровление, но  рана  беспокоила  его до  конца  жизни. Когда   Красное  Облако рассказывал  про  свою  жизнь  Сэму  Диону, кто  был  женат  на  одной  из  его  сестер, его  история   представляла  собой  перечень  сражений,  в  которых  он  участвовал.   Среди  прочих  он  упомянул    нападение  на  деревню  арапахо,  когда  Безумный  Конь  отличился  и заработал   свое  имя.
Иногда  Красное  Облако   отправлялся  в  набег  во  главе  военного  отряда, иногда  уходил  один.   Он  сложил  песню  о  своей  воинской  жизни:  «Койоты  воют надо  мной. Это  то, что  я  слышал. И  совы  кричат   надо  мной. Это  то, что  я  слышал. Что  я  ищу? Моих  врагов. Я  не  боюсь».
Однако  положение  Красного  Облака  среди  сиу  не  являлось  следствием  набегов  на  традиционных  врагов, и   это  не  было  следствием  того,  что  у  него  была  большая  семья,        или  потому  что  он  был  сыном  известного  человека.  Красное   Облако  возвысил  самого  себя, когда  убил  ведущего  вождя  оглала, что   стало  кульминацией  долгой  вражды   между  вождем  по  имени Медведь-Бык  и  дядей  Красного  Облака, братом  его  матери, вождем  по  имени  Дым.
  Безумный  Конь  был  еще  маленьким  мальчиком,  когда  произошло  это  убийство, но  он  должен  был  находиться   на  тот  момент в  лагере,  так  как  его  отец  был  членом  группы  Дыма. Это   убийство  стало  знаковым  событием  в  истории  оглала  до  поселения  в  резервации.
Безумный  Конь  рос,  слушая  рассказы  об  этом  убийстве; из  них  он  узнавал  суровую  правду  о  том, как  вожди  возвышались  и  как  их  свергали.
В  1830-х  годах  Дым  и  Медведь-Бык  являлись, каждый,  общепризнанными  лидерами  примерно  половины  оглала. Оба  дружелюбно  относились  к  тем  немногим  белым, которые  приходили  на  их  земли  торговать  и  заниматься  меховым  промыслом.  В  1834  году  Медведь-Бык  увел  своих  людей  на  юг, чтобы  торговать  на  посту  у  реки  Платт, который   позже  получил  известность,  как  форт  Ларами. Одна  из  его  дочерей  вышла  там  замуж  за  траппера  по  имени Генри Шатильон, которого  оглала  называли Желтоволосый  Белый Человек. Позже  Шатильон  расскажет  историю  о  Медведе-Быке  и  Дыме  молодому  американскому  писателю  Фрэнсису  Паркмену. В  1835  году, следуя  указаниям  Медведя-Быка, Дым  тоже  привел  своих  людей  на  юг,  на  равнины  Ларами, и  эти  две  группы  часто располагались  лагерем  рядом  друг  с  другом. Эти  группы   с  давних  пор  были  известны, как Койяс  и  Плохие  Лица (Ите  Шича) но  они  также  были  известны  по  именам  их  вождей: люди Медведя    и  люди  Дыма.
Что первым  вызвало  вражду  между  двумя  вождями, не  записано. Медведь-Бык  имел  репутацию «жестоко  и  импульсивного  человека,  не  признававшего  ничьего  мнения, кроме  своего»,  хотя  на  акварельном  портрете  вождя, который  в  1837  году  нарисовал   Альфред  Джейкоб    Миллер,    мы  видим  красивого  мужчину  безмятежного  вида.
Через  два  года  немецкий  врач  и  натуралист,  странствовавший  по  Небраске, столкнулся  с  другим  типом  Медведя-Быка,    описав  его, как « человека  «довольно  старого,  приземистого  и  толстого». Говорили,  что  вождь   обычно  выслушивал  мнения  своих  ведущих  мужчин,  но  поступал  по-своему. Дым, кажется, был  более  уживчивым  человеком, но  черта   была  преодолена,  когда  в  1840  или  1841  году обе  группы  расположились  лагерем  вместе.    Генри  Шатильон, зять  Медведя-Быка, рассказал  о  возникшем  инциденте  между  ними  Фрэнсису  Паркмену,  когда  тот прибыл  в  индейскую  страну  для  написания  своей  книги.
В  своем  дневнике  Паркмен  написал  23  июня  1846  года:  «Связи  Медведя-Быка  были  многочисленными  и  крепкими. Однажды  он  с  Дымом  поссорился  из-за  этого. Медведь-Бык  побежал  за  своим  ружьем  и  луком, а  Дым ушел  к  своему  жилищу. Медведь-Бык   вызвал  его  наружу, но  Дым,  опасаясь мести  родственником  соперника  в  случае, если  он  убьет  его, остался  на  месте. Тогда  Медведь-Бык   застрелил  трех  его  лошадей».
Убийство  лошадей  Дыма  было  кровной  обидой, а  отказ  Дыма  сражаться  - неважно  какими  мотивами  при  этом он  руководствовался  - стал  источником  позора  для  его  родственников, среди  которых  был  двадцатилетний  Красное  Облако.  В  то  время  существовало  два  способа избавиться  от невыносимых  или  деспотических  вождей: отделиться, чтобы  сформировать  новую  группу, или  убить обидчика. В  ноябре  1841  года  унижение  Дыма  вылилось  в  кровопролитную  драку, по-разному   описанная,  как  организованное  убийство  или пьяная  драка.
В  ту  осень  две  группы располагались  вместе  лагерем  на   берегу  ручья  Чагуотер, недалеко  от  форта  Ларами. Торговцы  привезли  сколько-то  бочонков  с  виски   в  оба  лагеря  в  качестве  дара  для  оглала. Однако  слово «виски» совсем  не  подходит  для  того  ядовитого  пойла, которое делали  для  индейцев, смешивая зерновой  спирт  с  водой, затем  добавляя  определенный  объем  табачного   сока, также, возможно, немного  патоки,  и приличный  объем  красного  перца, чтобы   всё  обжигало  внутри. Виски  в  1830-х  и  1840-х  годах   являлся  основой  меховой  торговли:    единожды выпив,  индейцы  могли  отдать всё, что  угодно,   лишь  бы  получить  еще «виски».
Когда  группа  напилась, она  приобрела  безобразный  вид  и  стала  просто  опасной. Один  из  белых  торговцев   описал, как  начинались  такие  драки:   «Часто  драка   переходит    в  нечто  более  серьезное,  поскольку  они  знают    только  два  способа   ее  осуществления – хлыстами  и  дубинками, а  затем  в  дело   пускаются  более  смертоносные  виды  оружия». Подобные  кровавые  столкновения  были    рутиной,  когда  убийства   являлись  банальной  величиной. Однако  случай  с  Медведем-Быком  и Дымом  был  чем-то  иным, и  в  течение  многих  лет  различные  слухи  гуляли  по  равнинам об этом  инциденте. Множество  историй  о  том, что  произошло  на  Чагуотер-Крик, и  их  подробности,  не   выстраивались  в  ровную  линию, но    все  сообщения  сходились  в  одном, самом  главном: Медведь-Бык  умер, и  убил  его  Красное  Облако.
Индейцы  назвали  место, где  это  произошло,  Водопадами  Бизона – Татанка Хинхпая. Белые  привезли  для  торговли  с  оглала  полосатые  мексиканские  одеяла  и  серебряные  украшения, но  сначала  они  открыли  несколько    деревянных  бочонков  с  виски  объемом  в  один  галлон (около  четырех  литров).  Пьянство  привело  к  шумным  разборкам, а  затем  к  драке. Позже  говорили,  что Медведь-Бык   был  зол   на  молодого  человека  из  группы  Дыма  за  то, что  тот  сбежал  с  девушкой, родственницей  вождя. Когда  драка  стала  всеобщей, Медведь-Бык  или  кто-то  из  его  сторонников  застрелили  отца  этого  молодого  человека  или, возможно,  другого  родственника. Этой  первой  жертвой  мог  быть Желтое  Жилище, брат или  зять  Красного  Облака.   Воин  Плохих  Лиц  по  имени  Ствол язвительно  выкрикнул: «Где  тут  Красное  Облако? Красное  Облако, ты хочешь  опозорить  имя  своего  отца?».
Одни  люди  говорили,  что  Красное  Облако  решил  поквитаться  за  унижение  Дыма, и  драка  была  специально  организована  для  того, чтобы  выманить  Медведя-Быка  из  его  жилища; что  Красное  Облако  ждал, когда  вождь  выйдет  наружу. Другие  люди  говорили, что  Красное  Облако  в  этой  драке  убил  двух  человек, а   кто-то  утверждал, что  он  убил  троих. Когда  побоище  закончилось,  то, согласно  одной  версии, восемь  индейцев  были  убиты  или  смертельно  ранены,  и  еще  четырнадцать  получили  ранения  различной  степени  тяжести. Среди  убитых  был Медведь-Бык,  которому  пуля  попала  в  ногу,  и  он  упал  на  землю.    Красное  Облако  подбежал  к  нему  и, согласно  одной  истории,  крикнул: «Ты  причина  всего  этого». Затем  он  выстрелил  вождю  в  голову. Другая  история  гласит, что  Медведь-Бык  умер  не  сразу, а  примерно  через  месяц, и  умер  он  от  гангрены.
Примечание (авторское): Чарльз Поворачивающийся  Ястреб  сказал  в  интервью  Скаддеру  Микилу  10  сентября  1931  года  что  среди  убитых  были Синяя  Птица,    Синий  Конь, Белый  Ястреб  и  брат (или  зять) Красного  Облака  по  имени  Желтое  Жилище.
Оглала  считали, что  нет  преступления  хуже, чем  убийство  родственника  или  члена  группы; они  говорили, что  изо  рта  человека, совершившего  такое  убийство, исходит   гнилостный  запах. Но  к  убийству,  как  к  предмету  отмщения, они   относились  по-другому. Красное  Облако  убил  человека, который  убил  его  брата, или  нес  ответственность  за  вышедшие   из-под  контроля  отношения  и  последующую  драку,  в  которой  был  убит  его  брат.  Следовательно,  второе  убийство  покрывало  первое;  дыхание  Красного  Облака  было  чистым, и  люди  не  отвернулись  от  него.
После  убийства  Медведя-Быка,  с  осени  1841  года, Красное  Облако  становится  доминирующей  фигурой  его  поколения, человеком  со  столь  высоким  личным  авторитетом, что   индейцы   и  белые  всегда  относились  к  нему, как  к  первопричине  важных  явлений  в  жизни  общества,  как  к человеку, облеченному  властью  и  держащему  всё  под  личным  контролем.
Однако, очевидно  и  то, что   убийство  Медведя-Быка  не  было  ему  прощено  полностью. Его  лидерство  не  оспаривалось,  но  и  не  признавалось  безоговорочно.
«Красное  Облако  никогда  не  был  коротковолосым», - сказал   Низкий  Бык, младший  брат Пса. Под  этими  словами  он  подразумевал, что  Красное  Облако   так  и  не  был  официально  признан  членом  общества  вождей. Кроме  этого, его  лишили  еще  одной  почести.  Общество  вождей  через   продолжительные  временные  промежутки  выбирало  четырех  человек, несших  ответственность  за  лагерь. Их  называли  «Онглоге Ун»,  или    Владельцы  Рубах,  потому  что  им  разрешалось  носить  отличительные  рубашки,  традиционно  изготовленные  из  двух  шкур  горного  барана,  обычно  окрашенные  в  синий  цвет  в    верхней  половине  и  в  желтый  в  нижней.  По  плечам  и    ниже  вдоль  рукавов  они  были    украшены   иголками дикобраза,  окрашенными  и  переплетенными   яркими  длинными  полосками,  каждая  сборка  была  оторочена  тонкими  скальповыми  локонами  толщиной  в   половину   детского  мизинца, с  воротником  из  бизоньего  перикарда  наверху  и свободно  свисающая  внизу (ниже  пояса)   на  восемь  или  десять  дюймов. Изготовление  такой  рубахи включало  много  пения, пиров  и    горений  ароматических  нитей   душистой  травы, чей  дым  считался  очищающим.   Ни  в  каких   других  случаях  лидера  оглала  не  удостаивали  столь  многочисленной  публичной  церемонии,  как  в  случае,  когда  он  становился    Владельцем  Рубахи. Ему  вручали  рубаху   и   сообщали  ему  о  его   разных  и  трудных  обязанностях, как  члена  Онглоге Ун.  Несмотря  на  военные  достижения  Красного  Облака  и  его  долгую  историю  в  качестве  лидера  оглала, он  так  ни  разу   не  был  удостоен  этой  почести. «Те, чьи  мастерство, военные  достижения  и  репутация  не  вызывали  сомнений, пировали  и  удостаивались  этой  почести», - сказал Низкий  Бык.  - «Пёс и  Низкий Бык (старший?)  были  удостоены  этой  чести  много  раз,  а  Красное  Облако  ни  разу,  хоть  и  был   вождем».
Красное  Облако  был  вождем, но  не  генералом.   У  него  не   было  того  влияния, которое позволяло   бы  ему  указывать  людям, что  делать  во  время   сражения  у  форта  Фил-Кирни.  Многие  ведущие  мужчины  после  долгой  дискуссии  выбрали  стратегию, выбрали  место  для  засады  и  назвали  имена  тех  воинов, которые   должны  составить  группу  приманки. После  прошлых  нескольких  неудач, сиу,  по-прежнему  решительно  настроенные  на  победу, обратились  к  помощи  духовного  мира, озадачив  одного  из  их  людей, которого   называли «уинтке» – сокращенное  от  лакотского  слова   «уиньянктека» - или  «человеку  с  двумя  душами», подразумевая  при  этом  мужчину  с    поведением и  характеристиками,  свойственным  женщинам. Уинкте    был  не гермафродитом, как  об  этом  сообщали  некоторые  ранние  авторы, а   женоподобным  мужчиной, фактически,   гомосексуалистом. У  шайенов   для  этого  явление  было  слово «бердаш».
У  сиу  расходились  мнения   о   людях-уинтке, но  они  считали  их «вакан» (таинственными)  и   прибегали  к  их  помощи, когда  нужно  было  воспользоваться  определенными  видами  магии  или   священной  силы.  Иногда  они  просили  уинтке  дать  имена  их  детям,    отдавая  взамен  лошадь. Иногда  их  просили  предсказать  будущее. 20  декабря  1866  года, сиу,  готовя  очередную  атаку  на  солдат  в  форте  Фил-Кирни,  отправили  «уинтке» на  гнедой  лошади  в  разведку. Он   поехал  с  черной  тканью  над  головой, дуя  в  священный  свисток, сделанный  из  костей  орлиного  крыла, проскакал    галопом  взад-вперед  по  местности, а  затем, со  сжатыми  кулаками,  вернулся  к  группе  вождей   и  сказал:  «У  меня  есть  десять  человек, по  пять  в  каждой  руке.  Хотите  их  получить?».
Вожди  ответили,  что  этого  недостаточно, что  они  пришли  сражаться  с  более  многочисленными  врагами, и  отправили  «уинтке»  назад. Дважды  он  промчался  на  гнедом  коне,  дуя  в  свисток  из  орлиной  кости, но  каждый  раз  врагов, с  которыми  он  возвращался  в  кулаках, было  мало. Когда  он  вернулся  в  четвертый  раз, то  закричал: «Отвечайте  мне   быстро. У  меня  есть  сто  или  больше».  После  этих  слов  индейцы  начали  кричать  и  пронзительно  вопить, и  после   битвы  на  следующий  день,  они  часто  называли   ее: Битва - Сотня  В  Руке.
 Примечание (авторское): Эта  версия  истории  об  «уинтке»  была  рассказана  Джорджу   Бёрду  Гриннелу  в  1914  году  шайеном  по  имени  Белый  Вапити, кто  участвовал  в   сражении  с  Феттерманом, когда  ему  было  семнадцать  лет.  Она  есть в  книге  Гриннела «Сражающиеся   шайены».   
Теперь, имея   надежную  гарантию  их  победы, сиу  и  их  союзники  снова  приготовились  выманить  солдат  из  форта.  Масса  индейцев  попряталась  среди  оврагов  и  кустарников  длинной  холмистой  гряды: шайены  и  минниконжу  на  восточном  склоне, оглала  и  остальные  на  западном.  Десять  человек  приманки  поехали    в  голове  большой  группы  воинов,  которые  должны  были  напасть  на лесорубов, каждое  утро  выезжавших  из  форта  к  холмам  на  севере  и  западе, чтобы  заготавливать  дрова. Среди  этих  десятерых  были, возможно,  Одинокий  Медведь  и  Пёс, два  близких  друга  Безумного  Коня,  которые приняли  участие  в  последовавшей  битве.   
Утро  плавно  переходило  в  день, когда  пикет   на  Пайлот-Хилл   просигнализировал  в  форт, что  индейцы  приближаются. Ворота  открылись, и  солдаты   выехали  и  вышли  наружу, - не  более  ста  человек.    Если  быть  точнее, то   восемьдесят  один  человек  в  то  утро  ехали  и   маршировали   в  быстром  темпе  во  главе  с  капитаном  Уильямом  Феттерманом. Когда  они  двинулись  вверх  по  долине  вдоль  западного  склона хребта  Лодж-Трейл, масса  индейских  воинов  исчезла, как  и  двумя  днями  ранее, и приманка  начала  отход  на  север, поднимаясь  по  хребту,  а  затем  спускаясь  по  длинному  холму  к  ответвлению  Пено-Крик  в  долине  за  холмом.
Индейцы, засевшие  в  засаде  на  склонах   вытянутого  холма, зажимали  носы  своим  пони, чтобы  они  не  ржали. Белая  кавалерия  неуклонно  спускалась  с  холма, не  ускоряясь,  но  стреляя  в  сторону  отступающей  приманки, а  пехота  спешила   сзади. К  тому  времени,  когда  приманка достигла   подножья  вытянутого  холма  и  устремилась  к   Пено-Крик, все  белые  находились  между    спрятавшимися   на  склонах  индейцами. Настал  момент  для  атаки. Индейцы  громко  закричали,  и   под  дробь  лошадиных  копыт  начали   выскакивать  из  лощин, заросших  кустарником  и  высокой  травой. Солдаты  замедлили  темп, а  затем  повернули  обратно   на  гребень  холма. К  тому  времени,  когда  индейцы догнали  пехоту, та  заняла   позиции среди  камней  на  полпути  к  вершине  холма. Кавалеристы    ехала  на  спуске  впереди, и  на  обратном  пути  обогнала  пехоту, быстро  достигнув  вершины. Там  масса  индейцев  вынудила  их  остановиться  и  принять  бой. Началась  отчаянная битва – напор,  вклинивания, удары  дубинками  и  ножами – тип  сражения,   который  сиу  называли «помешивание подливки».      
 С  пехотинцами  среди   валунов  находились  два  белых  гражданских  лица,  вооруженные  скорострельными  винтовками  Генри. Они  поддерживали  жаркий  огонь,  латунные  гильзы   нагромождались  рядом  с  ними, и  прошло  некоторое  время, прежде  чем  последний  из  паникующих  пехотинцев  вокруг  этих  двоих  был  убит  индейцами.
Охотится   На  Врагов, брат  Человека  Имеющего  Саблю, записал,  что  он  посчитал  «ку», когда  он  промчался  среди  солдат, занимавших  позиции  среди  скал. Затем  сражение  переместилось  к  кавалерии   на  гребне  холма,   где  командовал  капитан  Феттерман, всё  ещё  находившийся  в  седле.  Во  время  атаки  здесь,  Американский    Конь    верхом  на  лошади   поехал прямо   на  Феттермана. После  столкновения  их  лошадей, офицер  упал  на  землю. В  следующее  мгновение  Американский   Конь   спрыгнул    со   своего  скакуна  с  ножом  в  руке   и, не  дав  капитану  подняться на  ноги, убил  его: боевое  отличие, которое   способствовало  в  убеждении  вождей   назначить   его   Владельцем  Рубахи (Voices of the American West, Volume 1: The Indian interviews of Eli S. Ricker, 1903-1919
Eli Seavey Ricker, Richard E. Jensen).
.
Примечание (авторское): Полковник  Каррингтон  в  своем  официальном  рапорте  написал, что Феттерман  и  его  компаньон  выстрелили  друг  в  друга, чтобы  избежать  плена. Его  жена, Маргарет  Каррингтон, в  своих  мемуарах  написала, что  виски  обоих  мужчин  «были  так  сильно  опалены  порохом, что  не  было  никаких  сомнений  в  том, что  они  застрелили  друг  друга». Тем  не  менее, похоже, что    Американский  Конь, всё  же, сделал  свою  работу. Армейский  хирург, который  осматривал  тела  после  битвы, написал: «Осмотр  тела  полковника  Феттермана  показал,  что  его  грудная  клетка    была  разрезана  ножом  крест-накрест   и  вглубь  до  внутренних  органов. Его  горло  и  шея  были  перерезаны  вокруг  до  шейного  отдела  позвоночника. Я  считаю, что  это  повреждение   стало  причиной  его  смерти».
У  немногих  индейцев  в  этот  день   имелись  винтовки, и  когда   выстрелы  смолкли, это  означало,  что  белые  прекратили   отстреливаться.  Затем  последовал  шумный,  разносящийся  на  мили  скоротечный  рукопашный  бой, когда  тысяча  или  больше  индейцев  носилась  по  полю  за   уцелевшими  белыми. Они  добили  солдат, которых  обнаружили  еще  дышащими  или  двигающимися, не  оставив   им  никакого  шанса  на  выживание, стянули  с    них  сапоги, а  затем  вонзили   им  между  пальцев  ног  стрелы  с  железными  наконечниками. Одновременно  с  этим  они  искали  своих  мертвых, оказывали  помощь  раненым, собирали  упавшее  оружие, стаскивали  с  тел  кавалерийские  мундиры, выворачивали  карманы,  освобождая  их  от  монет  и  бумажных  денег.  Позже  монеты  они  превратят  в  украшения  и  раздадут  детям  в  лагере  в   качестве  игрушек.
 Сражение  длилось, возможно, полтора  часа. Шайен  Белый  Вапити  сказал: «Когда  все  умерли, мы  увидели  собаку, которая   удирала,  с  лаем.  Кто-то   крикнул -  «не  дайте  уйти  собаке»,  затем  молодой  человек  выстрелил  в  нее  из  лука  и  убил  ее».
В  то  время  как  индейцы   очищали  поле  боя  и  первые  их  группы  начали  уходить  через  долину  Пено-Крик, на гребне  Лодж-Трейл  появился  второй  отряд  солдат, привлеченный,  очевидно, звуками  битвы. Индейцы   стали  кричать,  приглашая  солдат   для  сражения, но  те  оставались  за  пределами  убойной  дистанции  винтовочного  выстрела.  У  них  было  пять  фургонов. Когда  индейцы  отступили  вниз  по  вытянутому  холму  и  двинулись  на  север  по  открытой  местности,  крича  и  воспевая  свою  победу, отряд  солдат  медленно  поехал  вперед    по  пересеченной  местности. Вскоре  они  достигли  первых  убитых  и  начали  загружать  тела  в  фургоны.
Позже  той же  ночью, после  того  как  солдаты  и  фургоны  вернулись  в  форт, несколько  индейцев  возвратились  на  поле  боя, чтобы  разыскать  пропавших  друзей.  К  этому  времени  мягкая  дневная  погода  сменилась  холодом, и    небольшой  снегопад  на  закате  вовсе  прекратился. Двумя  людьми  из  поисковой  группы  были  вождь минниконжу, известный, как  Горб  или  Высокий Хребет, и  его  друг   Безумный   Конь.  Они  искали  третьего  друга, их  товарища  по  многим  военным  отрядам  по  имени  Одинокий  Медведь. Он  был  известен,  как  невезучий  человек, который  получил  в  боях  много  ранений. Он  находился  в  гуще  сражения,  но  когда  всё  закончилось, его  не  смогли  найти.
С  окончанием  снегопада  небо   стало  снова  ясным.   В  эту,  самую   долгую  ночь   в  году, луна  была  полная,  и  ее  сияние  отражалось  рассеянным  светом  на  снегу, что  делало  ночь  почти  светлой.
Примечание (авторское): Это  редкое  явление  в  следующий  раз  повторилось  через  133  года,  в  1999  году.  Так  же, как 21  декабря  1866  года,  полная  луна  в  этот  раз  совпала  с  перигеем  - точкой, в  которой  луна  на  своей  орбите  проходит  ближе  всего  к  Земле, и  количество  лунного  света, падающего  на  Землю,   значительно  больше, чем   обычно.
 Одинокий  Медведь  был  жив,  когда  его  нашли  Горб  и  Безумный  Конь, но  он  был  тяжело  ранен, потерял  много  крови, и  его  руки  и  ноги  были  обморожены. Это  был  один  из  моментов, о  которых  люди  говорили  позже.  Единственное  существенное  свидетельство  на  этот  счет  исходит  от  таинственного  Фрэнка  Груара, который  в  начале  1870-х  годов  жил  в  доме  Пса, друга  Безумного   Коня.  Груар  сказал, вероятно,  самому  Псу, что  в  ночь  после  битвы  с  Феттерманом,  Горб   закричал,  когда они  с     Безумным  Конем  нашли  их  умирающего  друга. В  этом  поступке  нет  ничего  необычного: индейцы  не  скрывали  своих  слез,  оплакивая  громко. Груар   добавил, что Одинокий  Медведь  умер  в  объятиях    Безумного  Коня.    Согласно  другому  свидетельству, Одинокий  Медведь был  ранен  в  ногу  и  позже  умер  от  гангрены.
Война  Красного  Облака  длилась  еще  полтора  года  и  закончилась  весной  1868-го, когда  вожди  собрались  в  форте  Ларами, чтобы  подписать  новый  договор.    Безумный  Конь  и  его  друзья  не  находились  среди  тридцати  девяти  оглала, которые  дотронулись  до  писчего  пера    сигнализируя  о  своем  согласии. Этот  договор, последний  с  индейским  племенем, который  был  ратифицирован  сенатом  США, учредил «Большую  Резервацию  Сиу», которая  охватывала  всю  Южную  Дакоту  к  западу   от  реки  Миссури. Правительство  в  Вашингтоне  также  признавало  право  сиу  на  запрет  проникновения  любых  белых  на  большой  участок  дополнительной  территории, согласилось  закрыть  Бозменский   тракт и  пообещало, что  никакие  другие  земли, принадлежащие  сиу, не  будут  взяты  без  согласия трех  четвертей  всех  взрослых  мужчин. Вскоре  правительство  пожалело  об  этом  своем  обещании. Форт  Фил-Кирни  и  два  других  были  сожжены  индейцами, как  только  их   покинул  последний  солдат.
Я  ВСЕГДА  ДЕРЖАЛ  ОБЕЩАНИЯ, КОТОРЫЕ  ДАВАЛ,  НО  БЕЗУМНЫЙ  КОНЬ  ТАК  НЕ  ДЕЛАЛ.
Термин «метис»,   как  и  термин «мулат»  на  рабовладельческом  Юге, носил  двоякий  смысл  на  западной  границе  в  1850-х  годах, когда  в  жилище  сиу  около  форта  Ларами  родился  Билли  Гарнетт.   Упрощение  до «полукровки» могло  привести  к   драке; смягчение  до  «смешанной  крови» или  «нечистокровный»  считалось  почти  учтивым  тоном. Но, как  бы  там  ни  было, Билли  Гарнетт   являлся   смесью  двух  народов, которым  суждено  было  сражаться  между  собой: наполовину  индейцем  и  наполовину  белым. Белую  половину  он  получил  от  своего  отца, первого  лейтенанта  Ричарда  Гарнетта, выпускника  Вест-Пойнта, члена   уважаемой  семьи  в  Вирджинии, кто  в  1852  году прибыл  на  службу   в  форт  Ларами  в  качестве  офицера  пехотного  подразделения.  В  письме, написанным   им   Пэтти  Брамли, его  подруге  из  Вашингтона,   посту  дана  характеристика - «моя  погибель». Письмо   усеяно   курсивом, кавычками  и  ловкой  игрой  слов. После  жизни  в  столице  страны, перемены  были  настолько «резкими  и  внезапными»,  что  он  чувствовал  себя  подобно  «кому-то, кто  упал  с  головокружительной  высоты  и  теперь  медленно  приходит  в  себя». Он «ужасно» скучал  по  своим  друзьям  из  Вашингтона. Он  писал: «Если   меня  долго  продержать  в   глуши, что  помешает  превратиться  мне  снаружи  в  варвара? И я   боюсь, что  не  будет  никакой   Партении (греческое  слово, означающее  признаки  девства)  которая   смогла  бы очеловечить     меня  и  вернуть   в  прежнее  состояние».  Гарнетт  оказался  прав. Ни  одна «Партения» не   пришла  ему  на помощь,  ни  тогда, ни  позже: он   никогда  не  был  женат.
 Однако  в  форте  Ларами  Гарнетту  удалось  занять  себя. Вскоре  после  его  приезда  в  июне, он  занял  должность  командующего  постом, когда  прежний  командир  уехал  на  восток. Как  и  многие  другие  армейские  офицеры  на  изолированных  постах  на  западной  границе, Гарнетт  нашел  себе  партнершу   для  постели  среди  местных  индейцев, которых  привлекала  более  легкая  жизнь там, где  жили  белые. Их  жилища  располагались  вдоль  ручьев, впадающих  в  реку  Ларами   в  окрестностях  поста, их  пони  паслись  на  равнинах  в  тени  форта, и  там   же  играли  их  дети, как  чистокровные,  так и   нечистокровные.
Вскоре  после  того,  как  в  1834  году  форт  Ларами  был   установлен  в  качестве  пункта  по  торговле  мехами,   группа  оглала-сиу  во  главе  с  Медведем-Быком   обещаниями  выгодной  торговли  была  подвигнута   к  перемещению  на  юг  с  их   старой  зимней  стоянки возле  Беар-Бьютт.  В  следующем  году   прибыли  остальные  оглала, и  постепенно  пост  и  окружающие  его  равнины  Ларами,  известные  своей  богатой  добычей, травами  и  водой, стали  центром  жизни   титон-сиу. К  тому  времени, когда  лейтенант  Гарнетт  прибыл   в  форт  Ларами, индейцы  уже  почти  двадцать  лет  жили  в  его  окрестностях. У  этой  индейской  группы  было  даже  свое   название - «ваглухе», что   в  переводе  означает  «бездельники», и   эта  группа  четко  выделялась  среди  остальных  групп  оглала.
Белые  жили  в  форте  Ларами   в  окружении  индейцев:   не  только ваглухе  находились  более  или  менее  постоянно  вокруг  форта,  также  там время  от  времени  оказывались  группы  северных  оглала  и   брюле-сиу, которые    приходили  и  уходили  с  сезонным торговым    потоком;  и  многочисленные   дети-метисы   от  женщин  сиу  и  их франкоязычных   мужей, которые  приходили  на  запад промышлять  зверя  и  торговать.    В  1850-х  годах  многие  из  этих  людей  работали  на  военном  посту, заготавливая сено  или дрова  по  контракту  с  армией, или  управляя  торговыми  постами  вдоль  наземного  тракта, что  пролегал   неподалеку.  Мужчина   женился  на  женщине  сиу, и  вскоре    его  дом  оказывался  в  окружении  жилищ  многочисленных  родственников  его  жены, которых  порой  было  достаточно  для   образования  небольшой  деревни.
Белые, проезжающие  мимо  форта  Ларами  по  наземному  тракту, двояко   размышляли  про  индейцев. Некоторым  из  них  было  противно, как, например, преподобному Кроуфорду, кто  в  1851  году  в  своем  дневнике   написал: «Индейцы   сели  на  землю  и  начали   снимать  вши  друг  с  друга  и грызть  их  зубами, как  будто   это  какое-то  заветное  лакомство. Здесь  больше  грязи,  чем  я  когда-либо  видел  у  человеческих  существ».  Другие  путешественники  находили  сиу  и  их  союзников  шайенов, высокими,   стройными  и  привлекательными  людьми. Аддисон  Крейн,  проезжая  мимо  форта  примерно  в  то  же  время,  когда  летом  1852  года  туда  прибыл  лейтенант  Гарнетт, отметил:  «Индейцы,  которых  я  видел  в  форте, произвели  на  меня  очень  благоприятное  впечатление. Они  являются  представителями  хорошо  сложенной   расы,  с  опрятной  и  аккуратной  одеждой, и  с  приятными  выражениями    лиц». Лодиза Фриззел,  тоже  проезжая  мимо  форта  Ларами  тем  же  летом, написала, что сиу «являются  самыми  красивыми  индейцами, которых  я  когда-либо  видела – высокие,   крепко  сбитые, с  присущими  только  им  характерными  признаками, со  светло-медной  кожей  и  опрятные  на  вид».   
Именно  из  этого  подвижного  общества индейцев, тридцатипятилетний  лейтенант  выбрал  для  себя  женщину, которая  стала  матерью   Уильяма   Гарнетта. Летом  1854  года, когда   был  зачат     младший  Гарнетт,  Смотрит  На  Него было  пятнадцать  лет.  У  нее, должно  быть,  имелось  много  родственников,   так  как  у  ее  отца, Глупого  Вапити (Хехака  Гнашкиян ) было  семь  жен.  В  глазах  сиу, мужчина  и  женщина, живущие  вместе, являлись   мужем  и  женой.  Лейтенант Гарнетт  был  вторым  мужем  Смотрит   На   Него. Она уже  была  замужем  за  французским  траппером  и  торговцем  по  имени  Джон  Бойя, кто  был  отцом  ее  первого  ребенка, девочки  по  имени  Салли.
 Уильям  Гарнетт  родился  весной  1855  года,  в  низменности  вдоль  реки  Ларами, примерно  в  двадцати  милях  западнее  форта, недалеко  от  места  впадения  Сибил-Крик  в  реку.  Когда  в   зрелом  возрасте   Гарнетт  заполнял  официальные  бланки, он  всегда  писал, что   он  родился     25  апреля  1855  года, поэтому  вполне  вероятно,  что  кто-то   отметил  этот  день  датой  его  рождения. К  тому  времени  его  отец  уже  уехал  в  Нью-Йорк, чтобы  вербовать  личный  состав,  а  затем  отправился  в  форт  Пирр  на  реке  Миссури.   Билли  (уменьшительное  от  Уильям) никогда  не  видел  своего  отца  и  не  знал  его  имени,  пока  не  стал  взрослым, но  какая-то  связь  между  ними  существовала,    об  этом  можно  судить  хотя  бы  по  его  имени:   его  деда  тоже  звали  Уильям,  как  и  его  дядю, близнеца  Ричарда, кто  умер  летом  1855  года  во  время  эпидемии  желтой  лихорадки  в   Норфолке,  штат  Вирджиния.
Мать  Билли   присутствует  на  фотографии  группы  индейских  женщин, которую  Александр  Гарднер  сделал  в  форте  Ларами  в  1868  году. Они  одеты  в  свои  лучшие  наряды: длинные, свободные  платья  из  фабричной  ткани, украшенные  зубами   вапити  цвета  слоновой  кости, которые  высоко  ценились  индейскими  женщинами  на  равнинах. Некоторые  из  них  сидят  на  земле  в  той  позе,  в  которой  они  считали  нужным  сидеть: на  одном  бедре, скромно  скрестив  ноги  и  ступни  сбоку. Их  косы   висят  спереди, над  грудью, показывая, тем  самым, что  они  замужем. Однако  кое-что  в  этой  фотографии  современный  наблюдатель  может  найти  странным: женщины, кроме  одной, смотрят  вниз и  в  сторону. На  первый  взгляд  можно  подумать, что  они  разозлены  или  обижены, но  это  не  так. Смотреть  прямо  на  мужчину  или  любого  незнакомца  считалось  неприличным  у  сиу. Всё  же  одна  индейская  женщина  смотрит  прямо  в  объектив, но  не  дерзко,  а  открыто  и  с  любопытством. Мы  можем  только  предполагать,  что Смотрит   На  Него, мать  Билли, находилась,  как  и  ее  сын,  меж  двух  миров: скромна, согласно  традиции  сиу, но   не  чуралась  и  поведения,  присущего  белым  людям.   
Вначале  своего  существования,   торговый  пост  у  слияния  рек  Ларами  и  Норт-Платт  имел  несколько  названий: форт Уильям, затем  форт  Джон  и, наконец, форт  Ларами  в  честь     наполовину  мифического  франко-канадского  траппера,  убитого  здесь  индейцами  в  1821  году. Индейцы  сиу  приезжали  сюда покупать  оружие, порох  и пули, ткани  и  одеяла, бусины  и  киноварь, железные  горшки  и стальные  ножи, зеркала  и  швейные  иглы, а  также  многие  другие  предметы  первой  необходимости, среди  которых  виски  не  занимал  последнее  место.  В  обмен  на  всё  это  они  привозили  меха  и  шкуры, главным  образом, шкуры  убитых  зимой  бизонов, выдубленных, с  оставленными  на  них  волосами  и  размягченные  почти  до  войлокообразной  структуры. Отгружаемые   на  восток  десятками  тысяч, эти  бизоньи   накидки  согревали  колени  и  подолы  при  езде  на  конных  санях от  Новой  Англии  до  верхнего  Среднего  Запада. Вскоре  после  постройки  поста, он  начал  появляться  на  картах    наземного  маршрута  от  реки  Миссури  на  запад  до  Орегона. Когда  в  январе  1848  года  в  Калифорнии  было  обнаружено  золото, траппер  и  исследователь  Кит  Карсон сообщил  о  находке  на  востоке. Летом  1849  года, предвидя  поток  путешественников  и  опасаясь  конфликта  с  индейцами, правительство  США  приобрело   форт  Ларами  для  использования  его  в  качестве   военного  поста.
 В  раннем  детстве  Билли  Гарнетта   сообщество  индейцев  и  метисов  мирно  проживало  на  равнинах  Ларами  возле  форта,   который  оживал с  приходом  и  уходом  солдат, индейцев,  трапперов  и  путешественников, особенно  в  июне, так  как  перемещение  фургонных  караванов  достигало  своего  пика  в  середине  лета. Ларами  находился  на  полпути  для  путешественников,  спешащих  до  снега  перебраться  через  горы  в  Калифорнию  и  Орегон. К  середине  июля  движение  начинало  уменьшаться. В   начальные  годы золотой  лихорадки  армейские  офицеры  насчитывали  ежегодно  до  пятидесяти  тысяч  путешественников,  проезжающих  мимо  форта. К  моменту  рождения  Билли  их  число  уменьшилось, и   в  дальнейшем  спад  продолжался  до  завершения  строительства  железной  дороги  Юнион  Пасифик, когда движение по  наземному  тракту  встало  окончательно. Но  в     1850-х  и   вначале  1860-х  годов  форт  Ларами  был   удобным  местом  встречи  индейцев  и  белых  на  западной  границе. Известный  седельный  мастер  Джон  Коллинз  во  время  первой  его   поездки  на  запад  в  апреле  1864  года,  позже  ставший лицензированным  торговцем   в  форте  Ларами,  однажды   признался: «Меня  поразило   большое  количество   хорошо  одетых  скво  на  посту.  Дети-полукровки  открыли  белым  страну  для  первоначального  заселения».
Всё  изменилось  в  ноябре  1864  года, когда  селение  южных  шайенов  и  арапахо  было  атаковано  разнузданным  подразделением  гражданской  милиции  из  Колорадо, и  около   двухсот  индейцев,  в  основном  женщины  и  дети,    были  убиты.
Сиу  были  приведены  в  ярость  этой  неспровоцированной  атакой  на  их  друзей  и   союзников. Форт  Ларами  не  обошла   стороной  горечь  между  индейцами  и  белыми. Десятилетний  Билли  Гарнетт  летом  дважды  присутствовал на  сцене  казни, когда  солдаты  вешали  индейцев  в  форте. В  обоих  случаях    жертвы  обвинялись  в  изнасилованиях  белых  женщин. Билли  знал  одного  из  них. Это  был  шайен  по  имени Большая  Ворона, кто  устанавливал  свое  жилище  около  форта, когда  два  его  сына  посещали  школу.  Обвинение  против  него  выдвинула  замужняя  женщина, чей  муж  был  убит  во  время  ее  захвата.  Выкупленная  друзьями, по  дороге  домой  она  проезжала  мимо  форта  Ларами  и  увидела  там  Большую  Ворону  вместе  с  несколькими  солдатами. Она   заявила,  что  он «руководил»  индейцами, которые  убили  ее  мужа  и  изнасиловали  ее.
В  отношении  этого   случая  Билли  Гарнетт  помнил  две   вещи:  во-первых, Большая  Ворона  никогда  не  присоединялся  к  враждебным  индейцам  и всегда   жил  прямо  в  форте; во-вторых, способ  его   умерщвления.  Под  взоры  толпы, 23  апреля  1865  года,  солдаты  вывели  Большую  Ворону  из  караульного  помещения,   опутали  его  цепями  и  повесили  на  недавно  возведенном  эшафоте    рядом  с  фортом. Билли   смотрел  на  толпу,  когда  солдаты  выпустили  два  залпа  в   извивающееся  человеческое  тело.
Через  месяц  это  случилось  снова.  Командующий  фортом  Ларами, полковник  Томас  Мунлайт, установил  второй  эшафот  рядом  с  первым  и  повесил двух  членов  тапислека (тапишлека, тапишлеча), или  группа  селезенки  из  оглала-сиу,    которых  звали  Два  Лица (Двуликий) и  Черная  Нога. Их  обвинили  в  жестоком  обращении  с  белой  женщиной,  захваченной шайенами.  Торговец  сообщил  Мунлайту,   что Два  Лица  и  Черная  Нога выкупили  женщину  у  совершившего  преступление  шайена;  что  они    сами  доставили  ее  в  форт. Однако  это  не  имело  никакого  значения.   Тот  просто  отмахнулся  от  возражений  со  стороны  торговца и  от  фактов. «Ты  думаешь,  что  будет  бойня?», - сказал  Мунлайт  в  ответ.  - «Скажу  тебе,  с  твоего  разрешения, что  будут  два  индейца, которые   уже  не  станут  в  этом  участвовать. Доброго  дня, сэр». Два  оглала   взошли  на  эшафот, распевая  песни  воинов. Мунлайт  приказал  оставить  тела  подвешенными  на  цепях «в  назидание  всем  остальным  индейцам    с  похожей  добропорядочностью».  Прошло  много  месяцев, прежде  чем  тела  окончательно  не  сгнили  и   останки  не  свалились  на  землю.
С  ростом  напряженности  вдоль  наземного  тракта,  бывалый  траппер  и  торговец  Джеймс  Бордо, ведущая  фигура  среди  французов  Миссури, перевез  свою  семью  в  форт  из  его  незащищенного  поста,  расположенного  около  реки  Норт-Платт, восточнее  Ларами. Но  даже  после   того, как «все  семьи   со  смешанной  кровью  поселились  в  Ларами,  иногда  всё  выглядело   удручающе», - сказала   позже  Сьюзан, дочь  Бордо. Она  была  на  два  года  моложе  Билли  Гарнетта,  и   их  матери  принадлежали  разным  группам  сиу.
Она  вспоминала:  «Нам   регулярно  выдавали  пайки. Приходили  все  солдаты  и  начинали  танцевать. Среди  полукровок  и  солдат  было  много бездельников. Было   много  девушек  среди  полукровок, одетых  в  яркие  ситцевые  платья, с  лентами  в  волосах  и  на  талии, которые   суетились  в  кадрили  так  же, как  все  остальные, вышагивая  под  музыку    в  их  мокасинах. Палочки  с  леденцами   пускались  по  кругу. Мы  были  так  же  счастливы  и  наслаждались  этим  так  же,  как  если  бы  мы  танцевали  в   мраморных   залах  с  люстрами».
В  форте  Ларами  имелись  школьная  комната  с  торговой  лавкой; кузнечные  и  плотницкие  мастерские; плац  и  конюшни;   офицерский  квартал  под  названием «Бедлам»   и  казармы  для  солдат;  ряд  прачечных, где стирали  жены рядовых; больница; офис  адъютанта; и  караульное  помещение, где  солдаты  с  заряженным  оружием   несли  караульную  службу, ходя  взад  и  вперед  по  плотно  утрамбованной  земле  внутри  поста.  В  школе  был  учитель - «не  католик»  - согласно  Билли  Гарнетту. В  1866  или  в  1867  году  там   функционировал  класс  для   индейских  детей  и  полукровок.    Билли   побывал  там, когда  ему  был  одиннадцать  или  двенадцать.    Однажды  мать  привела  его  в  форт, чтобы  он получил  хоть  какое-то  образование. Вероятно,  она  оставила  его  на  попечение  каких-то  родственников.    Он  умел  читать  и  писать  в  зрелом  возрасте, но  научился  этому  не  в  форте  Ларами,   где  пробыл  там  всего  два  дня, а  затем  ушел  и   преодолел  почти  семьдесят  миль  вдоль  реки  Норт-Платт  к   Скотт-Блаффс, где  его  мать  жила  с   ее  третьим  мужем.  У  сиу  дети  и палатки  из  бизоньих  кож  принадлежала  женщине.  Мужчины  могли  меняться, но  семья  оставалась  прежней. После  того,  как  лейтенант  Ричард  Гарнетт  уехал в  конце  1850-х годов, Смотрит  На   Него  и  ее  двое  детей  переехали  на  время  к  ее  первому  мужу, отцу   Салли, Джону  Бойе  или  Бойеру. Позже  Билли  сказал, что «Бойер  выкупил  мою  мать», вероятно, у  ее  отца, Глупого  Вапити. Однако это  длилось  недолго, так  как в  1860-х  Бойер  был  убит  индейцами, и  вскоре  Смотрит  На  Него  прибилась  к  другому  белому  человеку  в  окрестностях  Ларами, Джону  Хантеру.
В  разное  время  Билли  Гарнетт  упоминал  имена  нескольких  братьев  и  сестер  с  разными  фамилиями. Одну    из  них   звали  «Пус  Гарнер»,  по  словам  Джона  Брэтта, англичанина,        приехавшего   в  Америку  в  начале  1860-х  годов, а   затем  с  одним  из  караванов  прибывшего      по  наземному   тракту  в  форт  Ларами. Пус   Гарнер  была, вероятно,  сводной  сестрой  Билли,  как  и   Салли  Бойер, которая, как  известно, была  старшей  сводной  сестрой  Билли.  В  1867  году Брэтт, которому  тогда  было  двадцать  пять  лет, устроился  на  работу клерком  в  придорожном  ранчо  около  форта  Митчелл, небольшого  армейского  поста  западнее Скотт-Блафф, примерно  в  семидесяти  милях   от  форта  Ларами  вниз  по  реке  Норт-Платт. Термин «ранчо»  в  то  время  означал  промежуточную   станцию  на  главной  дороге, где  можно  было  получить  еду, припасы  и  ночлег. Одним  из  владельцев  такого  ранчо  был  Джон  Хантер – торговец, фрахтовщик, который  был  осужден  за  продажу  виски  индейцам,  представлявший  собой  обычного  представителя   класса  эксплуататоров, не  упускающего  любую  возможность  для   собственного  обогащения. Он  жил   около  построек  ранчо  в  кожаном  жилище  с  индейской  женщиной  по  имени Смотрит  На  Него.  Неподалеку,  в  собственном  типи, жила    престарелая  мать  Смотрит  На  Него, по  имени  Гли  Називин, что  означает  либо  Женщина, Которая  Пришла  и  Стоит, либо  Женщина-Антилопа.  По  мнению  Брэтта,  ей  было  немногим  больше  семидесяти  лет.
«Билли  в  то  время  было  около  12  лет, и  он  являлся  храбрым  маленьким  мальчиком», - вспоминал  Брэтт. Другой  белый  человек, который  в  то  время  работал  в  окрестностях  форта  Митчелл, говорил, что  Билли  любил  слоняться  вокруг  солдат,  «заготавливающих  сено для  форта», и  что  он  был «очень  разговорчивым  мальчиком». Брат  описал  сестру  Билли, ту  самую  «Пус»,  как «красивую  полукровку».   
 Он  отметил, что  за  ней   страстно  ухаживали  два  человека,  работавших  поблизости: Боб  Мейсон,  однажды  отправившийся  в  Техас, чтобы  купить  скот,   «но   обещавший  когда-нибудь  вернуться  и  сделать  ее  своей  женой-скво, так  как  очень  любилее»;  и  Джон Дюваль, который был  «признан  недееспособным» на  взгляд  Женщины-Антилопы,  из-за  того,  что  он  был  негром. Понятно, что сам  Брэтт    проявлял  немного  сентиментальности  и  сладкозвучия  в  отношении   Пус.
Он  описал,  как  она  выглядела  в  один  из  праздничных  вечеров, когда этап  прибыл  в  ранчо,  и  место  оживилось:  «Офицеры,  солдаты,  водители  фургонов  и  их  подрядчики, индейцы  и  полукровки,  погонщики  волов  и  мулов, - все  там  присутствовали. Пус   часто  околачивалась  с  ее  маленькими  сестрами  и  братьями  вокруг  торговой  лавки, но  в  эту  ночь  она  была  одета  во  все  её  наряды  и  выглядела  прелестно. Ее  угольно-черные  глаза сверкали,  как  яркие  бриллианты. На  ней  были  надеты   жакет  из  оленьей  кожи  с  бисером, короткая  юбка, леггины  и  мокасины, а  плечи  были  обернуты  новым  красным  одеялом. Ее  длинные  черные  волосы  были    заплетены  в  одну  длинную  косу, которая  свисала  ей  на  спину. Ее  черты  лица   выражали  кротость,  а  зубы  были  белыми  и  ровными.  Она  стояла  между  матерью  и  бабушкой,   Женщиной-Антилопой».   
Примечательно     в  этом   незамысловатом  описании  то,  что  Брэтт, описывая  молодую  женщину-сиу  и  указывая  на  «длинную  косу  на  ее  спине»,   не  знал,    что  эта  единственная  коса  является    признаком  того,  что  она   уже  достигла  брачного  возраста,  но  не  замужем; что «жакет  из  оленьей  кожи»  точнее  было  бы  назвать  кокеткой, представлявшей  собой  своего  рода  накидку  из  оленьей  кожи  или  кожи  антилопы, часто отягощённую    бусами  или  перьями  на  груди  и  плечах.   Ничего  необычного  не  было  с  юбкой  и  леггинами,  так  как  это  были   обычные  девичьи  одеяния  в  танцевальную  ночь. Для  себя  мы  можем  представить,  как  эта пятнадцатилетняя  девушка,  достигшая  брачного  возраста,  попалась  на  глаза  лейтенанту  Ричарду  Гарнетту. Несмотря  на  то, что Брэтт  называл  ее «Гарнер», она  не  была  дочерью  офицера.
Некоторое  время  Джон  Хантер  и  Брэтт  были  вовлечены, как  союзники, в  сложное  противостояние  за  владение  и  контроль  над  ранчо, которое  находилось  в  том  месте  с  молчаливого  согласия  армии.
Брэтт  писал: «У  Джона  было  косоглазие, но  стрелял  он  метко. Кроме  этого, он  пил  плохой  виски, играл  в  покер, ругался  и  был  коварен  и  хладнокровен, как  индеец,  и  при  всём  этом  он  в  обаятельной  и  обходительной  манере   мог  обобрать   до  нитки  солдат,  а  иногда      офицеров, подрядчиков  и  погонщиков  волов  или  мулов».
Примерно  в  то  время,  когда  обезумевшие  от  любви  льстецы  выстраивались  в  ряды  перед  жилищем  Смотрит  На  Него,  Хантер  спровоцировал   конфликт  с   армией  после  того, как   уговорил  своего  напарника    Джека  Сибсона  продать  виски   паре  солдат  из  форта. Через  час  прибыл  сержант  с  телеграммой  из  форта  Ларами,   уведомляющей  Сибсона  о  том, что    он  должен «покинуть  пределы  территории».  В  то  время  как  Хантер  пытался  извлечь  из  происшедшего  собственную  выгоду, дома  обстановка  накалялась. Однажды  Билли    Гарнетт  пришел  к  Брэтту  и  сказал,  что  Хантер «очень  зол  по  отношению  к  его  матери;   братьям  и  сестрам, его  бабушке  и к  ему  самому; что  он  часто  порет  их  хлыстом;  что  он  это  сделал  прошлой  ночью;  и  что   в  следующий  раз  он (Билли)  не  оставит  это  просто  так». Билли  попросил  у  Брэтта  ружье  и  патроны, и   тот  дал  ему  два  револьвера  и  пятьдесят  патронов.
Через  несколько  часов, Хантер, вливший   себя  примерно  три  кварты  виски, постучал  в  окно,     пнул  дверь  ранчо  и  потребовал, чтобы   Брэтт  немедленно  выдал  ему  его  индейскую  жену  и  семью. Брэтт  понятия  не  имел  о  том, куда  Билли  отвел  свою  мать  и  остальных.  Он  так  и  сказал  Хантеру, и  на  следующее  утро  увидел, как   Хантер  сел  на  лошадь  и  поехал  по  следам  своей  семьи.  Он    вскоре  их  нашел   в  нескольких  милях  дальше  на  дороге,  ведущей  в  форт  Ларами,  на  ранчо  другого  старого  человека  равнин,  Антуана  Рейналя,  жившего там  с  его  индейской  женой. Неизвестно,  какие  доводы  привел   Хантер, но   свидание  оказалось  не  из  приятных.  Возможно, Смотрит  На   Него  не   была   еще  готова  простить   последнюю  порку, или,  возможно, Билли  заблокировал   дверь  с  двумя  револьверами. Так  или  иначе, но  Хантер  вернулся  один. В  конце  концов,  разногласия  были   разрешены   в  индейском  стиле: Хантер  раздал  подарки  обиженной  семье  и  родственникам, и  после  обещаний, что  в  будущем  он  будет  вести  себя  лучше, ссора  была  улажена, и  семья  воссоединилась.
Осенью  1867  года  Джон   Брэтт   оставил  работу  клерка  в  придорожном  ранчо  возле  форта  Митчелл  и  направился  в  Пайн-Блаффс, чтобы  присоединиться  к  рабочим,  режущим  шпалы  для  железной  дороги  Юнион Пасифик. В  середине  сентября он  уехал  на  породистой  кобыле, принадлежавшей  Бобу  Мэйсону, кто  поклялся,  что   когда-нибудь  он  вернется  из  Техаса  и  женится  на Пус  Гарнер. Примерно  в  то  же  время Джон  Хантер продал   свое  ранчо  и  купил  другое  около  форта  Ларами, которое  стало  печально  известным  местом  развлечений под  официальным  названием   Ранчо  Шестой  Мили  из-за  его  расстояния  от  форта, но  так  же  известное,   как  Ранчо  Вогнутой  Спины, из-за  того, что  солдаты  часто  посещали  тамошних  женщин.  Несколько  лет  спустя  это  место  описал  один  из  адъютантов генерала   Крука, лейтенант  Уолтер   Шуйлер, проезжавший  через  него:  «…выбрали  лучшую  дорогу  от  поста, мимо  притона,  расположенного   в  ранчо,   арендованное   самым  жестоким  и  развращенным  набором  негодяев, которых   можно  только  обнаружить  на  поверхности  земного  шара.  Каждое  из   подобных  заведений    занимается  производством  спиртных  напитков  самого  отвратительного  качества  и  содержит  от  трех   до  шести распутниц,  чьи   светильники  всегда  горят  ярко  в  ожидании   очередного  жениха,    что  искушает  и  разлагает  солдат  гарнизона.  Никогда  до  этого  я  не  встречал  более  подлых  и   отвратительных   людей   обоего  пола».
За  десять  лет, с  1867  по  1877  годы, на  Ранчо  Шестой  Мили  было  убито  восемь  человек, включая  двух  его  владельцев. Первым  из  них   стал  отчим  Билли  Гарнетта, Джон  Хантер.  В  очередной  раз   виски   стал  причиной  разногласий.  В  августе  1868  года  Хантера  вызвали  в  кабинет  командира  поста  и   запретили  посещать  военную  зону «под  любым  предлогом».   Тому  удалось   лестью  и  уговорами  снять  запрет, но  осенью  того  же  года  он совсем  заврался,  когда  вновь  был  пойман  на  продаже  виски армейским  погонщикам  на  посту. Хантер  сказал, что    во  всем  виноват  другой  фрахтовщик  и  торговец по  имени  Бад  Томпсон. В  октябре  Томпсон, рассерженный  на  ложь  в  отношении  него, убил  Хантера.
 Со  смертью  мужа,  Смотрит  На  Него, которой  было   уже больше  двадцати   лет, снова  оказалась  брошенной  на  произвол  судьбы  без  защитника. Среди  индейских  семей   существовал   обычай  в  трудные  времена   разделяться   на  какое-то  время: дети  могли   оставаться  жить  с бабушкой  и  дедушкой,  или  тетей. После  убийства  Хантера,  Смотрит  На  Него  отправила  своего  сына  Билли  к  двум  ее  братьям. Мы  знаем, что  Билли  однажды  уже  был  предоставлен  самому  себе, когда  весной  1867  года  он  пошел  в  школу  в  форте  Ларами. Вероятно, осенью  того  же  года  он  вторично оставил  свою  мать  и  своих  братьев  с  сестрами.  Эту  зиму  и  весь  следующий  год  он  провел  с  сиу  на  равнинах  около  Блэк-Хиллс, иногда  обретаясь  в  группе  Красного  Облака,  иногда  с  кем-то  ещё.
Летом  1868  года,  в  лагере  оглала  у  истоков  реки  Шайен,  Билли  играл  с  несколькими  индейскими  мальчиками, когда  они  заметили  мужчин   верхом  на  лошадях. Объехав  вокруг  лагеря, мужчины  выбрали  четырех  знаменитых  воинов  и  послали  их  в большой  дом  совета  в центре  лагерного  круга. Там  эти  четверо  были  усажены  на  бизоньи  шкуры  посередине   затененной  части  жилища.  В  одном  конце   жилища сидели старшие  вожди, и  перед  ними  стояли  ведущие  воины  племени. По  обе  стороны  от  них  стояли  молодые  люди. Сразу  за  внутренним  кругом  находились  жены  многих   членов  совета, готовые  в  любой  момент подать  рагу  из  мяса  бизонов  и  собак.   И  уже  за  ними стояло  множество  мужчин  и  женщин  всех  возрастов, которые  пели  и  кричали.  Еще  дальше,  по  краям  толпы, теснились  дети,   включая  Билли  Гарнетта,   выискивающие  щели  среди  рядов  взрослых  и  вытягивающие  шеи, чтобы  увидеть  происходящее.
Когда  пришло  время  говорить  вождям, толпа  замолчала. Четверо  мужчин, сидящих  на  накидках,  были  избраны Ханскаской, или  советом  вождей. Все  они  славились, как   отличные  бойцы, и  все  они  являлись  ветеранами  войны  на  тракте  Бозмена:  Человек  Имеющий Саблю, Американский Конь, Молодой  Человек  Боящийся  Его  Лошадей  и  Безумный  й Конь.  Трое  из  них, по  крайней  мере, а  может, и  все  четверо,   были  выбраны  в  группу  приманки  в  битве  ста  убитых. По  словам   Пса   из  северных  оглала, потомки  людей  Дыма  разделялись  за  последние  годы  дважды.  Первый   группа  возглавлялась   Человеком  Боящемся   Его  Лошадей (паябя,   паябяпи, или  нижние),   а  лидером  второй  был  Красное  Облако (ите сика,  или  плохие  лица).
Позже  первая  группа  снова  разделилась  на  северную  половину   во  главе  с   Псом, Большой  Дорогой,    Праведным  Белоголовым  Орлом   и Красным  Облаком, и  южную  половину.    Как  раз  летом  1868  года  южная  половина  собралась, чтобы  назначить  четверых «онглоге ун», которые  должны  будут   стать  лидерами  группы.  Вожди  начали  давать  им  инструкции  в  отношении   обязанностей «онглоге ун», или  «владельца  рубахи».    Позже  Пёс  сообщил, что  инструкции  давал  Дым,  сын  старого  вождя, который  умер  в  1864  году. Молодой  Дым  тоже  был  влиятельным  человеком, имевшим  пятерых  сыновей, в  том  числе  троих, которые стали видными  людьми: Нет  Шеи, Атакующий  Медведь  и  Женское  Платье. Позже  Гарнетт  вспоминал:  «Оратор  сказал  им,  что  они  избраны  для    управления  людьми  в  лагере  и  на  марше; что  они  должны  наблюдать  за  порядком, чтобы  не  было  совершено  никакое  насилие; что  все  люди  и  семьи  имеют  права, и  что  никто  не  должен  навязываться  другим. Для  поддержания  мира  и  справедливости  они  должны  сначала давать   советы, и   только  затем  требовать  послушания  в  приказном  порядке,  если  и на  этот  раз  к  ним  не  будет  проявлено  уважение, они  должны  наказывать  ударами,  а  если  и  это  не  приведет  к   послушанию, то  обязаны  убивать  преступников  без  дальнейших  разговоров  и  увещеваний,  так  как  это  их  является    их  законным  правом».
Эти  правила  были  хорошо  известны  и  понятны  всему  племени. Но  были  такие  инструкции,  которые  носили  секретный  характер. Пёс, ставший  через   несколько  лет    владельцем  рубахи,  упомянул  следующие  инструкции: «Когда   нас  сделали  вождями, нас  с  самого  начала  связали  очень  строгими  правилами  насчет  того, что    мы  должны  делать, а  что  не  должны,   и  это  нам  было  очень  трудно соблюдать. Я  никогда  ни  с  кем   не  говорил, кроме  очень  немногих, о  том,  какие  обещания  они  взяли  с  нас  тогда. Я  всегда  держал    клятвы, которые  дал   тогда,  но   Безумный  Конь  так  не  делал».
Среди  различных  инструкций  были  правила,  согласно  которым  выбранные  лидеры  должны  были  пресекать  на  корню  пренебрежение  и  зависть  со  стороны  других  лидеров  группы; противостоять  врагам  без  страха, полагая  при  этом, что лучше  оставить  свое   тело, обнаженное   для  битвы, там, где  оно  упало, чем  умереть  старым  и  сгнить  завернутым  в  бизонью  шкуру  на  погребальном  помосте;     заботиться   о  бедных, особенно   вдовах  и  сиротах;   быть  искренним; думать   о  благе  людей и  не  поддаваться  гневу, даже   если  ваши  близкие  лежат  окровавленные  на  земле   перед  вами. Но, пожалуй,   самым  трудным  требованием  из  всех  была  сдержанность: избранный   владелец   рубахи  должен  был  держаться  подальше  от  женщин, принадлежащих   другим   мужчинам,  и  должен  был  подавлять  сексуальную  ревность  или  чувство   собственности  даже   несмотря  на  то, что  «многие  собаки  ходят  к  вам  в  типи, чтобы  помочиться», - как  старейшины  оглала  сказали  это   ученым  годы  спустя.
По  этому  случаю  на  церемонии  также  присутствовал  Черный  Щит, позже  известный  под  именем Калико (Мнихухан), которому  тогда  было  около  двадцати  пяти  лет. Калико  был  племянником  человека  по  имени  Два  Лица (Двуликий), одного   из  нескольких  индейских  мужчин, которых  Билли  Гарнетт  видел  повешенными  в  форте  Ларами  в  1865  году. Самому   Калико   удалось  избежать  казни, которая  помогла  разжечь  пламя  войны  на  Бозменском  тракте. По  словам  Калико, после  того,  как  инструкции  были  даны, вожди  каждому  избранному  человеку  преподнесли   рубаху, сделанную  из  кожи  горного  барана.  Кандидаты  стояли  в  середине толпы, и  Калико   описал дальнейший  ход  церемонии: «Затем  были  вызваны  четыре  человека, которые  вернулись  после  победы  над  врагами  без  ранений  собственных  людей  и  лошадей; затем  вышли  еще  четверо, которые  посчитали  свои   прикосновения  к  врагу  в  бою. Первые  четверо пришивали  волосы  на   этих  рубашках, а    вторая   четверка  пришивала  перья. Первое  перо  пришивали  на  правом  плече  каждой  рубашки, второе   на  левом  плече,  третье   на  правом  локте, и    четвертое  на  левом   локте».
Вскоре  после  этой  церемонии  оглала   разделились, разойдясь  в  разные  стороны. По  словам  Пса, многие  из  оглала  решили  остаться  на  севере  с  северными  шайенами и  некоторыми  арапахо, чтобы  продолжать  жить  так,  как  им  нравиться  и  защищать    регион   рек  Паудер  и  Тан,  -  последнюю   область  на  земле  оглала, где  еще  было  много  бизонов.  Лидерами  этой  группы  были   Безумный  Конь, Маленький  Ястреб,  Праведный  Белоголовый  Орел  и  Большая  Дорога. Они  намеревались  держаться  подальше  от  белых.
Вторая  группа, вероятно, составлявшая  более  половины   оглала, отправилась  на  юг  в  регион  вокруг  форта  Ларами.  Ее  возглавляли  вожди,  подписавшие  договор, включая  Американского  Коня, Молодого  Человека  Боящегося   Его  Лошадей  и  Человека Имеющего   Саблю,  -  то  есть, трое  из  четырех  новых    владельцев   рубах. Красное  Облако  был  главным  лидером  второй  группы, которая  теперь  намеревалась  жить  рядом  с  белыми.   В  конце  1868  года, или  в  начале  следующего, Билли  Гарнетт  вместе  со  своими  дядями последовал  за  людьми  Красного  Облака  на  юг  и  вскоре  снова  стал  жить  в  жилище  своей  матери, недалеко  от  форта  Ларами.
ЛУЧШЕ  УМЕРЕТЬ  МОЛОДЫМ.
Недавно  избранный  владельцем   рубахи  Безумный  Конь  был  человеком  среднего  роста  и  невзрачного  телосложения. Его  кожа  и  волосы  были  светлее, чем  у  других сиу,  и  какое-то  время  его  даже  называли  Светловолосым  Мальчиком.    Сьюзен  Бордо, дочь  известного  торговца, была  поражена  его  карими  глазами, когда  она  его  впервые  увидела  в  середине  1870-х  годов.  Его  образ  действий  был  тоже   странным. Среди  людей, увлеченных  ораторским  искусством,   бесконечными  публичными дебатами  и  дискуссиями,  Безумный  Конь   был  человеком  очень  немногословным  и  незаметным.  В  1870  году  Красное  Облако  сказал  в  Вашингтоне, в   заполненной  высокопоставленными  чиновниками  комнате, следующее: «Когда  мы   оказались  на  этой  земле, мы  были  сильны, теперь  мы  таем,  как  снег  на  склоне  холма, а  вы  растете, как  весенняя  трава». Безумный  Конь  никогда  не  говорил  ничего  подобного.    На  совете  от  его  группы  обычно  говорил  кто-то  другой, -  иногда  его  дядя  Маленький  Ястреб, или   другие  авторитетные  люди, такие, как Железный  Ястреб, Большая  Дорога, Пёс  и   Железная  Ворона.  Пёс  говорил  о  нём: «Он  был  очень тихим   человеком,  кроме  тех  случаев, когда  происходили   сражения».
Сражения  являлись  важной  составляющей  его  жизни, но  он  не  был  военным  фанатиком. Большинство  сиу  скальпировали  врагов  и  с  гордостью  демонстрировали  дома  их  кровавые  трофеи, свисавшие  с   верхушки длинного  шеста,    пели  военные  песни, когда  они въезжали  в  лагерь  с  покрытыми  черной  краской  лицами. Но   Безумный Конь,  когда  он  вырос  и  стал  воином, не  брал  скальпы  и  не   обвязывал  хвост  своей  лошади  перед  боем  мехом,  перьями  или  цветной  тканью,  как  это  делали  другие  воины. Летом  1868  года, когда   Безумный  Конь   стал    владельцем  рубахи, молодой  Билли  Гарнетт  слышал,  как  он  описывал  видение  или  сон, в  котором  ему  явился  человек  с  наставлением  в  отношении  того, как  себя  вести.  Безумный  Конь   рассказывал  о  своем  видении,   которое  он  получил   возле  озера  в  области  Роузбад, между  реками  Паудер  и  Тан, к  югу  от Йеллоустона: «Мужчина  верхом  на  лошади  выехал  из  озера  и заговорил  с  ним.  Человек  сказал   Безумному  Коню, чтобы  он  не  носил  военный  головной  убор, не  перевязывал  хвост  своей  лошади (обычай  сиу   перед  началом  боя). Также  человек   из  озера  сказал  ему, что  лошади  нужен  хвост   для  дела, - когда  она   переправляется  через  поток,  то  помогает  себе  хвостом,  а  летом  ей  нужен  хвост, чтобы  отгонять  мух. Поэтому   Безумный  Конь  никогда  не  перевязывал  хвост   своего  скакуна  и  никогда  не  носил  военный  головной  убор.    Еще  ему  было  сказано,  чтобы  он  не  раскрашивал  свое  лицо,  как  другие  индейцы. Человек  из  озера  сказал  ему, что  он  не  будет  убит  пулей, но   смерть  настигнет  его,  когда  его  задержат  и нанесут  удар  острым  предметом».
 Безумный  Конь  был  простым  человеком,   не  выставлявшим  себя  напоказ, что  любили  делать  многие  другие  сиу. Брат  Пса  по  имени  Низкий  Бык  говорил, что  его  единственным  украшением  было  колье из  ракушек. Всего  несколько  оглала   посчитали  больше прикосновений  к  врагу, чем  он. Когда  воины-сиу   совершали    подвиг, коснувшись  или  убив  врага, они  получали  право носить  орлиное  перо. Авторитетные  воины  имели полный  военный  головной  убор  из  перьев, иногда  с  одинарным  или  двойным  шлейфом,    достигающим  земли. Неизвестно,  сколько прикосновений (ку) к  врагу  посчитал    Безумный  Конь, но его  отец однажды  сказал,  что  его  сын  убил  тридцать  семь  человек. Тем  не  менее,   Безумный  Конь  никогда  не  носил  больше  одного  или  двух  перьев, - время  от  времени  он  носил  перья  с  хвоста  пятнистого  орла. В  бою  он  иногда  прикреплял  к  своим  волосам сушеную  кожу  самца  ястреба-перепелятника  или  пустельги. Обычно  к  перьям  он добавлял  один  или  два  стебелька  травы - «обыкновенной  травы», - по  словам  его  шурина  Железного  Коня.   
Лейтенант  Уильям  Фило Кларк, начальник  разведки  генерала  Крука  и  один  из  немногих  белых  людей, когда-либо  разговаривавших  с    Безумным  Конем,   как  внимательный  наблюдатель  за повседневной  жизнью  оглала  отметил:    «Им  нравится  носить  на  себе  вещи,  которые  хорошо  пахнут,  особенно душистые  корни, злаки  и  травы, и  часто  они  имеют  при  себе крошечные  мешочки, наполненные  чем-то  похожим  на  то,  что  они  привязывают  к   волосам  или  прикрепляют  к  веревке  на  шее. Просто  удивительно,  как  они  могут  находить  столько  душистых  трав  в  местности, где белый  человек  вообще  ничего  не  может  найти».
Но, возможно, более  важным  фактором, чем  хороший   запах, была  сила  самой  травы.  Безумный  Конь  однажды  объяснял Летящему  Ястребу, которого  он  называл  своим  кузеном, почему  он  носит  траву  в  своих  волосах: «Я  сидел  на  холме  или  поднимался,  когда  что-то   коснулось  моей  головы. Я  почувствовал  это  и   обнаружил, что  это   была  трава. Я  взял  ее  в  руки, чтобы  рассмотреть. Рядом  проходила  тропа, и   я  пошел  по  ней. Она  привела  меня  к  воде. Я вошел  в  воду. Когда  тропа  закончилась,  я  сел  в  неё. Я   уже  почти  задохнулся. Затем  я  начал   выходить  из  воды, и  когда  я  полностью  вышел, меня  родила  мама. Когда  я  родился,  я   какое-то  время  мог  всё  узнавать, видеть   и  понимать, но  потом  вернулся  к  младенческому  состоянию.  Затем  я   рос  естественным  путем, и  в  семь  лет  я  начал  свою  учебу,  а  в  двенадцать  начал  сражаться  с  врагами. Из-за  этого  я  никогда  не  ношу  военную  одежду, только  немного  травы  в  волосах.   Поэтому  я  всегда  успешен  в  бою».
Сиу  были  коммуникабельными, общительными  людьми, их  семьи  в  одном  жилище  насчитывали  от  пяти  до  десяти  человек. На  обширных  просторах  своей  территории, которые  позже  ввергли  молчаливых  белых   в  глубокое  одиночество  на  их  изолированных  ранчо, сиу  удавалось  сосуществовать  в  постоянной  толкучке,  при  этом  каждого   сородича  называя  братом  или  двоюродным  братом, дядей  или   тётей. Большую  часть  года  они  путешествовали  небольшими  группами, состоявшими     из  трех  до  восьми  жилищ, называемых  тийоспай. Время  от  времени  они  собирались  в  огромных,  растянувшихся  селениях  для  проведения   общих  охот  и  церемоний. Визиты  гостей  являлись  неотъемлемой  частью  жизни. Дети  могли  находиться  в  любом  жилище и  ждать, когда  их  накормят.  Женщины, кажется, крайне  редко    уединялись,  а   мужчины только  на  время  охоты,  голодания  или  поста.   Но    Безумный  Конь  был  известен  за  то,  что  он   оставался  один  не  только  в  изолированных  местах  на  возвышенности, когда  находился  в  поиске  видений  или  наставлений,  как  и  другие  сиу, но  и  во  время  длительной  одиночной  охоты,   и  когда   в  одиночку  совершал  налеты  на  врагов  с  целью  кражи  их  лошадей. Иногда  он  уединялся,   чтобы  просто  подумать.
Ранний  брак  был  распространен  среди  сиу: женщины  становились  матерями  в  пятнадцатилетнем  или  шестнадцатилетнем  возрасте, а  мужчины   обычно  женились   лет  в  двадцать  или  чуть  позже.  Безумный  Конь   сильно  припозднился  с  женитьбой,  взяв  себе  женщину, когда  ему  было  уже  за  тридцать. Произошло  это  в  1870  году, во  время  непрекращающихся  войн  с  соседними  племенами. Примерно  через  десять  дней  после  кровопролитной  битвы   с  индейцами  кроу  у  реки под  названием Педжи Сла Вакпа (Гризи-Грасс),  Безумный  Конь   и  несколько  его  друзей, в  том  числе  Маленький  Щит, один  из  многочисленных  братьев  Пса, отправились  в  очередной   воровской  налет  за  лошадьми  в  страну  кроу.
Но   Безумный  Конь  в  этот  раз  имел  среди  своих  последователей  не  только  мужчин; он  взял  с  собой  жену  другого  мужчины,  которую  звали  Птеа  Сапа Вин, или  Женщина  Черный  Бизон. Не  так  всё  просто  в  этом  деле. Женщина  Черный  Бизон  была  племянницей  Красного  Облака. Она  уже  довольно  долго  была  замужем   и   имела  трех   детей, которых  оставила   на  попечении  друзей  или  родственников  перед   тем, как  уехать  с   Безумным  Конем. Ее  муж  по  имени  Безводный (Нет  Воды или  Не  Имеющий  Воду) был  заметной  фигурой среди  оглала  и  младшим  братом  Праведного  Белоголового  Орла  и  Праведного  Бизона,  вождей  Хока  Юта, или  группы   оглала     Едоки  Барсука. Эти  люди, авторитетные  среди  оглала, но   немного  известные  белым, часто  упоминались  как  Близнецы:  Черный  Близнец  и  Белый  Близнец. Черный  Близнец  был  двоюродным  братом Побеждающего  Медведя, вождя, убитого  в  первом  большом  сражении  с  белыми  в  1854  году. Красное  Облако  неоднократно   советовался  с  Черным  Близнецом  перед  подписанием  договора  1868  года  по  поводу  его  условий. Из  этого  следует, что  Женщина   Черный  Бизон  принадлежала  ведущей  семье  оглала, и,   уведя  ее  от  мужа,   Безумный  Конь  рисковал  нажить  себе  много  врагов.
Но  не  менее  важно  то, что, забрав  жену  Безводного, он  нарушил  инструкции, полученные  им, когда   он  стал    владельцем  рубахи.   Эти  инструкции  предписывали  ему  и  другим    владельцам  думать, в  первую  очередь,   о  своих  обязанностях перед  людьми в  ущерб  личным  проблемам, особенно  касающихся  женщин. Самым  простым  объяснением   этого  поступка   Безумного   Коня  является  любовь  или  физическое  влечение. Но  вполне  вероятно, что  к  этому  имели  отношение  чистая  бравада  и  соперничество.
Агрессия, конечно,  является немалой  частью  характера  любого  мужчины, участвовавшего  в  военных  столкновениях  так же  часто, как   Безумный  Конь, и  очень  трудно  придумать  вызов  более  явный, чем  отъезд  с  женой  другого  человека, тем  более  с  женщиной,   связанной   близким  родством  с  ведущими  людьми  племени.   «Индеец  становится  великим  благодаря  таким  подвигам  как   кража  жен   у  других  мужчин.  Это   является  отличным  доказательством  его  храбрости. Но  если  муж  требует  взамен  подарок, и  получает  его, поступок   больше   не  относится  к  разряду  храбрых  дел»,  - отметил Фрэнсис  Паркмен  в  1846  году, когда  находился  летом  в  лагере  оглала. 
Под «подарком» Паркмен  подразумевал  плату,  по  сути  дела   штраф,  величина  которого  определялась  старейшинами  племени  и  обычно  устанавливалась  в  размере  одной  или  нескольких  лошадей. Споры  между  членами  группы  или  племени обычно  разрешались  путем  переговоров  такого  рода.  Но  Безводный  не  стал  обращаться  за  помощью  к  старейшинам, когда  его  жена  сбежала  с   Безумным  Конем, когда  его  самого  не  было  дома. Вернувшись, он  обнаружил, что  жилище пусто,  а  дети  находятся  у  родственников. «Безумный  Конь   давно   не  скрывал  своего   чувства  к  женщине, - говорил  Пёс, -  «и   Безводный  недолго  гадал, куда  она  могла  пойти». Он  собрал  группу  друзей  из  числа  воинов  и  отправился в  погоню  верхом  на  быстром  муле. По  пути  он  сделал  остановку  у  жилища  другого  брата  Пса, по  имени Бык   с  Плохим  Сердцем, который, как  известно, имел  револьвер. Безводный  сказал  ему, что   он  хочет  взять  револьвер  на  охоту, и  Бык  с  Плохим  Сердцем  одолжил  ему  оружие.
На  вторую  ночь  после отъезда  с  Женщиной   Черной  Бизон, Безумный  Конь  и  небольшая  группа  его  друзей, включавшая  Маленького  Щита,  разбили  лагерь на  берегу  реки  Паудер. Той  ночью  вождь  сидел  в  жилище  с  Маленьким  Щитом, когда  внезапно   откинулся  входной  клапан. Безводный ворвался  внутрь  и  сказал: «Мой друг, я  пришел!».  Безумный  Конь  вскочил  на  ноги  и  потянулся  к  ножу, но   Безводный   в  доли  секунды   поднял   одолженный револьвер, нацелил  его  прямо  в  лицо  своего  соперника  и  выстрелил. Затем  Безводный  вышел  из  жилища  и  сообщил  своим  друзьям, что  он  убил   Безумного   Коня. Группа  немедленно  помчалась  прочь, оставив  позади  мула  Безводного. После  того,  как  они   выбрали  место  для  ночлега,   они   установили  палатку-парилку,  где      Безводный  с  помощью  пара, шалфея, душистой  травы, молитвы  и  песни  очистил  себя  от  скверны  убийства   Безумного   Коня. Позже  он  пошел  поговорить  со  своим братом  Черным  Близнецом, который  сказал  ему: «Приходи   и  оставайся  со  мной, и  если  они  захотят    сражаться  с  нами, мы  будем  сражаться». Некоторое  время  ситуация  оставалась   напряженной.
Тем  временем, вождь  оглала  Желтый  Медведь   возвратил    револьвер  Быку  с  Плохим  Сердцем  в  его  жилище и  сообщил   об  убийстве, которое  совершил  из  него  Безводный. Новости  об  этом  разлетелись  быстро  и  широко. Сообщение  о  том, что   Безумный  Конь     застрелен, достигло  даже  ушей  его  двоюродного  брата Вапити-Орла, находившегося с  военным  отрядом   в  далекой  стране  шошонов.
Но   Безумный  Конь  остался  жив. Его  друзья  вытащили  его  тело  из  костра, в  который  он   упал, и  отнесли  его  в  жилище   его  дяди Пятнистой  Вороны. Там  было  обнаружено, что  рана   является, безусловно, болезненной, но  не  смертельной. Пуля из  револьвера   вошла  в  лицо   Безумного  Коня  возле  его  левой  ноздри, затем  прошла  за  линией  зубов,  раздробила  его  верхнюю  челюсть  и  вышла  в   задней  части  черепа. «Ему  потребовалась  несколько  месяцев, чтобы    восстановиться  от   этого»,  - сказал  Вапити-Орел.  Разъяренные  друзья    Безумного  Коня    хотели немедленно  отомстить, но  когда  вождь  пришел  в  себя, остыли, и  посредники  приступили  к  бескровному  разрешению  спора.
Пёс  сказал: «К  счастью,  в  ссоре  были  задействованы   три  участника, а  не  два».
Братья  Пса, Маленький  Щит  и  Бык  с  Плохим  Сердцем, у  которого  позаимствовал  револьвер  Безводный, выступили  против  дальнейшего  кровопролития. Три  дяди   Безумного  Коня – Пятнистая  Ворона, Пепел   и  Бычья  Голова – тоже  были  за  мир. Постепенно  дело  было  улажено. В  ночь  стрельбы  Женщина  Черный  Бизон  сбежала  через  задний  край  жилища. С  пониманием    того,  что   она  не  должна  быть  наказана, несколько  мужчин  привели  ее  в  жилище  Быка  с  Плохим  Сердцем, кто  был  двоюродным  братом  Женщины  Черный  Бизон.  Бык  с  Плохим  Сердцем, в  свою  очередь, получил  согласие  Безводного   на то, чтобы  принять  ее  назад  без  наказания. После  возвращения   своей  жены,  Безводный   заплатил   Безумному  Коню  за   ранение. Цена  была  существенной:   три  лошади,  включая  чалую  и  гнедую, известных   за  их   высокое  качество.
Теперь  дело  официально  было  закончено, но, конечно,  оно  не  было  закончено  в  сердцах  людей. Через  несколько  месяцев, возле  Йеллоустона, Безводный подошел   к   некоторым оглала,  разделывавших  тушу  бизона, убитого  ими. Увидев  среди  них   Безумного  Коня, он  вскочил  на  привязанную  рядом  буланую  лошадь  и  быстро  помчался  прочь.   Безумный  Конь  преследовал  его  до  берега  реки, а  затем  осадил  свою  верховую, позволив  Безводному  скрыться  на  другом  берегу  Йеллоустона.
После  этого  стало  ясно, что  любой  лагерь  будет  тесен  для  обоих  мужчин, поэтому  Безводный   покинул  группу  своего  брата  на  севере  и  переместился  с  семьей  в  агентство   Красного  Облака, расположенное   на  реке  Платт, недалеко  от  форта  Ларами. С  этого  времени  Безводный жил  с  ваглухе  рядом  с  белыми  и  редко  попадался  на  глаза хока ютам  и  другим  северным  группам  оглала.
 Новости  на  равнинах  невозможно  было  скрыть,  и  через  некоторые  время   лагеря  северных  оглала  достигло  известие, что  Женщина  Черный  Бизон  родила  четвертого  ребенка, девочку. Многие  люди  отметили, что  она  была  светловолосой, как  и Безумный  Конь, и  они   были  уверены, что эта  девочка – его  дочь.   
Последствия  этого  дела  продолжили  вырываться  наружу. Друзья  Безводного  сказали, что   для  соблазнения  Женщины  Черный  Бизон   использовалась,  должно  быть, магия. Черный  Близнец  и  другие  угрожали   убийством  знахарю   по  имени Осколки  Рога, кто  был    давним  другом   Безумного  Коня, обвинив  его  в  создании  любовного  заговора, которое  околдовало  жену  Безводного.  Осколки  Рога  отрицал  это, но  решил  обезопаситься: подобно Безводному, он  тоже  переместился  на  юг  к  агентству  на  реке  Платт, и  впоследствии  держался  подальше  от  северной    группы    Едоков   Барсука. Наконец, старейшины  племени, известные, как  Коротковолосые,  вынесли  официальный  вердикт  поведению   Безумного  Коня: кража жен  других  мужчин  могла  быть прощена  другим  людям, но  не  вождям. В  результате   Безумный  Конь   был  лишен  его властного  титула; он   перестал  быть    владельцем  рубахи, а  сама  рубаха   была  возвращена  Коротковолосым, которые  имели  право  назначить   ее  нового  владельца. Однако  этого  никогда  не  случилось.  Никогда  больше  оглала  не  выбирали   носителей  рубахи.
 У молодых  мужчин  оглала  война  занимала центральное  место  в  жизни, а  разговоры   и  воспоминания  о  ней  являлись  основным  развлечением  на  всю  оставшуюся  жизнь, когда вольная  жизнь  осталась  в  прошлом.    Окончивший   Йельский  университет  антрополог  Скаддер  Микил, занимавшийся  полевыми  исследованиями   в  1931  году  в  Пайн-Ридже, штат   Южная   Дакота, обнаружил, что    Пёс, его   брат  низкий  Бык,   Цапля  Слева  и  другие  всегда  готовы  поговорить  о  войне. Он   писал: «Несколько  часов  подряд   старика  могут   сидеть    полукругом  под  тенью, обсуждая  старые  времена  и  дела  умерших  людей. И  при  этом  из  уст  в  уста  переходит  трубка  из  красного  камня,   заполненная    табаком  «красная  ива». Если  вы  спросите  старуху, хочет  ли  она  вернуться  в  старые  времена, она  непременно  ответит «да», но  добавит, - «если  только  враги  не  будут  нападать  на  нас».         
 Вражеские  нападения  являлись  неизбежным  следствием  непрекращающейся  борьбы  сиу  против  кроу,   шошонов  и  пауни, которые   отплачивали  им  той  же  монетой. Но  так  было  не  всегда. Две  вещи  были  причиной  вечной  войны  в  жизни  индейцев  равнин: лошади,  появившиеся  в  начале  1700-х   годов; и  ружья, которые  последовали  за  ними. Народы,  которые  некогда  пресмыкались   по   окраинам  равнин, пытаясь  убить  случайного  бизона  и  выращивая  кукурузу  в  речных  поймах, внезапно  получили  возможность  перемещаться  туда, куда  они  только  ни  пожелают, и  убивать  бизонов  сотнями. Их   численность  начала  расти,  и  для  прокорма  теперь  требовались  большие  охотничьи  угодья. Непрекращающиеся  набеги с  целью  захвата  лошадей  вынуждали  народы  покидать    богатые  охотничьи  угодья,  а  некоторые   более  слабые  племена  вообще  покинули  равнины.
«Мы  украли  охотничьи   угодья  у  кроу, потому  что  они  были  лучше. Мы  хотим   больше   пространства. Мы  сражаемся  с  кроу,  потому  что  они  не  довольствуются  только   половиной, и  не  дадут  нам  покоя   из-за  другой   половины»,  - сказал  вождь  шайенов  Черная  Лошадь  армейскому  офицеру  в  июле  1866  года. Но  шайены  и  их  союзники-сиу, конечно,   тоже  не  довольствовались   половиной.
Когда  родился   Безумный  Конь,  радикальным  изменениям  в  жизни  индейцев  равнин,  вызванных  лошадьми  и  ружьями, было   уже  около  ста лет, и  они   превратили  войну  почти  в  непрерывную  составляющую  жизни   оглала. Каждая  семья  теряла  своих  членов  на  войне: мужчин  и  мальчиков  вдали  от  дома,  женщин во  время  нападений, когда    они  ходили  за  водой  или  дровами, а  порой  целым  тийоспай   (группа)  смертельно  не  везло   повстречаться  с  большим  военным  отрядом  во  время  охоты  или   перемещения  лагеря. Когда  мужчины  возвращались  после  успешных  набегов  со  скальпами  или  лошадьми, они  останавливались недалеко  от  селения, чтобы  зачернить  лица  сажей  от  сожженной  травы,  что  являлось  признаком успешности  военного  отряда,  и  только  затем  направлялись  вперед, -  к  песням  и  танцам.  Но  если  они потерпели  поражение,  и,  тем  более, если    у  них  были  убитые, они  возвращались  тихо, стараясь   незаметно  проскользнуть  в  лагерь.  Иногда  военный  отряд  просто  исчезал. Бывало,  что  о  его  судьбе  узнавали  через  год  или  два, но   очень  часто  он  пропадал  бесследно.
Старики,  которые  сидели, курили  и  обсуждали  былые  дела, рассказали  антропологу   Кларку   Уисслеру  во  время  его  визита  в  Пайн-Ридж  в  1902 году, что  в  жизни сиу  было «четыре    суровых  испытания, которые  проверяли  человека  на  прочность».  Они  сказали  ему, что   «хуже  всего  было   остаться  зимой  без   жены  с  маленьким  ребенком»,    затем  шло,  - «оказаться  раненым  в  ногу   зимой  и  бороться с   кровью, застывающей  на  леггинах  и  мокасинах»;  на  третьем  месте,   - «остаться  без  еды  зимой  на  много  дней», и,   наконец, - «отступающим  и  раненым оказаться   на  тропе  войны  оказаться  перед  превосходящими  силами».   «Но  была  еще  одна  вещь», - сказали  старики   Уисслеру, - «которая   по  страданиям  перекрывала  все  остальные.  Это  потеря  молодого  сына».   Индейцы  говорили, что  это  было  самым  большим  горем.
Война  с  ее  опасностями  и  трудностями  всегда  оставалась  проблемой,    которую  мужчины  сиу  стремились  заполучить. Грант  Низкий  Бык, который, как   и  все  остальные  сиу, к  своему имени  добавил  христианское  имя, говорил  Скаддеру  Микилу, что   мужчине  положено  было  посчитать  в  своей  жизни  военные  подвиги   (названные   «ку»  по  французскому  слову). По  мнению  Низкого  Быка  наиболее    похвальным  в  его  жизни  было  то, что  он   являлся  «блота  хунка», или   военным  лидером, которого  иногда  называли «канумпа юха», или  «владеющий  трубкой», так  как  военный  лидер  всегда  носил  трубку, являвшуюся  символом  его  власти.   
Другими  военными    деяниями, достойными  похвалы  в  порядке  убывания  среди  первых  четырех  были  следующие: прикосновение  к  врагу,  особенно, если   он  жив  и  вооружен; убийство  врага; захват  и  увод лошади,   на  которой  враг  сражался; похищение  любимой  лошади  врага, привязанной  посреди  вражеского  лагеря  возле  жилища  владельца. Затем   шли получение ранения  в  бою,  спасение  друга  и  так  далее.  Низкий   Бык   перечислил  Микилу  двенадцать  важных  деяний,  при  этом  оценив  взятие  скальпа   как   наименее  почетное, хотя  многие  думают, что  это   было  наивысшим  достижением.
 К  вступлению  в  войну  относились  серьезно. Сначала  мужчина  мог  в  одиночку  пойти  помолиться  и    поискать  в  видении  путь, прежде  чем отправиться  в  налет. Он  мог  попросить Викаша   Вакана, или  знахаря, помочь  взвесить  его  шансы  на  успех  или  объяснить   сон. Молитва   помогала  людям  на  войне, но  этого  было  недостаточно. Магия  тоже  была  необходимым  ее  элементом: защиту  обеспечивали  небольшие  мешочки, наполненные  специальными  травами, камнями   или  частями  животных, которые назывались  «вотаве». Даже  щиту  требовалась  магия, чтобы  он  был  полностью  надежен. Чтобы  придать  силу  большее  могущество, мужчина  должен  был   иметь  доступ  к  таинственной  силе, которую  называли «вакан». В  более  поздние  годы  один   почтенный   оглала  говорил, что   человеку  позволялось   придавать  щиту «вакан» только  в  течение  четырех  лет; другие  говорили, что это  можно  было  делать  только  четыре  раза  в  течение  всей  жизни определенного  человека.
Сам  щит   обычно  делали  из  куска  сыромятной  кожи,  срезанного  с  шеи  самца-бизона.   Кожу растягивали, сушили  и   коптили  дымом до  тех  пор, пока  она  не  становилась   твердой. Иногда  кожу  вырезали  не  с  шеи, а  с   паха  бизона,  делая  по  центру  отверстие  и  вставляя  в  него  пенис  бизона. Считалось, что   щит, сконструированный  подобным  образом, обретал  мощь  и  силу  бизона.  Такие  щиты  хорошо  защищали  от  стрел, и,  если  их  держать  под  углом,   могли  даже  рикошетить  мушкетные  пули  на   излёте. 
Но  настоящая  сила  щита  заключалась  в  его  магических  свойствах. Они  исходили  от  предметов, прикрепленных  к  щиту, или   от  изображений,  нанесенных  на  него, таких, как   стрекозы, с  их  стремительным  полетом; или  волнистые  и  зигзагообразные  линии, представлявшие  молнии; или  простейшие   изображения  медведей, лошадей или  громовых  птиц. Всё  это были  образы  силы. Части  животных, прикрепленных  к  щиту, давали  часть  их  сил   владельцу: высушенный  ястреб  придавал  скорость  и  остроту  зрения; орлиные  перья  придавали  силу  орла; медвежьи  когти  придавали  свирепость  гризли. Считалось  также, что  щиты   обладают   силой, притягивающей  стрелы  к  самому  щиту, тем  самым, защищая  его  владельца. Люди  полагали,  что  сила  щита  не  только  пассивна, как блокирующий  фактор, но  и  может  вселять  страх  и  смятение  во  врага. Для  красоты или  звучания  в  щит  добавлялись  и  другие   предметы: красная  торговая  ткань, хвосты   горностаев, бизоньи  пучки  шерсти, гремящие  рудиментарные  отростки  с  бизоньих  копыт  или  с  копыт  вапити  и  чернохвостого  оленя. Дизайн  щита  или  любого  военного  снаряжения  выбирался  самим  его   создателем  через  духовный  поиск, с  большим  количеством  сопровождающих  это  действие  молитв  и  песен.   Часто  элементы  дизайны  приходили  во  сне, или   представленные на  нем   животные являлись  могущественными  знамениями  для  человека, который  намеревался  использовать  щит  в  бою. Если  щит  внушал  страх  врагу  - тем  лучше, - но  его  главным  предназначением  было  создание  вокруг  владельца  защитного  поля, способного   обезопасить  его  от  физического  воздействия. За  такой  щит  мужчина  должен  был   заплатить  лошадью.   
Украшение  щитов  и  рубашек, священные  песни  и  молитвы;  то, что  человек  носил  в  своих  волосах;  то, как  он  разрисовывал  свое  лицо  и  свою  лошадь, - всё  это  защищало  его   в  сражении. Сила  всего  этого   защищала.  Эта  сила  приходила  из  невидимого  мира, в  который  человек  погружался  во  сне. В  снах  мужчинам  говорили,  как  себя  защитить. Духовная  история   Безумного   Коня  началась  с  классического  поиска  видения  - времени,  проведенном  в  уединении  на  возвышенности  без  еды  и  воды. Согласно  одной  из  версии,  одним  из  первых  таких  мест  он  выбрал  для  себя  Холм, Труднодоступный  со  Всех  Сторон  - название  лакота  для  Скотт-Блаффс  на  южном  берегу  реки  Норт-Платт. Там,  в   мечтах  или  видениях,  к  нему  приходили  лошади  и  громовые  существа, которые  рассказывали  ему,  как  нужно  готовиться  к  войне.  Еще  одно  наставление  он  получил  от  человека,  выехавшего  верхом  на  лошади  из  озера, и  еще  одно  от  своего  друга    Осколки  Рога. Каждая  мелочь  в  военной  подготовке   Безумного   Коня  имела  священное  или  духовное  значение, и  в  каждом  случае  считалось, что это  обладает  магической  силой,  способствующей  успеху  и  безопасности. Опасностей  было  много. Столь  повышенное  внимание  к  выживанию  и  защите, -  есть  безмолвное  свидетельство  подспудного  страха.
Но  порой  случалось  так, что магия  подводила.  На  священный  щит  или  рубашку  полагались  в  деле  защиты  от  стрел  и  пуль,  кроме  случаев,  когда   магическая  сила  была  нарушена  каким-нибудь  несоблюдением  священных  правил. В  частности, женщины  могли рассеивать  магию  своим  прикосновением  или  даже  просто  присутствием, особенно  во  время  менструаций; даже «запаха  их излияний» было  достаточно  для  того,  чтобы сделать предметы  «вакан»   бессильными.  Но  и  без  этого  существовали  сотни  способов  разрушить  силу  магии:  перепутав  или  забыв  определенные  слова  в  молитве; видение  несоответствующего  животного; игнорирования  ночного  уханья  совы; неправильное  питание, или  неспособность  нести  специальный  камень  определенным  образом, и  многое  другое. Чтобы  набраться  мужества, некоторые  мужчины  жевали  корень  аира, а  затем  наносили  жвачку  на  кожу.  Всё  это  была  магия, и  когда  магния терпела  крах, оставалась  надежда  только  на  подлинную  смелость. Непреложным  жизненным  фактом   в  индейских  войнах  на  равнинах было  то, что  люди  постоянно  гибли  или  получали  ранения.  Как   бы  то  ни  было,  но  идя  на  риск, необходимо  было  спокойно  относиться  к  предстоящей  опасности;  спокойно  относиться  к  большой  вероятности  умереть  в  бою  или  получить  ранение. Пожилые  сиу  часто  выражали  сожаление  по  поводу  того,  что  они  не  были  убиты  в  бою, когда  они  были  молоды. «Лучше  умереть  молодым  на  поле  боя,  чем  жить,  таская  трость», - сказал  один  из  них  в  1902   году.
Принятие  смерти, или  спокойное  к  ней  отношение,  было  главном   элементом   воинского  кодекса  сиу. Старейшее  из  мужских  военных  обществ, «миватани»,  преподносило  некоторым мужчинам  головной  убор  из   совиных  перьев, погремушку, сделанную из  рудиментарных  отростков  с  копыт  бизонов  или  вапити, и  широкий  пояс  с  отверстием  на  одном  его  конце. В  бою  владелец  такого  пояса   окрашивал  свое  тело  в  красный  цвет, добавлял   черную  дугу  от  одной  скулы  вверх  через  лоб  и  вниз  к  другой  скуле, и  вбивал   кол  в  землю, предварительно  продев  его  в  отверстие  на  конце  своего  пояса. Сделав  так, он  должен  был  сражаться  там, где  стоял, пока  его  не  убьют  или  пока  друг  не  вытащит  кол, чтобы  освободить  его  от  этой  обязанности. Говорили,  что  основатель общества «миватани» получил  информацию  о  его  организации  во  сне. Позже  он  возглавил  военный  отряд  на  тропе  войны,  когда  «в  одиночку  поскакал   к  небольшому  ровному  месту,  прокричал  вызов  на  бой  врагам, спешился и  встал  на  ноги». Затем  он  крикнул  остальным  членам  военного  отряда: «Если  вы  вернетесь  домой  живыми, расскажите  людям, что  случилось. Лучше  умереть  голым  в  прерии, чем  быть  укутанным  на  погребальном  помосте».
Как  и  другие воинские  народы, мужчины  сиу  находили  что-то  привлекательное  в  том,  чтобы  умереть  молодым  в  бою. Это   было  не  просто  желание  умереть,  а  какой-то смертельный  сентиментализм. Сиу  молились  за  успех  и  безопасность, но  при  этом  презирали  страх. Они  ожидали, что  рано  или  поздно   удача  покинет  их,  сила  заклинаний  исчезнет  и  враг  окажется  слишком  сильным.  Как  бы  то  ни  было, но   для вступления  в  войну  требовалась  доля  фатализма. В  1846  году  оглала  рассказали   Фрэнсису  Паркмену, который скитался  с  ними, «о  том  типе  отчаяния,   когда  индеец, от  которого  отвернулась  удача, решает  отбросить  свое  тело,  безрассудно  подвергая  его  любой  возникшей  опасности». «Идея  состояла  не  в  том, чтобы  покончить  жизнь  самоубийством, а  в  том,  чтобы  рискнуть  всем,  в  надежде  изменить  свою  удачу. В  случае  успеха  он  удостаивался  большой  чести», - писал  Паркмен.   Безумный Конь  и   соратники говорили  друг  другу,  что  они   отправляются  не  только   за  лошадьми  и  славой; они  были  бесстрашны  перед  неотвратимой  судьбой – они  шли  на  «поиск  смерти».
По  словам  Пса, пока   Безумный  Конь  восстанавливался  после  ранения,  которое  ему  нанес  Безводный, его  младший  брат  Маленький  Ястреб  не  вернулся  из  военной  экспедиции,  которую  военный  отряд  предпринял   южнее  реки   Платт.   О  характере  и  смерти  его  брата  сведений  негусто, но  очевидно, что  эти  двое  были  очень  близки. Однажды  столкнувшись  в  бою  с  двумя  шошонами,   Безумный  Конь  спрыгнул  со  своего   усталого  пони  и  отпустил  его. Он  сказал  Маленькому  Ястребу: «Оставайся  в  стороне.   Я  проделаю  отличный  трюк».  Но  Маленький  Ястреб  не   захотел   покидать  своего  старшего  брата, и  тоже  отпустил  свою  лошадь. Неизвестно, какой  трюк  был  проделан, но  в  результате  один  шошон  был  убит,    другой  бежал  с   поля  боя, а  братья  уехали  в  безопасное  место  на  лошади  убитого  врага».
Пёс  говорил,  что  Маленький  Ястреб  любил  быстрых  лошадей  и  яркие  одеяния, что  он слишком рисковал  в  бою  и  погиб, когда совершенно  пренебрег  опасностью. Также  Пёс  сказал, что  он  был  убит  к  югу  от  реки  Платт; Летящий  Ястреб сказал, что  это  произошло  где-то  в  Юте;   Вапити-Орел  тоже часто  говорил  о  том, что Маленький  Ястреб  погиб, «когда  мы  сражались  с  ютами», что  могло  означать  Юту, но,  скорей  всего, означало  Колорадо.  На  страну  ютов  в  Колорадо  можно  было  сослаться,  как  на «южнее  реки  Платт».
Известие  о  гибели  Маленького  Ястреба  пришло, когда   Безумный  Конь   всё  ещё  восстанавливался  от  его  ранения,  но   как  только   к  весне  1870  года  он  почувствовал  себя  достаточно  здоровым  для  того,  чтобы  ехать  верхом, он  отправился  на  юг, чтобы  найти  и  позаботиться  о  теле  своего  брата.  Безумный  Конь  взял  с  собой  лучшего  коня  Маленького  Ястреба, и  когда  он  нашел  и  подготовил  тело  брата  к  погребальному  обряду,  то  застрелил    этого  коня,   чтобы  он  помог  его  брату  добраться   до  мира  духов. Затем, согласно Летящему  Ястребу  и  Вапити-Орлу, он  начал   отмщение  на  первых  же  жертвах,  попадавшихся  ему  по  пути.
Некоторые  важные  слова  в  языке  лакота  имеют  широкий  спектр  связанных  значений. Два  из  них – ваштэ    и    шича  –  имеют  основные  значения «хороший» и «плохой». Но «ваштэ»   может  означать  очень  много  вещей. Женщины, которых   называли «ваштэвин»,  были  хорошими,  красивыми  или  верными   женщинами, или  находчивыми, стойкими, заботливыми, любящими, надежными  и  уравновешенными.  Пища   была «ваштэ»,  или  условия  договора, или  погода, или  решение  проблемы, или  указание  на  доброе  сердце. Иметь  доброе  сердце  означало  быть  счастливым, или  уверенным  в  будущем, или  уладившими  ссору. Плохое  сердце –  чанте  шича – также  могло  означать  много  вещей, но   индейцы  и  белые, живущие  на  границе,  знали,  что  человек  с  плохим  сердцем  потенциально  опасен, особенно, когда  его  сердце  болит  после  потери. Есть  много  историй  о  спонтанных  действиях, совершаемых   человеком, недовольным  жизнью  или  судьбой,  или  страдающим  от  внутренней  боли  непоправимой  потери, когда  у  него  возникает  непреодолимое  желание  ударить,  поранить  или  убить, чтобы  облегчить  свои  душевные  страдания. Правосудие   играло  небольшую  роль  в  облегчении    плохого  сердца, - ему  подходила  любая  жертва.    
Один  такой  рассказ  был  записан  художником  Джорджем  Кэтлином, который в  1832  году   шесть  недель  провел  среди  сиу  в   верховьях  Миссури. Там  он  нарисовал  портрет впечатляющего  молодого  вождя  минниконжу  по  имени  Одинокий  Рог. Примерно  через  три  года   Кэтлин  узнал, что  этот  человек  умер. Согласно   индейскому  агенту, рассказавшему    Кэтлину  о  том, что   случилось,   Одинокий  Рог  страдал  от  потери  его  единственного  сына.   Находясь  в  горе  и  ярости,  он сел  на  свою  любимую  лошадь, взял  оружие  и  поскакал  из  деревни, провозглашая  на  ходу,  что  он  убьет  первое  попавшееся  ему  на  пути  живое существо,  неважно, кто  это  будет, человек  или  зверь, друг  или  враг. В  прерии  Одинокий Рог    встретил  старого  быка-бизона,  которого  трудней  всего  было  напугать  или  убить. Вождь  ранил  его  стрелой, а  затем атаковал  его  верхом  на  лошади.   В  борьбе  он  оказался  на  земле,  но  поднялся  и  атаковал  его  с  ножом. Через  некоторое  время, когда  его  раненая  лошадь  возвратилась  в  селение,  индейцы  отследили  его  путь  до  места  в  прерии,  где   лежали  мертвые  Одинокий  Рог  и  старый  бык. По  их  словам, бык  имел   не  менее  ста  ножевых  ранений, а   Одинокий  Рог  был пронзен  рогами  и  растоптан. О  причине, побудившей  Одинокого  Рога  на  это  безумное  сражение, Кэтлин  сказал  лишь,  что «время  от  времени  его  душевная  боль   была  настолько  сильна,  что  он  становился неистовым  и  ненормальным» - краткое  определение  того, что  сиу  имеют  в  виду  под  плохим  сердцем.
Летящий  Ястреб  и  Вапити-Орел  сказали, что    Безумный Конь  за  брата  отомстил  белым, не  сообщив  о   подробностях. Вапити-Орел  только  сказал, что   по  дороге  домой    Безумный Конь дважды  встречал  солдат на  своем  пути. Каждый  раз  он  атаковал  и  убивал  двоих  из  них.  «Это  было  то, что  пробудило  людей», - прокомментировал  Вапити-Орел свой  же  рассказ,  подразумевая, что  эти  действия   напитали  легенду,  которая   росла   вокруг  личности   безумного  Коня. Летящий  Ястреб  сказал  следующее  по  этому  делу:  «Безумный Конь  отправился  один  к  месту, где  был  убит  его  брат, и  оставался  там  девять  дней, разбив  лагерь в  укромном  месте  в  лесу. Каждое  утро  он  вставал  и  стоял,  наблюдая. Когда  он  замечал  какого-нибудь  врага,  он  стрелял  в  него. Это  продолжалось  до  тех  пор,  пока  он  не  убил  достаточно  для  того, что   успокоиться,  а  затем  поехал  домой».
 Дата   смерти  Маленького  Ястреба  необыкновенно   точная  из-за  того, что  она  совпала  с восстановлением   Безумного   Коня  от  ранения, которое  ему  нанес  Безводный. По  словам  Пса, вождь  отправился  на  юг  на  поиски   тела  своего  брата, «когда  позже  в  том  же  году  Красное  Облако   отправился  в  Вашингтон», - известный   визит,  продлившийся  с  апреля  по  июнь  1870  года.    Безумный Конь  искал  месть  против  белых той  весной, что, вероятно,  объясняет   озадачивающее  сообщение  середины  апреля  от  капеллана  из  форта  Ларами. Альфа  Райт  описал  неспровоцированное  нападение  на  человека  по  имени  Харрис, когда  он  ехал  к  Платту, чтобы  охотиться  на  уток: «Отъехав  на  полмили  от  гарнизона, он  въехал  в  овраг, где   прямо  перед  ним  промчался  на  пони  индеец. Несмотря  на  то,  что  индеец  быстро  промчался   мимо  него,  неспособный  осадить  его  пони, он выстрелил  в  него (Харриса)  и  попал  чуть  выше  голеностопного  сустава,  нанеся  ему  рану, из-за  которой  он  потерял   ногу. Если  бы  не  скорость,  с  которой  индеец  проехал  мимо  Харриса,  то  он, несомненно,  смог  бы  прицелиться  и  убить  его. Индеец  был  вождем  оглала  по  имени     по  имени   Безумный Конь  - великий  воин, принадлежащий   селению, которое  сейчас   располагается на  Рудхайд-Крик  и  насчитывает   около  двухсот  воинов,  в данный  момент  находящихся  на  тропе  войны».
 В  этой  газетной  истории  впервые   в  печати  появилось  имя    Безумного  Коня. Но  никакой   войны  не  было. «Когда   Безумный   Конь  убил  достаточно, он остановился», - сказал Летящий  Ястреб.
Пёс  говорил: «Безумный  Конь   был  смелым, не  безрассудным. Он  всегда  руководил  своими  людьми,  когда  они  вступали  в  бой, и  он  хорошо  держался  перед  ними.   Но он  не  искал  военных  почестей.  Безумный  Конь  близко  к  себе  держал  свою  винтовку; его  целью  было  убийство  врага, и  даже  в  пылу  битвы  он   прыгал  с  лошади, чтобы  прицелиться, прежде  чем  выстрелить. Он  хотел  быть  уверенным  в  том,  что  попал  туда, куда  целился. Вот  таким  бойцом  он  был.  Ему  не  нравилось  вступать  в  бой,  если  он  заранее  не  спланировал  всё  это  в   своей  голове  и  не  был  уверенным  в  том, что  победит. Он  всегда  следовал  здравому  смыслу  и  действовал  наверняка. Его брат   и  Высокий   Позвоночник (близкий  друг) были  безрассудными. Поэтому  их  убили».
 Тем  не  менее,  Безумный  Конь  совершал  опрометчивые  шаги. В  случае, когда  был  убит Высокий  Позвоночник, он  сначала  принял  одно  решение, но  потом  другое. Это  произошло  во  время  почти  непрерывных  войн  против  белых  и  индейских  врагов. Осень  1870  года, является, кажется,  более  вероятной  датой этого  случая. Пёс  и  Безумный   Конь  находились   в     в  большой  военной  партии,  численностью  шестнадцать  человек, направлявшейся  в  страну  шошонов. Некоторые  оглала  говорили, что  это  был  налет  мести, но, возможно, это  была  не  более  чем  попытка  кражи  лошадей. Также  в   этот  отряд  был  включен  Высокий  Позвоночник (иногда  его  звали  Горб)  из  сиу-минниконжу, кто был  близким  другом  Пса  и     Безумного  Коня,  которые  называли  его  братом. Все  они  были  примерно   одного  возраста  и  являлись  друзьями-соперниками.  Кроме  них   там  были  братья  Атакующий  Ворон  и Раскрашенная  Лошадь, а  также Хорошая  Ласка, Лошадь  с   Лысой  Мордой  и  Красное  Перо, которые  были, вероятно,  самыми  молодыми   в  группе. Они  приближались  к  селению  шошонов  и только  что  миновали  ручей,  когда  два  фактора  внесли  нерешительность  в  действия     Безумного   Коня. Одним  из  них  была  погода. Стояла  осень,  и  шел  моросящий  дождь, переходящий  в  снег.  Безумный   Конь  сказал: «Я  сомневаюсь, сможем  ли  мы  возвратиться  на  Кон-Крик. Я  сомневаюсь, что  наши  лошади   смогут  выдержать  сражение  в  этой  слякоти. Они  увязнут  по  их   лодыжки (путо)».
Но  еще  кое-что  заставило  его  колебаться. По  пути  военный  отряд  миновал  одно  из  священных  мест, где  люди  останавливались  на  протяжении  многих  лет, чтобы  рисовать на гладкой  поверхности  скалы. На  этой  скале  были  изображены  многочисленные  фигуры  людей  и  животных. Оглала  верили , что  человек  может  предсказать  будущее, если  он  поймет, как    толковать  эти  рисунки, которые, казалось, менялись  со  светом  и  погодой. Военный  отряд  остановился   в  этом  месте, сделал  жертвоприношение  и  провел  ночь. Но  на  следующее  утро   Безумный  Конь  пришел  к  выводу, что  приметы  не  предсказывают  им  успех.  Участники   военных  отрядов  всегда  пристально  наблюдали  за  окружающим  пейзажем, чтобы  вовремя  выявить  признаки, способные  ослабить  их  магию  или  обратить  предсказанную  удачу  в  неудачу. Иногда  лидер  нёс  высушенную  птицу  или  животное, а  ночью  в  лагере  ставил   чучело  на  землю  перед  тем  местом, где  он   укладывался  спать, пристально  наблюдая  за  ним. Кларк   Уисслер  писал  насчет  этого: «Если  это (чучело)  перемещалось  и  переворачивалось, значит, это  был  признак  неудачи,  и военный  отряд  обычно  поворачивал  назад». Мудрый  человек  обращал  внимание  на  эти  предзнаменования.
Но  в  этот  раз  Высокий  Позвоночник  пренебрежительно  отнёсся  к  сомнениям  своего  друга. Он  сказал    Безумному  Коню:  «В  прошлый  раз  ты  тоже  отменил  сражение,    и  когда  мы  вернулись  в  лагерь,  все  смеялись  над  нами. У  нас  с  тобой   хорошее  имя (репутация), чтобы  подумать  над  этим. Если  это тебя  не  волнует, то  можешь  возвращаться. Но  я   собираюсь  остаться  здесь  и  сражаться».
«Это  плохое  место  для  сражения, и  плохой  день  для  него», - сказал   Безумный  Конь.
«Для  чего  мы  приехали  сюда? Это  то,  ради  чего  мы  здесь. Ты  боишься?», -  спросил  Высокий  Позвоночник.
«Да,   мы  ищем  смерть. Поехали», -  ответил  ему   Безумный  Конь.
Бой  складывался   крайне  неудачно. Они  достигли  селения  шошонов   в  том  месте, где  сейчас  находится  резервация  Уинд-Ривер; подъехали   ночью  к  нему  вплотную  и   на  рассвете    открыли  огонь  по  жилищам. Через  мгновение  множество  воинов  высыпало  наружу  с  явным   намерением  дать  отпор, и  они  бросились   спасаться  бегством. Хорошая  Ласка  и  Высокий  Позвоночник  оказались  отрезанными  в  паре, и  если  первому  удалось  прорваться  верхом  через  сужающееся  вражеское  кольцо, то  под   вторым  была  убита  лошадь, он  поднялся  на  ноги  и   схватился  с  врагами  в  рукопашной. Лошадь  с  Лысой  Мордой  и  Атакующий  Ворон  видели, как  он  упал.  Оба  были  ранены   позже, когда  бежали, но  им  удалось  благополучно  добраться  до   группы  холмов, где в  сумерках  они  обнаружили  небольшую  рощу. Ночью  остальные  присоединились  к  ним.  Лошадь  с  Лысой  Мордой  умер  там. Последним  пришел   Безумный  Конь. Красное  Перо  вспоминал: «Через  четыре  дня  мы  с   Безумным   Конем  вернулись, чтобы  найти  Высокого  Позвоночника  и  похоронить  его. Мы   ничего  не  нашли,  кроме  черепа  и  нескольких  костей. Высокого  Позвоночника  уже  съели  койоты. Шошонов   не  было  вокруг. Когда  шошоны  узнали, кого  они   убили,  они  удрали  с  того  места».
Новости  об  этом  событии  быстро  распространились  по  равнинам. Высокий  Позвоночник  был  известным  воином, и    все  знали  о  его  близкой  дружбе  с   Безумным  Конем. Много  лет  спустя  известный  вождь  шошонов  Вашаки,  описывая  изображения  его  подвигов  на  накидке  из  шкуры  вапити, сказал,  что  он  «убил  большого  вождя  сиу, кто  был  братом    Безумного  Коня». Возможно,  речь  шла   об  убийстве  Высокого  Позвоночника.
Вскоре  рассказ  о  смерти  Высокого  Позвоночника  услышал  Фрэнк  Груар – странный   тип, который  в  одно  мгновение  мог  превратиться  из  белого  ренегата  в   армейского  скаута. Груар  был  захвачен  на  равнинах  около  1870  года, когда  ему  было  девятнадцать  лет. Когда  сиу  наткнулись  на  него,  одетого  в  громоздкое  пальто, он  поднял  руки, сдаваясь  в  плен.  Они  нашли  в  нём  сходство  с  медведем,  и    дали  ему  имя  Югата – на  английском означает  Рвач – просторечное  название  медведя  на  языке  лакота. Через   несколько  лет  его  жизни  с  сиу,  дядя   Безумного  Коня     позвал  его  жить  в   лагерь  оглала. Там  он  поселился  в  жилище  Пса, где  оставался  до лета  1875  года.  Очень  вероятно, что  Пёс  сам  рассказал  ему  историю  о  Высоком  Позвоночнике, кто  был  известен  также,    как  Горб. Он  описал  нападение  на  селение  шошонов  и  бой  на  скаку,  которая  завершилась  для  Высокого  Позвоночника  на Бад-Уотер-Крик, когда  под  ним  была  застрелена  его  лошадь  и  он  оказался  один  в  прерии  в  окружении  множества  врагов. Спустя  годы  Груар рассказал  эту  историю  белому  журналисту: «Когда  Горб  погиб,   Безумный  Конь   был  вне  себя  от  горя  и  ярости. С   этого  времени, по  словам  его  ближайших  друзей,  Безумный  Конь  искал  смерти».
 БЕЗУМНЫЙ  КОНЬ БЫЛ  ТАКИМ  ЖЕ  КРАСИВЫМ  ИНДЕЙЦЕМ, КАКИМ  ОН  ЗНАЛ  ЕГО  РАНЬШЕ.
 Много  всего  произошло  с  Уильямом  Гарнеттом  с  тех  пор,  как  в  1868  году  в   районе реки  Паудер  он  наблюдал  за церемонией  вступления  в  полномочия     Владельцев   Рубах.   После  года  жизни  с  индейцами   в  дикой  природе,  он  вернулся  в  район  форта  Ларами,  в  жилище  его  матери  в  лагере  оглала  Красного  Облака, чьё  агентство   оказалось  под  угрозой:  правительство  в  Вашингтоне   хотело, чтобы  оглала  переехали  жить   к  реке  Миссури, где  кормить  их  будет  дешевле  и  проще, но  Красное  Облако  отказался.  В  начале  1870-х  годов, устав  от  споров, Бюро  по  делам  индейцев   установило  новое  агентство  для  оглала  на  северном  берегу  реки   Норт-Платт, примерно  в  тридцати  милях вниз  по  течению  от  форта  Ларами. Официально  это  место  получило  название  Агентство  Красного  Облака, но  неофициально  его  называли   «агентство  дернины»   из-за  зданий, построенных  из  кусков   земли, сложенных, как  кирпичи. Гарнетт    какое-то  время  прожил  с  матерью  в  агентстве, а  затем  устроился  на  работу к  Батисту  Пурье,  также  известного,  как  Большая Летучая  Мышь. Так  его  назвали,  чтобы отличать  от  его  близкого  друга  Маленькой  Летучей  Мыши,  или Батиста  Гарнье,  проводника  и  охотника  смешанных  кровей. Билли  Гарнетту  было  всего  шестнадцать  или  семнадцать  лет, когда  он  стал  работать  на  Пурье, в  основном  в  качестве работника,  ухаживающего  за  лошадьми.
Батист  Пурье  был «французом  с  Миссури», одним  из   многих  франкоговорящих  белых  из  речных  городов  Сент-Чарльз  и  Сент-Луис,   которые    в  первой  половине  19  века  первыми  из  белых  пришли  на  северные равнины  и  в  Скалистые  горы    в  качестве  торговцев  и  трапперов. В  свои  шестнадцать  лет  Пурье  искал  и  получил  работу  у  другого  уроженца  Сент-Чарльза,   Джона  Ричарда, который  обосновался  в   районе  форта   Ларами  в  1830-х годах.  Прибыв  в  1857  году  вместе  с  Ричардом  на   Запад, Пурье    присоединился  к  одной  из  ведущих  семей  в  стране  сиу – обширной   сети  братьев  и  их  жен  сиу, а  также  их  детей  смешанной  крови.  В  течение  следующей  дюжины  лет  Пурье  полностью  влился  в  клан  Ричардов, и  в  1868  году  женился  на  дочери  Ричарда,  Жозефине,  шестнадцатилетней  девушке, носившей  традиционные  косы  сиу. 
Многие  белые  в  районе  форта  Ларами  были  женаты  на  женщинах  сиу, но  связи  Ричарда  с  оглала   были  необычайно  глубокими. Матерью  клана  являлась Мэри  Гардинер, жена  Ричарда, родившаяся  в  1827  году. Она  была  дочерью  белого  торговца  Уильяма   Гардинера  и   оглала  Женщина  Белый  Гром. Мэри  Ричард   к  этому  времени  уже  была  матерью  двух  сыновей, которые  впоследствии  стали  известными  людьми  среди  оглала:    Крепкий  Медведь (Иньян  Мато), кто  взял  себе  отцовское  имя; и  Черный  Тигр. Отец  мальчиков  был  убит   в  бою  с  пауни. Женщина  Белый  Гром  была  сестрой  вождя  оглала  Дыма  и   женщины  по  имени Она  Думает  При  Ходьбе, матери  Красного  Облака, а  это  означало, что  ее  дочь  Мэри  была  связана  кровью или  через  брак  с  половиной  ведущих    мужчин  северных  оглала – обширной   сети  дядей, братьев, двоюродных  братьев  и   племянников, которые  все  участвовали  в  Войне  Бозмена  против  белых.
После  заключения  договора  в  форте  Ларами  в  1868  году   индейские  родственники  Ричарда  разделились: некоторые  остались  на  севере,  следуя  традиционному  образу  жизни; другие   ушли  жить   к  Платту  вместе  с   Красным   Облаком, Человеком,  Боящимся  Его  Лошадей, Американской  Лошадью  и  другими  вождями, подписавшими  договор. Именно  там, мать  Гапрнетта, Смотрит  на  Него, установила  свою  палатку  в  лагере  Красного  Облака.
Когда  в  1841  году  старший  Джон  Ричард  женился  на  полукровке  Мэри  Гардинер, она  какое-то  время  уже  жила  с  оглала  после  смерти  своей  матери, умершей,  когда  она  была  еще  ребенком, расставшись  со  своим  белым  отцом, оставшимся     на  Миссури  в  Сент-Чарльз, где  она  до  этого  ходила  в  школу. У  шестерых  детей  Мэри  и старшего  Джона  Ричарда родились  четыре  сына, которые  позже  стали  известны,  как «дикие  мальчики  из  Ришоу: Джон-младший, Льюис, Питер и  Чарльз.  Еще  у  них  были  две  дочери: Жозефина  и   Роуз. Батист   Пурье особенно  сдружился  с  Джоном   Ричардом-младшим,  так  как  они, вероятно, были  примерно одного  возраста.  Повзрослевший  Джон  Ричард-младший  был  высоким,  стройным  молодым  человеком, которого   индейцы  называли  Вашичун  Тамахека (Бедный  Белый  Человек), или – просто  для  краткости –   Тамахека. 
Прибыв  в  1857  году  вместе  со   старшим  Ричардом  в  область  форта  Ларами,  Батис  Пурье  в  первый  свой  зимний  торговый  сезон  с  оглала   сблизился  с  младшим  Ричардом,  которого  его мать  обучила  языку  лакота. Позже  Пурье с  младшим  Ричардом  торговали  с  индейцами  кроу  в  верховье  Йеллоустона, и  оба  мужчины   бегло  разговаривали  на  обоих  языках.  В   течение  следующего  десятилетия, Пурье     перевозил  грузы  в  лагеря  военных  и  золотоискателей, помогал  возводить  первые  постройки  вдоль  Черри-Крик   на   востоке  Колорадо, - в  месте, которое  станет  городом  Денвер; и  занимался  обычным  для  границы  спекулятивным  бизнесом  на  лошадях, домашнем  скоте  и  военных  контрактах, работая  иногда  в  паре  с  Ричардом  или  с  кем-то  еще, а  иногда  в  одиночку. Всё  чаще  и  чаще  Пурье   привлекался   в  качестве  проводника  для   различных  путешественников,  а  затем  и  армии,  и, в  конце  концов,  в  1869  году  он   на  постоянной  основе  приступил  к  работе  переводчиком  и  проводником  в  форте  Ларами. 
Когда  Билли  Гарнетт  стал  работать  у  Пурье,  то  большую  часть  своего  времени  он  проводил   с  белой  половиной  сообщества  полукровок, - с  мужчинами,  которыми  одевались  в  одежду  белых и  разговаривали  на  английском  языке,   работали  на  армию  и торговали  с  индейцами. Однако  дела  молодого  Гарнетта  на  его  новой  работе  шли  не  очень  гладко. Вскоре  после  того, как  он  подписал  контракт,  из  табуна,  находившегося  под  его  присмотром,  были  украдены  «две  чистокровных  кобылы». Под «чистокровными»   Батист  Пурье   подразумевал  лошадей  арабского  или  любого  другого  породистого  происхождения, или «американских  лошадей», как  их  называли  на  равнинах. Это  были  не обычные  индейские  пони, стоившие  одну  бизонью  накидку  или  десять  долларов. Вероятно,  Гарнетт  заметил  и  узнал вора. Как  бы  там  ни  было,  но  Пурье  уверял, что  это  Безумный  Конь  украл  его  лошадей, говоря  при  этом  следующее: «Безумный  Конь   был  таким  же  красивым  индейцем,  каким   я  знал  его  раньше». Позже  он  подкрепил  свое  мнение  рассказом  о  том, как  он  нашел  своих  похищенных  лошадей. Пурье   знал  язык  лакота  и  не  боялся  вступать  в  лагеря  сиу, и  однажды  он  приехал  к  палатке   Безумного   Коня, чтобы  забрать  своих  лошадей. Он  напрямую   обратился  к  вождю, попросив   вернуть  ему  его  собственность. Современник  описал, как  отреагировал   вождь:  «Безумный  Конь   сказал  своей  жене, чтобы  она  привела  их, но  она  не  захотела  этого  делать,   не  хотела  от  них  отказываться, но  он  снова  приказал  ей  привести  их,  сказав,  что они  принадлежат   Бэту  (Батист), и  она  привела  их. Бэт  говорил,  что  он  был  единственным  индейцем,   способным  на  такой  поступок».
Рассказывая  об  этом  случае, Пурье  отметил,  что  он   даже  не  приводил  никаких  аргументов  в  пользу  возвращения  своих  лошадей, а  лишь  «попросил  их   вернуть». Вполне  вероятно,  что  в  жилище, когда  туда  вошел  Пурье,  кроме  самого   вождя  и  его  жены,  находился     его  единственный  ребенок. Ко  времени  кражи  лошадей  в  начале  1870-х  годов,    Безумный   Конь наконец-то   взял  себе  жену.  Ее  звали  Женщина Черная  Шаль (Тачина  Сапавин).  Ей  было  около  тридцати  лет,  то  есть, она  была  ровесницей   Безумного  Коня, и  она  была  старшей  сестрой  Красного  Пера,  одного  из  юных  воинов, сопровождавших  вождя  в  его  налете  в  1870  году,  когда  шошоны  убили  его  друга  Высокого  Позвоночника. У   Безумного  Коня  и  Женщины  Черная  Шаль  был  один  ребенок – девочка  по  имени  Они  Боятся  Ее. Вполне  вероятно,  что  Батист  Пурье  был  одним  из  двух  белых  мужчин, когда-либо  видевших  дочь    Безумного  Коня. С  этого   времени  Пурье   становится  глубоко  вовлеченным  в  конфликт,  закончившийся  убийством  вождя, когда   он  стоял  всего  в  нескольких  футах  от  него.
Пурье  получил  обратно  своих  лошадей, но  Гарнетт  потерял  работу. Вскоре  он  нашел  другую  у  близкого  друга  Пурье, Джона  Ричарда-младшего, и  его  партнеров, Жюля  Экоффи  и  Адольфа  Куни. Среди  многих  других  предприятий,  эта  троица    обслуживала    путешественников   и   военных,  находившимся  не  при  исполнении,   в  ранчо  под  названием «Третья  Миля»,  около  форта  Ларами. Там  человек  мог  накормить  и  напоить  свою  лошадь, купить  банку  бобов, поужинать  стеком  из мяса  вапити, поиграть  в  карты  или  бильярд  и  выпить  стакан  виски,  или  больше, при  желании.
Билли  Гарнетт  недавно  начал  работать  на  рачно «Третья  Миля», когда  Джон  Ричард-младший  17  мая  1872  года  спросил  у  Куни, может  ли  он  забрать  мальчика  на  один  день? Он сообщил, что   хочет   съездить  за  лошадьми  в  Агентство Дерна. Но  Ричард  был  одет  для   прогулки,  а  не  для  работы,  и  на  его  голове  красовалась  белая  соломенная  шляпа  с  широкой  черной  полосой, - вероятно,  панама. Гарнетт  подумал, что  она  могла  стоить  четыре  или  пять  долларов. Сначала  Ричард  планировал  остановиться  в  форте, чтобы  повидаться  с  некоторыми  его  друзьями, в  частности,  с  Луи  Шангро  и  Питом   Дженисом,  сыном  и  племянником,  соответственно, двух  давних  торговцев  из  области  Ларами, Антуана   Джениса   и  его  брата  Николаса, - «французов  с  Миссури», то  есть, с  Сент-Чарльза.  Ричард,  Шангро  и    Дженис  находились  в  их  двадцатых  годах,  у  всех  матерями  были  женщины  оглала, и  все  они  были  вооружены  в  этот  день. Ричард  и  Шангро  имели  скорострельные  винтовки  винчестер  и  револьверы. Пит    Дженис   был  вооружен  как  обычно, - двумя  револьверами  с  рукоятками  из  слоновой  кости. Индейцы   дали  ему  прозвище  - «Шестизарядники   С Белыми Рукоятками».   
Джон  Ричард-младший   был  примечательной  личностью  сообщества  метисов  форта  Ларами.  Это  был  смелый, импульсивный  человек,  часто  попадавший  в   серьезные  переделки, и    успешно  выходящий  из  них  сухим  благодаря   своим  связям  и  тому, что  мог  обращать  обстоятельства  в  свою  пользу. Двумя  годами  ранее, в  сентябре  1869  года, Ричард  застрелил  солдата, сидевшего  возле  торговой  лавки  в  форте  Феттерман. Командующий  фортом  в  отчете  об  этом  инциденте  назвал  это «актом  бравады», а  другие  свидетели  говорили,  что  Ричард  был  просто  пьян. После  убийства  Ричард  сбежал   на  север, где  провел  зиму  со  своими  родственниками  оглала  вне  досягаемости  гражданских  и  военных  властей.
Большую  часть     того  дня  Гарнетт    перегонял вдоль  берега    лошадей  Ричарда  и  его  друзей.   Один  раз   или  два  он  достаточно  близко  подъезжал  к  реке,  чтобы  разглядеть,  как  Ричард  и  его  друзья, находясь  в  лодке,  стреляют  в  птиц. Около  полудня  он  остановился  в  селении  арапахо, где  старик  и  его  жена  накормили  его поджаренным  хлебом, беконом  и  кофе.    Приблизительно через  час,  проехав  четыре,  или  пять,   миль,  он миновал  селение  Человека   Боящегося  Его  Лошадей. Еще  через  какое-то  время, примерно в  четыре  часа  дня, Гарнетт  достиг  лагеря  Желтого  Медведя  и  стал  там  дожидаться  Ричарда  и  его  друзей, которые  должны  были  приплыть  на  лодке. Они  появились  пару  часов  спустя, примерно  за  полчаса  до  темноты.  Здесь  Гарнетт  узнал, что  целью  Ричарда  были  не  лошади,  а  женщины.  По   меркам  фронтира  Ричард  являлся  многоженцем. В  1864  году  он  женился  на  Луизе,  полукровке, дочери женщины  брюле  и  мексиканца  Джоя  Мерривейла. Через  несколько  лет  Ричард  расстался  с   Луизой  по-индейски: он  просто    переехал     к  сестре  Желтого  Медведя, вождя  группы   Селезенка (Тапишлека), и  женился  на  ней, тоже  по-индейски.  Уезжая  на  север  в  сентябре  1869  года  после  убийства  солдата  в  форте  Ларами, он взял  с  собой  эту  женщину  оглала, и той  зимой, где-то  в  области  рек   Тан и  Паудер,  женился  еще  и  на  ее  сестре.
Женитьба  на  сестрах  была  обычным  явлением  среди  сиу  и  других  равнинных  племен, и,  в  целом, мужчины  и  женщины  по  много   раз вступали  в  браки  и  расставались,   соблюдая немногочисленные  формальности. Мужчина  оглала  по  имени  Зимняя  Травля,  друг  детства  Билли Гарнетта, много  лет  спустя  изложил  правила  пенсионному  эксперту: «Когда  мы  больше  не хотим  жить  вместе,  мужчина  и  женщина  расходятся, и  мы  говорим  людям, что  мы  больше  не  живем  вместе. По  нашему  обычаю  это  похоже  на  развод, и  каждый  снова  имеет  право  взять  мужа  или  жену.  Но  племенной  обычай  заключается  в  том,  что  каждый – мужчина и  женщина – говорит   людям,  что  они  разошлись».
Браки  иногда  были  продолжительными,  а  иногда  короткими.  Быстрый  Гром, которого  считали   кузеном   Безумного Коня, женился  на  Женщине-Тростник (Сагьюин)  в  1866  году  на  реке  Бель Фурш  (Белл  Фурш, Бель  Форш),   когда  ему  было  чуть  больше  двадцати  лет. Они  оставались  вместе  до  его  смерти  в  1914  году. Однако  по  окончании  Бозменской  войны,  Быстрый  Гром   ушел  с  Красным  Облаком  в  агентство  Дёрна, и  там,  в  1872  году, ощущая  потребность  еще  в  одной  жене, женился  на  Женщине  Орлиное  Перо.  Этот  брак  продлился  всего  два  месяца. Почти  забытый  сейчас,  Быстрый  Гром  был  заметной  фигурой  в  1870-х  годах. Он  находился  рядом  с   Безумным  Конем, когда  тот  был  смертельно  ранен,  и помогал  положить  тело  вождя  на  землю. Двухмесячный  брак  Быстрого  Грома   не  был  чем-то  необычным.  Пёс, брат  Низкого  Быка,  однажды  был  женат  на Женщине  Доброй  К  Врагам (Тока Ваштэ Вин) в  течение  двенадцати  дней. Когда  мужчина  расставался  с  его  женой,  говорили,  что он «выбросил  ее».  После  того,  как  Ричард  был  прощен  за  убийство  солдата,  он «выбросил»  двух  сестер  Желтого  Медведя,  чтобы  жениться   в  четвертый  раз, теперь  на  пятнадцатилетней  Эмили  Дженис, пылкой    девушке  и  старшем  ребенке  Ника  Джениса.  Это  делало  ее  первой  кузиной   Пита  Джениса,   друга  Ричарда.
Сейчас,  в  мае  1872  года,  миновал  уже  год после  женитьбы  Ричарда  на  Эмили  Дженис  в  форте  Феттерман, и  по  какой-то  причине  сестры  Желтого  Медведя   снова   овладели  его  разумом,  особенна  младшая. Позже  Гарнетт  слышал, что  именно  Пит  предложил в  тот  день  друзьям  выбрать  женщину. Родственники  Батиста  Пурье  позже  предположили,  что  между  Джоном  Ричардом-младшим  и  Желтым  Медведем  «была  плохая  кровь»   с  некоторых  пор, и  что  люди  вождя говорили,  что  за  голову  Ричарда  была  назначена  цена: «Кто  убьет  его, тот  получит  для  еды  бизоний  язык».
Когда  Ричард  в  конце  дня   вытаскивал  лодку  на  берег, Гарнетт  обратил  внимание  на  его  нетвердую  походку  и  на  то, что часть  виски  пропала. Ричард  велел  ему   запрягать  лошадей  в  повозку  и  ехать  к  жилищу  Желтого  Медведя,  так  как  он  собирался   забрать  сестру  вождя  с  собой.  У  Гарнетта  сразу  создалось  ощущение, что  назревают  неприятности.  Он  напомнил    Ричарду, что тот   «выбросил»  женщину  оглала  и  заменил  ее  красивой  полукровкой.  Но  Пит  прервал  его,  сказав,  чтобы  он  запрягал  лошадей  и   догонял  их  Ричардом  на  пути  к  палатке  Желтого  Медведя. Когда через  несколько  минут  Гарнетт  догнал  их  с  запряжкой  и  повозкой, то  увидел,  что Ричард  уже  входит  в  жилище   вождя. При  этом  Ричард  держал  винчестер  на  одной  его  руке,  слегка  прижимая  его  к  груди. Гарнетт оставался  снаружи,  наблюдая  за  тем,  как  индейцы, изящно  нагибаясь,  один  за  другим  входят  в  жилище. Вошла  дюжина  людей, потом  двадцать, потом  еще  сорок.  Гарнетту  становилось  всё  тревожней  и  тревожней, и  он   чувствовал  себя  совсем  незащищенным.   Затем  вышел  Пит  Дженис  и  сказал, что  не  может  увести  Ричарда, и  Билли  должен  пойти  и   уговорить  его  вернуться. Гарнетт  не  хотел  входить  в  переполненную  палатку,  поэтому  он  ответил,  что  сделал  уже  всё  возможное  для  Ричарда, и  что  именно  Пит  прервал  его  усилия  и   в  приказном  порядке  заставил  запрягать  лошадей. Однако  Дженис  не  сдавался, и, в  конце  концов, Гарнетт  прекратил  спор  и   вошел  в  жилище.
Даже  тридцать  пять  лет  спустя  Гарнетт   в  деталях  помнил сцену, которой  он  стал  свидетелем  в   палатке  Желтого  Медведя. Там  было  полно  людей,  как  сидящих, так  и  стоящих. Дым  и  свет  исходили  от  небольшого  костра  в  центре.  Напряжение  буквально  витало  в  воздухе. Сверху,  над  головой  Желтого  Медведя,  с  одного  из  палаточных  шестов,    свисали  несколько  предметов: приспособление  для  курения, пара  ножей  и  револьвер. Глаза  вождя  блуждали  по  висящему  револьверу, но  сам  он  сидел  на  свёрнутой  постели,   прислонившись  спиной  к задней  стойке  треноги, и  в  нём  легко  было  угадать  человека,  сидящего  в  собственном  жилище. Револьвер  находился  вне  досягаемости. Ричард  сидел  посередине  от  входа  в  жилище  и вождем, беседуя  с  ним  и  небрежно  держа   свой  винчестер  на  коленях.  Он  при  этом  рассеяно  водил  рукой  по  винтовке и  его  большой  палец  касался   спускового  крючка.    Он  выглядел  одновременно   агрессивным  и   эксцентричным, хвастаясь   в  индейской  манере  своими  подвигами,  делая  колкие  замечания   и  раздражая  вождя. Он  сказал, что пришел за  своей  младшей  женой.  Желтый  Медведь  ответил  ему: «Хорошо. Женщина  твоя. Но  сейчас  она  находится  далеко,  в  агентстве, где  проводится  танец  скальпа  в  честь  военного  отряда,  вернувшегося  со  скальпом  из  налета  в  стране  понка». Другие  индейцы  подтвердили  его  слова, сказав,  что  они  были  недавно  в  агентстве  и  видели  там  эту  женщину. Ричард  смолк,  а  затем  снова  начал  говорить. Он настаивал  на  том, что  она  находится  здесь, в  лагере  Желтого  Медведя, но  тот  снова   стал  заверять  его, что  это  не  так. В  следующее  мгновение  палец  Ричарда  коснулся  спускового  крючка  его  винтовки. Гарнетт  сидел в  нескольких  шагах  от  оглала  по  имени Медленный  Медведь  и   мог  видеть,  как  тот  ножом очищает  от  коры  ветки  красной  ивы, чтобы  сделать  «кинникинник»  - смесь  коры  и табака,  которую  индейцы  любили  курить. Это  был  медленный,  почти вдумчивый  процесс: он  совал  широкое  лезвие  под  полоску  тонкой  внутренней   коры, и,  придерживая  его  большим  пальцем, сдирал  вьющуюся  прядь.  Также  рядом  находился  брат  вождя – человек   с  широкой  грудью  по  имени  Желтая  Лошадь.  Палатка  была  наполнена  воинами, стоящими  плечом к   плечу. Гарнетт  подумал,  что  он  находится  слишком  далеко  от  входа,  чтобы  бежать  в  случае  чего. В  течение  двух  часов  он  оставался  в  ловушке,  в  тускло  освещенном  жилище, пока  Ричард   вёл  словесную  перепалку  с  Желтым  Медведем.
Гарнетт  видел  антипатию   всех, без  исключения,  индейцев   к  Ричарду;  они  все  его  уже  неоднократно  заверили,  что  сестры  Желтого  Медведя  нет  в  лагере. Все  внимательно  слушали, и  все  думали  о  винтовке  Ричарда, ожидая, когда   он  пересечет  какую-то  грань. Сотни  раз   Билли   пожалел  о  том, что  не  остался  снаружи.  Внутри  Ричарда  как  будто  что-то  кипело. Находясь  в  окружении  четырех  десятков  индейцев, перед  которыми  у  него  не  было  ни  единого  шанса, если  они  накинутся  на  него, он  продолжал  подтрунивать  и  насмехаться  над  вождем. Он  сказал, что  если  он  не  может  получить  назад  свою  женщину,   то   может  ему   вернут  лошадей, которых он  дал  вождю, которые  привязаны  рядом  с  жилищем. «А  может, я   должен  убить  этих  лошадей?», -  спросил  Ричард. Желтый  Медведь,  полный  гостеприимства, ответил  ему,  что  они  его, и  он  может  их  убить, но  рассудительно  добавил, что  не  всех   привязанных  снаружи  лошадей  дал  ему  Ричард, некоторые   являются  их  жеребятами, которые   уже  принадлежат  ему, вождю. К  тому  же  там  стояли  собственные  лошади  вождя, которых  Ричард  не  имел  права  забрать  или  убить. Гарнетт  надеялся, что  убийства  одной  лошади  будет  достаточно.  Закалывание  или   расстрел  лошадей  в  пылу  гнева  были  обычными  индейскими  способами  по  сведению  счетов.  Гарнетт  думал, что, возможно,  убийство  одной  или  двух  лошадей  избавит  Ричарда  от  его  демонов, и  они  смогут  уйти  отсюда.
По  истечении  двух  часов   спора,  все  в  палатке  уже  понимали,  что  на  кону  стоит  чья-то  жизнь. Когда  ударник  затвора  был  отведен  назад,  послышался  щелчок, и  Гарнетт  явственно  его  услышал. Рука  Ричарда  лежала  на  винтовке. Он  поднялся  и  шагнул  к   выходу, давая  понять, что  разговор  закончен. Никто  не  мешал  ему. Но  затем   в  одно  мгновение  Ричард  развернулся, ствол  поднялся,  и  он  выстрелил  почти  в  упор  в  грудь  Желтому  Медведю. Тот  упал  замертво. В  следующее   секунду  в  жилище   начался  хаос. Люди   вскочили  на  ноги, хватаясь  за  Ричарда  и  его  винтовку. Широкогрудый  Желтая  Лошадь   схватил  его  сзади  и   оторвал  от  земли. Ричард  ухитрился  дотянуться  до  револьвера, но  индейцы   откинули  его  руку  в  воздух, и   пуля  за  пулей  уходили  ввысь, разрывая  собранные  в  куче  наверху  палаточные  шесты  и   шкуры  покрытия.   Медленный  Медведь  и остальные  индейцы  наносили  по  нему  удары своими  большими   ножами, чьи  плоские лезвия  оставляли  на  его  теле  раны  шириной  в  дюйм. Когда Желтая  Лошадь   поставил  Ричарда  обратно  на  землю, он  свалился  замертво, или  умер  на  земле, когда  Медленный  Медведь выстрелил  ему  в  голову.
Жилище  было  заполнено   дерущимися  людьми, криками,  оружейным  дымом  и  летящими   частичками  крови. Гарнетт  рванулся  к  выходу  и  через  клубки   тел  провалился  сквозь  отверстие  в  ночной  воздух. Пита  Джениса   снаружи  не  было. Через  несколько  мгновений  Гарнетт  обнаружил, что он  бежит  сквозь  темноту   вместе  с  Луи  Шангро, который   сильно  сдерживал  его,  так  как он   был  медленным  и  неуклюжим   человеком. Когда  они  достигли  реки, и  Гарнетт  хотел  уже  броситься  в  воду, чтобы  переплыть  на  другой  берег, Шангро  сказал, что  он  не  умеет  плавать  и  стал  умолять    юношу  не  бросать  его. По  этой  причине  они  побежали  на  север  через  песчаные  холмы, протянувшиеся  вдоль   речного  берега, сделав  при  этом широкий  крюк, чтобы уклониться  от  групп  индейцев,  рыскающих  взад  и вперед  на  их  пони  вдоль  берега  в  поисках  двух  метисов  с  целью   их  убийства.  Когда  беглецы, наконец, добрались  до  агентства  Дёрна, Гарнетт  попросил  служащего положить  их  куда-нибудь  спать. На  следующий  день   жена  Ричарда,  пятнадцатилетняя  Эмили  Дженис, приехала  в  лагерь  Желтого  Медведя   и  в  ярости  изрубила  его  тело  топором,  а  затем  подожгла. 
На  рассвете  Билли  Гарнетта  разбудил  его  бывший  босс, Батист  Пурье, потянув  его  за  ногу. Пурье  был зятем  Ричарда, но  они  и  без  этого  были  близки  друг к другу. Они  были  знакомы  с  четырнадцати  лет,  вместе  проводили  зимы  в  индейских  лагерях,  вели  совместный  бизнес,  и  вообще, являлись очень  хорошими  товарищами. По   словам  Гарнетта, он  и  Пурье   не  стесняясь,  плакали,  когда  он  описывал  ход  событий  перед  тем,  как  Ричард  убил  Желтого  Медведя, - человека, чьё «имя    было  сладкозвучным  для  всех  индейцев  из-за  его  мягкого  и  беспристрастного  характера, его  миролюбия, его  примерного  поведения   и  его  любовь  к  любому  представителю  его  расы».  Почему  Ричард  решил  расстаться  с  жизнью, объяснить  просто  невозможно. Виски, конечно, частично  на  это  повлияло,  но  что-то  сидело  в  самом  Ричарде, и  это  «что-то»  было   настоящей  причиной.
Гарнетт  тоже   чуть  не  умер  в  тот  день, и  он  очень  испугался.  Почти  неделю  он  не  выходил  из  здания  агентства, даже  не  ходил  в  жилище  своей  матери,  которое  располагалось  неподалеку, возле  склада  агентства.  Он  боялся, что  индейцы  из  группы   тапишлеча (селезенки) убьют  его, как  только  он  выйдет  наружу. Но  индейцы  сами  напугались, собрали  свои  пожитки  и  переместили  свой  лагерь  на  сто  миль   севернее, в  их  любимые  охотничьи  угодья на  Уайт-Ривер. Узнав  про  это,  Гарнетт  успокоился  и  вернулся  к  работе  у  Батиста  Пурье, но  потом  он  еще  долго  помнил  каждую  деталь  убийства  Джона  Ричарда. Он  не  просто   воочию  видел  это  с  близкого  расстояния,  а  в  течение  двух  часов  висел  на  волоске  от  смерти.
Вскоре  после  того,  как  оглала  переместились  в  агентство  Дёрна, правительственные  чиновники  начали  новую  кампанию,  на  этот  по  перемещению   индейцев    к  Миссури.   Были  две  причины  для  этого: удобство  снабжения  и  удаление  индейцев  от  железной  дороги  Юнион  Пасифик. Но  Красное  Облако  отказался  идти  туда. Он  сказал, что  вся  дичь  вдоль   Миссури  истреблена, белые  там свободно  продают  виски,  а  белые  конокрады  только  и  ждут  того, чтобы  индейцы  пришли  туда, и  они   начнут  воровать  у  них  пони.  В  1873  году,  устав   от  упрямства  Красного  Облака, правительство  вновь  пошло  на  компромисс  и  согласилось  переместить  агентство  оглала  на  восемьдесят  миль  на  северо-восток  в  верховья Уайт-Ривер, - любимые   места  зимовок  оглала  и  брюле  и  местоположение  торгового  поста  еще  с  1830-х  годов. Чиновники   думали, что  это  новое  место  для  агентства  находится  на   Территории  Дакота, но  к  тому   времени, когда  они  узнали, что  это  на  самом  деле   находится  в  Небраске,   уже   полным  ходом  шло  строительство  очередного  комплекса   зданий  агентства. Пятнистый  Хвост   и  его  брюле  тоже  переселились  в  ту  область.  В  августе  1873  года  в  агентство  оглала  прибыл  новый  агент, Джей  Сэвилл – врач,   рекомендованный  Епископальной  церковью  в  соответствии  с  «мирной  политикой»  президента. Одним  из  первых  дел  нового  агента    стал  найм  Билли   Гарнетта,  - которому  недавно  исполнилось  пятнадцать  лет, - в  качестве  переводчика  для  агентства.
 Даже  после  того, как  оглала  ушли  с  реки  Платт,   любому  белому  человеку   к  северу  от  неё   по-прежнему  угрожала  смертельная  опасность. Красное  Облако  и   другие  вожди, подписавшие  договор,  не  могли  контролировать  членов  своих  групп  после  того, как  те   покидали  агентство,    и  тем  более  тех  индейцев, чьи  лидеры  не  подписывали  договор. Между  новыми  агентствами  на   Уайт-Ривер  и   «неприступной  территорией», - которая, согласно  договору  1868  года, была  признана,   как  законные  охотничьи  угодья  северных  индейцев, - происходило  постоянное  движение   туда-сюда. Белые  чиновники  предполагали, что  до  двадцати  пяти  мужчин  и  их  семей  ежедневно перемещались  с   юга  на  север  и  обратно  по  так  называемой «тропе  Красного  Облака»:   по   проторенной  дороге  в  северном  направлении  от  агентства. Весной  движение  к  северным  охотничьим  угодьям  было  наиболее  интенсивным, а  осенью  повторялось  всё  с  точностью  наоборот.    Ничто  в  этих  перемещениях  не  выходило  за  рамки  договора, но  чиновникам  это  не  нравилось. Белые  скотоводы  и  фрахтовщики  грузов  каждую  пропавшую  лошадь  относили  на  счет  «избалованных»   индейцев  агентства, которые  - как  это  принято  было  думать  и  говорить  - отправлялись  в  набег  с  первой  хорошей  травкой, а   по  осени  возвращались  в  агентство, чтобы  всю  зиму  жить   за  счет   правительственных   пайков.. Тот  факт, что индейские  пони  так  же  часто  оказывались  в  руках  белых  конокрадов, почти  совсем  не  озвучивался  в  локальных  газетах, в  таких, например,  как “Cheyenne  Leader”, неоднократно  заявлявшей, что  индейцы  нуждаются  в   серьезном  наказании, и  только  после  этого  на  равнинах  наступит  мир. Не  только  конокрадство   подпитывало  гнев. Тела  белых (и  индейцев) часто  находили  в  глухих  местах.  Людей  убивали  просто  так, без  видимой  на  то  причины. Из  разрозненных  сообщений  о   насилии  не  вытекало  никаких  других  тем, - кроме,  собственно,  насилия. Вне  ведомств  и  военных  постов  царила   своего  рода «гоббсовская»  анархия, то  есть, - война  всех  против  всех, или  когда  каждый  человек  поднимал  руку  на  своего  соседа.
 Белый  скотовод  Леви  Пауэлл  не  вернулся  домой  после  обычной  проверки  своего  стада  ранней  весной  1872  года, и   новость  об  этом  быстро  распространилась. Осенью  прошлого  года   Пауэлл  прибыл  из  Техаса  со  стадом  крупноголового  рогатого  скота. Когда  из-за  плохой  погоды  ему   пришлось  задержаться  к  северу  от  города   Шайен,  он  решил  перезимовать  на  реке  около  форта  Ларами, а  затем  продолжить  свой  путь  в  Монтану. Зима  прошла  без  происшествий, но  5  марта  Пауэлл  исчез. Спустя  девятнадцать  дней  его  тело  было  обнаружено  около  реки  Норт-Платт. В  его  голове  было  два  пулевых  ранений – оба   смертельные – и  его  лошадь, винтовка, шляпа, пальто  и  сапоги  были  похищены. Подозрение  сразу  пало  на  индейцев, но  Красное  Облако решительно  отрицал  утверждение, что   убийцы  прибыли  на  это  место  из  его  агентства. Однако  белые  чиновники  считали, что  он  лжет, и   негодовали  из-за  его  высокомерия  и   отказа  взять  ответственность  на  себя  в  этом  деле.  Это  попахивало   открытым  неповиновением, что  им  не  нравилось  больше  всего.  Для того, чтобы   показательно  наказать  оглала, белые  чиновники запретили  торговому  агенту  продавать  им  боеприпасы. Это  был  новый  инструмент  принуждения, предусмотренный  договором  1868  года.
В   былые  времена  торговцы  свободно   перемещались  по  равнинам,  устраивая  торговые  ярмарки  в  индейских  лагерях  и   обменивая  им  всё, что  угодно, на  меха  и  бизоньи  шкуры  или  одеяния  из  них, но   после   подписания  договора, Вашингтон  запретил   независимые  торги  в  резервации,  отдав  их  на  откуп  только  официальным  лицам. Весной  1872  года, когда  индейцы  готовились  к  весенней  охоте  на  бизонов,  они  вдруг  обнаружили, что они  не  могут  получить  патроны  или  порох  со  свинцом. Северные  индейцы  всегда  говорили,  что  договор  положит  конец  их  свободе, и  теперь,  запрет  на  продажу  им  боеприпасов,  сделал  их  зависимыми  от  властей.  Когда  в  мае  1872  года  Красное  Облако  в  составе  большой  делегации  индейских  вождей  поехал  в  Вашингтон,  одной  из  его  целей  было  аннулирование  запрета  на  продажу  боеприпасов  для  охоты  его  людям. Вашингтонские  чиновники   ему  сказали,  что  убийство  Леви  Пауэлла  является  причиной  запрета, и  пока  вождь  не  пообещает  помочь  в  розыске  и  доставке  убийц, запрет  снят  не  будет.
  Красное  Облако  был, вероятно,  прав,  когда  отрицал  причастность  его  людей  к  убийству. Спустя  годы   всплыли  доказательства  того,  что  Пауэлл  был  убит,  когда  случайно  наткнулся  на  группу  сиу, устроивших  потельню  на  берегу  ручья.  Мальчик,   поддерживавший  костер  снаружи, выкрикнул  предупреждение  при  приближении  Пауэлла. Затем  вышли  семь  оглала, чтобы   выяснить,  в  чём  дело. Среди  них, как  гласит  история, были   Безумный Конь  и  Маленький  Большой  Человек. Эти  двое  уже  давно   являлись  близкими  друзьями. Билли  Гарнетт  говорил  про  них: «В  шестидесятых  годах   Безумный Конь  и  Маленький  Большой  Человек  занимались  набегами  вдоль  Платта. Они   занимались  кипучей деятельностью, воруя  лошадей  и  убивая  белых  людей».  Пауэлл  не  знал,  к  кому  он  подъехал  в  марте  1872  года, и, очевидно,  не  прочувствовал  опасность  момента. Одной  рукой  он  придерживал  над  седлом  скорострельную  винтовку   Генри,  а  другой  успокаивающее  похлопывал  по  шее  лошади. Индейцы  обратились  к  нему, а  он  попытался  ответить  им,  и  не  испугался  и  не  побежал,  когда  они стали  к  нему  приближаться. Один  из  них  протянул  руку  к  его  винтовке,   а  затем  жестом  показал  ему, может  ли  он  ее  осмотреть.  Пауэлл  ослабил  хватку  и   отдал  винтовку. Она  ходила  по  кругу  индейцев,  от  одного  к  другому, пока  не  оказалась  в  руках  Маленького  Большого  Человека. Согласно  рассказу, он  поднял  винтовку,   рассматривая  ее,  а  затем  без  лишних  слов  нацелил  ее  в   голову  Пауэлла, сидящего   на  лошади,  и  выстрелил. 
Убийство  Пауэлла  вызвало  ожесточение. Позже   индейцы  убили  еще  двух  белых,  и  прибытие  солдат  в  агентство  Красного  Облако  накалило  и  без  того  нервозную  обстановку,  приближая  начало    широкомасштабной  войны.
Сильные  снегопады  создали  проблемы  в  первую  зиму  в  агентстве  на  Уайт-Ривер. Продовольствие для  индейцев  доставлялось  из  Шайена  на  воловьих  упряжках. У  человека  по  имени Чарльз  Клэй  был  контракт на  поставку  продуктов, но  большую  часть  января  1874  года  он  просто  не  мог  пробиться  на  волах  через  сугробы. Из-за  этого  запасы  бекона,  муки, кофе  и  сахара  быстро  истощались,  а  затем  вовсе  закончились.  Крупный  рогатый  скот, выдаваемый  два  раза  в  месяц, поступал  из  пастбищных  районов, расположенных  вдоль  Платта  в  ста  милях  южнее. Каждый  месяц  или  шесть  недель  подрядчики  по снабжению  говядиной пригоняли  большое  стадо  скота  на  север,  но отлаженная  система  дала  сбой  под  напором  метелей. В  агентства  Красного  Облака  и  Пятнистого  Хвоста  пришел  настоящий  голод. Атакующая  Девушка, дочь  Красного  Облака,  вспоминала, что  некоторые  из  индейцев совершали  150-ти  мильный  переход  в  форт  Ларами   в  оба  конца,  чтобы  получить  еду  от  проживающих  там  родственников. Дошло  до  того,  что  индейцы  начали  убивать   для  еды  своих  пони,  которые  ослабли  на  зимнем  рационе,  состоящем  из   тополиных  коры  и  веточек.
Новый  агент  оглала,  Джон  Сэвилл, кто  нанял  Билли  Гарнетта  в  качестве  переводчика  агентства, недолюбливал  индейцев, называя  их «порочными  и  наглыми». Индейцы тоже  были  о  нём  невысокого  мнения. Сэвилл   захотел  провести  подсчет  населения  оглала, но индейцы  во  главе  с  Красным  Облаком  дружно  отказали  ему. В  начале  1874  года племянник  Сэвилла, симпатичный  молодой  человек  по  имени  Фрэнк  Эпплтон, недавно  назначенный на  должность   клерка, прибыл  на  костылях  в  агентство  из  Шайена,   где  он  сломал  ногу  в  результате  несчастного  случая. Он  сказал  Гарри  Янгу  и   остальным,  что  он  вообще  не  хотел  сюда  приезжать, но  его    отец  настаивал  на  том,  что  он  должен  устроиться  на  работу.   По  его  словам,  однажды  ночью  в  Шайене,  он  проснулся  от «ощущения, что  должно  произойти  что-то  ужасное», но  он  перестал  волноваться,  когда  этим  ужасным  оказалась  сломанная  нога.
В  начале  февраля  его  надоедливый  дядя  назначил  Фрэнка  ответственным  за  агентство,  а  сам  поехал    в  северо-восточном  направлении,   чтобы  попросить  помощи  у  военных  на  посту, расположенным  в  40  милях  от  агентства  Пятнистого  Хвоста.  Сэвилл  уехал  в  первой  половине  дня  8  февраля. В  это   время   на  своем  пути   на  север  в  агентстве  Красного  Облака  сделал  остановку  одинокий   и  обозленный  оглала,   который  жаждал  мести. Он  сказал  индейцам  агентства,  что его  брат  был  убит  белыми  на  Платте, и  что  теперь  он  намеревается  свести  счеты, убив  любого  белого  человека, прежде  чем  продолжит   свою  поездку. Переводчик  агентства, Джозеф  Биссонетт, попытался  отговорить  его, но  при  этом  предупредил, что  белые  служащие  ночью  не  рискуют   выходить  за  частокол. В  ту  ночь,  как  обычно,  Эпплтон   ночевал  в   доме  агента  вместе  с  Гарри  Янгом, Майком  Данном, Пэдди  Симмонсом  и  Билли  Гарнеттом,  в  то  время  еще  известным  под  именем  Хантер (Охотник). Другой  белый  работник, Падди  Нолан, сидел  в  кресте, охраняя  вход  в   огороженное    частоколом   место. Все   они  чувствовали  себя  в  безопасности.
 Перед   этим  они  в  течение  нескольких  дней    обшивали  дранкой  крышу   продовольственного  склада  агентства, и  кто-то  из  них  -  скорей  всего, Гарри  Янг, который  прибивал  дранку  гвоздями  - оставил  лестницу  за   частоколом. Ночью  обозленный  сиу   при  помощи  этой  лестницы   проник  внутрь  огороженного  пространства  и  направился  к  постройке, где  спали   Эпплтон  и  все  остальные. Он  постучал  в  окно  и  в  дверь, и  Эпплтон  вышел   наружу,  чтобы   узнать, кто  их  потревожил. Когда  он  увидел  перед  собой   индейца, то    повернулся   назад,  чтобы  идти  за  переводчиком  Билли  Гарнеттом. Он  сделал  всего  один  или  два  шага, когда  индеец  выстрелил  ему  в  спину  из  своего  винчестера, попав  чуть  ниже  левой  лопатки.
Выстрел  и  вскрик  Эпплтона  разбудили  всех  остальных, но  индеец  быстро  исчез. Майк  Данн  немедленно  отправился   в  агентство  Пятнистого  Хвоста, чтобы   предупредить  Сэвилла. Билли  Гарнетт  поскакал  в  лагерь  Красного  Облака,  где  сказал   вождю  следующее:  «Идите,  они  убили  клерка, они  застрелили  его». Гарри  Янг  сообщил,  что  Красное  Облако зашел  в  комнату, где  лежал  умирающий  человек,  вместе  с  вождями  Маленькая  Рана  и    Человек   Боящийся Его  Лошадей (Человек Чьих  Лошадей  Боятся).  Красное  Облако  подошел  к  постели  умирающего  Эпплтона,  взял  его  за  руку  и  «со  слезами  на  глазах  сказал»: «Это  очень  плохо. Ты – хороший  человек. Плохие  индейцы  живут  на  севере».
Вряд  ли  Красное  Облако  говорил  наугад. Ему, вероятно, уже   сказали, что  убийцей  был «плохой  индеец»   из  одной  из  северных  групп. Вскоре  стрелок  был  опознан  как   оглала по  имени  Бьющий  Медведь, сын  Черной  Лисы  и родной  брат   Быстрого   Ястреба.  Все  трое  были  известными  воинами  из  группы  хункпатила-оглала   во  главе  с   Безумным  Конем.  Слезы  Красного  Облака, по  мнению  Гарри  Янга,   имели  отношение,  возможно,  к  недавней  потере  его  сына,  но   вероятно  также,  что вождь  опасался  последствий  этого  убийства:  прибытия  военного  контингента  из  форта  Ларами.  Избежать  этого  теперь  было  практически  невозможно.
На  следующий  день  Сэвилл  послал  курьера  в  форт, находившийся  в  90  милях  юго-западнее, чтобы  сообщить  командующему,  что  создалась  угроза  индейского  мятежа. В  дополнение  к  убийству  Эпплтона, 9  февраля  возле  форта  Ларами  произошел  еще  один  инцидент, усиливающий  угрозу  открытого  вооруженного  столкновения: убийство  лейтенанта  Леви  Робинсона  и  сержанта, которых  индейцы  неожиданно  атаковали  во  время заготовки  дров. В  последующие  дни  агентство   Красного  Облака   охватывали  страх  и  напряженность:  одни индейцы  хотели  убить  Бьющего  Медведя,  другие  индейцы  хотели  убить  всех  белых. Торговец Джон  Дир, который зарабатывал  себе  на  жизнь  продажей  индейцам  предметов  первой  необходимости  и  скупкой  мехов  и  бизоньих  накидок, написал  своему  другу  в  форт   Ларами,  что  он  собирается  покинуть  агентство: «Пока  моей  жизни  ничего  не  угрожает,  но   круглые  сутки  мне  приходится  быть  настороже. Я   попытаюсь  скупить  все  имеющиеся  здесь  накидки,  шкуры  и  меха, а  затем, если станет  еще  хуже, постараюсь  бежать  ночью; отправил   с  момента  моего  приезда   шкур  и  накидок  примерно  на  9000   долларов, и  молюсь  небесам, чтобы  с  ними  ничего  не  случилось. Я  боюсь  с  наступлением  темноты  выходить  на  улицу. Индейцы  всё  время  ходят  с  заряженными  ружьями  и  натянутыми  луками. Агент  собрал  всех  людей  внутри  палисада. Вчера  шайены  провели  совет,  и  затем  сообщили  агенту, что сиу  постоянно  приходят  в  их  лагерь  и  говорят,  что  скоро  эти  дома (агентство) будут   залиты  кровью.   Агент  телеграфировал  на  счет  войск, или  нет?»
Военные  были  оповещены. Но  полковнику  Джону  Смиту, командиру  в  форте  Ларами, нужно  было  время  для  того, чтобы  собрать  своих  людей. Военное  командование  и    Бюро   по  делам  индейцев  были  обеспокоены  тем,  что  отправка  войск  в  агентство  может  спровоцировать   широкомасштабную  индейскую  войну,  однако  их  страхи  были  слишком  преувеличены. После  прибытия   войск  в  агентство  Красного  Облака  5  марта, последовали  всего  несколько  резких  слов  и  несколько  выстрелов  в  сторону  солдатских  палаток, но  не  более  того.  К  концу  лета  солдаты  под  командованием  молодого  ветерана  гражданской  войны   Джесси  Ли  возвели  настоящий  военный  лагерь. Новый  пост  получил  название  Кэмп-Робинсон  - в  честь  офицера,  убитого  в  феврале.
Шесть  жилых  помещений  для  офицеров  были   возведены  вдоль  северной  стороны  плаца из   кирпича-сырца  и  сосновых  бревен  и  досок, материал  для  которых  был  взят  с  соседних  холмов. Казармы  для  пехоты  и  кавалерии  поднялись  с  восточной  и  западной  стороны  плаца.
 После  этого  был   построены  здания  госпиталя  и   маркитантской (торговой) лавки. Вдоль  южной  стороны  плаца    расположились  офис  адъютанта  и гауптвахта,  которая  была  построена  из  толстых  бревен, имела  зарешеченные  окна  и  тяжелую  внутреннюю  дверь.
Место  нового  поста  было  открыто  со  всех  сторон, лишено  растительности  и    насквозь  продувалось    ветрами. Там  не  было  никаких  деревьев,   поэтому  постоянный  ветер и  поднимаемая  им  пыль, иногда в  соединении  с  летней  жарой,  заставляли  офицерских  жен  страдать  по  их  оставленным  на  востоке  комфортабельным  домам. Дорога,  ведущая  от  поста  к  агентству  Красного  Облака,  проходила  в  полутора  милях   восточнее. По  ней  в  последний  день  его  жизни  проедет   Безумный  Конь, которому  пообещали  душевный  разговором  с  командиром  поста. Рядом  с  вождем  в  армейской  карете  скорой  помощи  находился  лейтенант  Ли  - человек, который  строил  этот  пост.  Два  этих  человека  были  знакомы  всего  один день, но Безумный  Конь  поверил  обещанию  Ли, что  ему  не  причинят  никакого  вреда  и    дадут  возможность  объясниться  с  командиром  поста.
ПОХОЖЕ, ЧТО    ЧЕЛОВЕК  С  САНДВИЧЕВЫХ  ОСТРОВОВ    ПОЛЬЗУЕТСЯ  БОЛЬШИМ  ВЛИЯНИЕМ    НА  ИНДЕЙСКИХ  СОВЕТАХ.
Ни  одни  человек, служивший  скаутом  в  армии  США  во  время  войн  с  сиу, не   является  более   спорной  фигурой, чем  Фрэнк  Груар, начиная  с вопроса  о  том, кем  он  был  на  самом  деле. Его  расовая  принадлежность  и  верность  правительству  являются  источниками  спора. Впервые  он  появился  в агентстве  Красного  Облака  на  северо-западе  Небраски  в  конце  весны  или  в  начале  лета  1875  года. На  тот  момент  Груару было  примерно   около  двадцати  пяти  лет. Это был, по   словам  Билли  Гарнетта,  довольно  плотный  мужчина  пяти  футов  и  восьми  или  девяти  дюймов    роста  и  весом  в  двести  фунтов. Он   ходил  с заплетенными  в  косу  волосами, носил  длинную  рубашку, леггины  и  набедренную  повязку   в  традициях  сиу. Он  таким  же  темнокожим,  как  любой  индеец, и  сам  говорил,  что  является  выходцем  с  Сандвичевых  островов, однако  многие  сомневались  в   том, что  он  был  «канака», то  есть,  представителем  коренного  населения  Гавайев.  На  Уайт-Ривер   в  Небраске, в  120  километрах  от  ближайшей  железной   дороги, утверждение  Груара  о  его  расовой  принадлежности  выглядело  неправдоподобным, к  тому  же  он  был  очень  похож  на  местных  метисов.  Одни  сиу  говорили, что  у  него  был  белый  отец  и  мать  оглала  или  хункпапа. Другие   указывали  на  его  широкое  лицо, клочок  усов, плоский  нос  и  толстые  губы, и   говорили,  что  его  отцом   является  негр. В  агентстве  Красного  Облака  нашлись  люди,  которые   утверждали,  что  они   видели  Груара  - или, по  крайней  мере,  слышали  о  нём  -   выше  по  реке  Миссури. Они  говорили, что  негр  по  имени Бразо, или  Празо, или  Правост, кто  жил  вместе  с  сиу  Стэндинг-Рока,  является, возможно,  его  отцом. Лютер  Норт, известный  командир  скаутов  пауни, говорил, что «Фрэнк  выглядит  очень  похожим  на  негра», но   он  никогда  не  пытался  разузнать  о  нём  что-то  более  существенное.  Однажды  он  так  высказался: «Меня   никогда  особо  не  волновала  цветная  братия».   
К  моменту  прибытия  Груара,  агентство  Красного  Облака  было  хорошо  организовано  в  плане  защиты.  Частокол   из  сосновых  бревен   окружал   примыкающие  друг  к  другу  торцами  офисные  постройки, складские  помещения, конюшни, жилые  помещения  для   обслуживающего  персонала  численностью  от  восьми  до  десяти  человек, и  торговую  лавку,  которой  управляли  братья  Дир, обладавшие  исключительным  правом  торговли  с  оглала.  Один  из  братьев  Дир  сказал, что  он  познакомился  с  Груаром,  когда  работал  на  армию  почтовым  курьером  на  маршруте  вдоль  реки  Йеллоустон. Постройки  агентства  располагались  на  небольшом   возвышении,  откуда  был  хороший  обзор  прерии  в  любую  сторону. Севернее   протянулся  ряд  возвышенностей  из  белой  глины,  создававших  естественную  стену, а  за  ними  до  самой  Канады  раскинулась  травянистая  равнина.  Вдалеке  на  востоке  виднелись  возвышенности  Кроу-Бьютт,    где  сиу  однажды   поставили  в  безвыходное  положение  группу  конокрадов  из  племени  кроу,  но  упустили  их, когда  те  ночью  тайком ускользнули  от  них. Сиу  до  сих  пор  злятся, когда  им  напоминают  об  этом  случае. Правительству  США нравилось   местоположение   этого  агентства,  так  как  оно  находилось  на   приличном  расстоянии  от  железной  дороги. Весной  или  летом  1875  года  сюда, в  агентство  Красного  Облака,  без  какой-то  видимой  причины  приехал  Фрэнк  Груар  со  своим  другом  оглала, молодым  воином  по  имени Маленький  Волк.
В  то  время  на  приходы  и  уходы  мало  обращали  внимания. Индейцы  свободно  уезжали   на  охоту  или  к  родственникам  в  агентство  Пятнистого  Хвоста, которое  располагалось  в  40  милях  северо-восточнее.    В  обеих  группах  находилась  большая  и  непостоянная  в  числе  популяция  белых  мужчин, женатых  на  индианках. Чиновники пренебрежительно  называли  их «сквоменами»  и  обвиняли  их  в  том, что  они  создают  проблемы,   разъясняя  вождям   содержимое  договоров. Агенты  часто   просили  Вашингтон   разрешить  им  удаление  из  резервации  любых  белых  людей, но  договор  1868  года  официально  признавал  их  членами  племен, к  которым  принадлежали  их  жены,   разрешал  им  жить  в  резервации  и  получать  пайки  наравне  с  чистокровными  индейцами. В   резервациях  проживали  десятки  таких  мужчин.  Многие  из  них  уже  десятки  лет   находились  в  регионе,  занимаясь    пушным  промыслом,  охотой  и  торговлей. У  них  уже  выросли  сыновья  и  дочери, среди  которых  было  много  людей,   свободно  владевших  английским   и  лакотским  языками,  и, например,  сегодня, одевавшихся  в  одежду  белого  человека,  а  назавтра  выглядевших,  как  самые  настоящие  индейцы.
Но  Фрэнк  Груар  не   совсем  соответствовал  этому  типу  людей. Он  говорил  на  языке  лакота, но  научился  ему  уже  в  двадцатилетнем  возрасте. Большинство  метисов  выросло  около  военных  постов,  подобно  Билли  Гарнетту, но  Груар  шесть  полных  лет  прожил  с  индейцами  на  равнинах, -  с  тех  пор, когда  он  был  подростком,  по  его собственным   словам.  Он   говорил, что  лично   знал  многих  ведущих  мужчин  северных  индейцев, включая  Сидящего  Быка  и     Безумного  Коня. Он  рассказывал, что  исходил  вдоль  и  поперек  огромное  пространство  гор  и  прерий  между   рекой  Миссури  и  горами  Биг-Хорн,  в  основном  при  этом  пребывая  в  области  рек  Паудер  и  Тан,  южнее  реки  Йеллоустон,  которую  индейцы  сделали  опасной для  жизни  любого  белого  человека.  Белым  и  метисам, работавшим  в  агентствах, а  затем  и армейским  офицерам  в  Кэмп-Робинсон  и  форте  Ларами,  Груар  рассказывал   десятицентовый  мелодраматический  роман  о  своей  жизни  с  индейцами. Он  утверждал, что  находился  в  плену  у  людей  Сидящего  Быка, которые  пытали  и  оскорбляли  его,   годами  насильно  удерживая  его. Однако  постепенно, по  его  словам, он завоевал  доверие  индейцев,  и  они   разрешили  ему  ездить   с   молодыми людьми  на  охоту  и  участвовать  в  военных  экспедициях. В  конце  концов,  он  воспользовался  моментом, когда  бдительность  индейцев  ослабла  настолько, что  он  смог  сбежать  от  них  и  возвратиться  в  цивилизацию. Для  самих  индейцев  эта  история  показалась  бы  неправдоподобной, так  как  у  них  не  было  тюрем, и  они  своих  врагов  убивали,  или  просто  отпускали. Если  белый  человек  жил  среди  них   в  течение  многих  лет, это  означало  одно:  они  его  усыновили. Однако  офицеры  и  корреспонденты  газет  приняли   историю  Груара  за  чистую  монету.
Фрагменты  его  реальной  истории   всплывали  в  течение  многих  лет. Фрэнк  Груар  не  был      жителем  Сандвичевых  островов, но  действительно  родился     в  1850  году  в  семье  миссионера  и  полинезийской  женщины   по  имени  Нахина  на  небольшом  острове  недалеко  от  Таити. Когда  Нахина  умерла, отец  Фрэнка  отдал  мальчика  на  воспитание  в  другую  миссионерскую  семью, Аддисона  и  Луизы  Пратт. Около  1852  года  семья  Пратт  вернулась  с  Гавайских  островов  в  Юту, где  Фрэнк  воспитывался  и  обучался  до  тех  пор, пока  в  пятнадцать  или  шестнадцать  лет  природная  неугомонность  не  взяла  в  нем  верх, и  он  сбежал  из  дома. В  ее  дневнике  Луиза  Пратт  описала  Фрэнка  как лентяя  от  рождения, что  было  присуще  жителям  островов,  где  он  родился. Возможно,  он  сбежал, устав  от  строгой  дисциплины  в  классе,  но слухи, преследовавшие   Груара  на  протяжении  его  жизни, предлагают  другой  вариант: проблемы  с  законом, возможно, убийство  одноклассника. В    его «автобиографическом»  томе  историй – от  вполне  вероятных  до  нелепых –  записанных запойным  журналистом     в  Вайоминге  в  1890-х  годах, сам  Груар  говорил, что  в  1865  году  он «бросил  школу  и   был  нанят   фрахтовщиком  по   фамилии  Маккартни  на  Большой  Площади  в  старом  Сан-Бернандино».    В  его  обязанности  было  вменено   «гонять  упряжки   в  Хелену, штат  Монтана, к   золотым  приискам».  Первые  несколько  дней   Маккартни  ехал  рядом  с  мальчиком и  обучал  его  искусству   нанесения  ссадин  на  шкуру  мула, но  по  прибытии  в  Монтану,  Груар  остался    в  одиночестве. В  течение  нескольких  следующих  лет  он  жил  там  привычной  жизнью  молодых  людей  на  границе  того  времени, зарабатывая  деньги  разными  способами:  брался  за   любые  хозяйственные  работы;   присоединялся  к  локальной  милиции  в  кампаниях  против  индейцев,  мародерствуя  в  брошенных  лагерях; работал  почтовым  курьером  для  армии; воровал  лошадей  у  индейцев, и  вновь  работал  почтовым  курьером. Груар   не  стал  упоминать  об  эпизодах  своей  жизни,   дискредитирующих   его  личность, но  некоторые  люди, знавшие  его    в  то  время, утверждали, что  всё,  записанное  про  него, верно. Зиму   1867-68  годов  он, кажется,  провел  с    гро-вантрами  в  верховье  Миссури,  а  весной  отправился  с  ними  в  набег  за  лошадьми. Позже  он  недолго  прожил, последовательно,  с  ассинибойнами  и  сиу-янктонаями, а  затем  возобновил  карьеру  почтового  курьера.
То  ли  в  самом  начале  1869  года, то  ли  1870-го – точно  неясно – произошло  событие,  которое вырвало   Груара  из  общества  бродячих, полуграмотных  и  перебивающихся  случайными  заработками  пограничных  людей.  Пригнув   лицо  от слепящего  снежного  вихря, он   направлялся  в  форт  Пек  верхом  на  одной  лошади, ведя  в  поводу  другую.  Он  был  одет  соответственно  погоде,  в   пальто,   рукавицы, леггинсы  и  мокасины – всё   пошитое  из  бизоньей  шкуры  с  волосами.  Внезапно  он  почувствовал  удар  по  спине. До  этого  момента  он  думал, что   он  совершенно   одинок  в  окружающем  его  ландшафте. Своему  биографу  он  описал  последовавшую  за   этим  драматическую  борьбу  на  снегу, когда  Груар   оказался  между  двумя  сцепившимися  индейцами – один  хотел  его  застрелить,  а  второй хотел   сделать  его  своим  пленником. Наконец,  потеряв  терпение, «защитник» Груара   уложил  на  землю  своего  оппонента  ударом  тяжелого  лука  по  голове. Спустя  годы, Джон Колхофф  услышал  более  прозаическую  версию  этой истории: некоторые  северные  сиу, охотившиеся  на  бизонов  в  районе  Йеллоустона, узнали, что  поблизости  бродит  какой-то   странный  человек; они   поехали  посмотреть  на  это, и   приехали  к  человеку, который  стоял  перед  ними  с  высоко   поднятыми  руками.  В  его  пальто  из  бизоньей  шкуры  он  был  похож  на  медведя,  приготовившегося  к  драке. Они  отвезли  его  в  свой  лагерь, чтобы  посоветоваться  с  вождем, а  именно, с  Сидящим  Быком, святым  человеком  хункпапа.
Груар  говорил, что  последовал  спор, в  ходе  которого  два  других  вождя – Желчь  и  Нет   Шеи – спорили  насчет   того, убивать  незнакомца  или  не  убивать, но тут  вмешался  Сидящий   Бык  и    сказал, что  он  хочет  усыновить  этого  темнокожего  человека  в  пальто  из  шкуры  бизона, как  и  другого  молодого  человека, схваченного  на  равнинах, коим  оказался  ассинибойн, позже  ставший  известным, как Прыгающий  Бык, по  имени  отца  Сидящего  Быка. Груар  утверждал, что  вначале  Сидящий  Бык  не  понял, что  он  является  выходцем  из  англоговорящего  мира, отнеся  его  к  какому-нибудь  индейскому  племени, живущему  далеко  на  западе, за  горами.    В  конце  концов, аргументы  Сидящего  Быка  перевесили  в  споре, и  он   дал  своему  пленнику  имя – Мато Нажин, или  Стоящий  Медведь. Другие  сиу    дали  ему  прозвище  Югата, что  означало «распростерший  руки», - как  во  время  сдачи  в  плен.
 Следующие  два  или  три  года  Груар  прожил  с  хункпапами  Сидящего  Быка  в  жилище  его  сестры  по  имени  Белая  Корова  или Хорошее  Перо.  За  это  время  он  научился  говорить  на  языке  лакота,  и   многие  индейцы  относились  к  нему  как  к  их  соплеменнику.   В  эти  годы  росло  напряжение  в  отношениях  с  белыми, но  в  своем  рассказе  Груар   не  коснулся  этой  темы.   Он   лишь  упомянул, что  он  был    пленником, за  которым  пристально  наблюдали    члены  группы  Сидящего  Быка.  Однако  индейские  свидетельства  указывают  на  то, что  он  мог  свободно   приходить  и  уходить,  и  сам  выбрал бродячую  жизнь  с  хункпапами. Как  бы  там  ни  было, но  он  должен  был  находиться  с  индейцами  летом  1872  года,  во  время  столкновения  Сидящего  Быка  и   Безумного  Коня  с  армией.
По  договору  1868  года  белым  было  запрещено селиться   на  индейской  территории  в  области  реки  Йеллоустон  или  даже  пересекать  ее, но  армейские  и  правительственные  чиновники  просто  отмахнулись  от  этого  пункта,  не  потрудившись  даже  привести  какие-то  аргументы.  Зимой  1871-72  годов  руководство  новой  трансконтинентальной  железной  дороги,  организовало  отряды  кавалерии  для  сопровождения  инженерных   команд    предстоящим  летом   вдоль  Йеллоустона, где  те  должны  были  провести  соответствующие  работы  по  планированию  северной  ветки  железной  дороги. Первым, кто  сказал  белым, что  строительство  новой  железной  дороги  приведет  к  войне, был  вождь  группы  санс-арк, который   привел  своих  людей  в  форт  Салли  продавать  бизоньи  накидки. Пятнистый  Орел  являлся  человеком  дела: год  назад  он  был  одним  из  лидеров  военного  отряда  сиу, который  обнаружил  военный  отряд  кроу  в  Блэк-Хиллс, численностью  в  тридцать  человек,  и  уничтожил  его  почти  полностью; в   живых  остался  только  один человек. Это  событие  было  зафиксировано  в  перечнях  зим  сиу.  В  форте  Салли  он  откровенно  разговаривал  с  генералом  Дэвидом  Стэнли, который   передал   слова  вождя  комиссару  по  делам  индейцев: «Он  заявил, что  ни  он  сам, ни  любой  другой  сиу, уполномоченный   разговаривать  от  имени  их  народа, не  давали  своего  согласия  на  это, и  что  они  никогда  такого  согласия  не  дадут  и  даже  не  станут  слушать  предложений  на  счет  этого. Затем  он  добавил, что  он  будет  сражаться  со  строителями  железной  дороги  до  конца  своих  дней, разрушит  ее  и  убьет  ее  строителей».
Форт  Салли  был военным  постом  при  агентстве   Шайен-Ривер,  названным   по  имени  реки, впадающей  в  Миссури. Агентство  являлось   официальным  местожительством, которое  правительство  выделило  для  сиу-минниконжу  и  санс-арк.   Мать   Безумного  Коня, Женщина Трясущая  Одеялом, по  рождению  была  минниконжу, и  у  него  было  много  друзей  в  этой  группе. Если, по  словам  Пса, - и  если  Пес  не  ошибался, -  Безумный  Конь  приходил  в  это  агентство  в  то  время, «когда  они  прокладывали  железную  дорогу  по  всей  стране», то  произошло  это, вероятно, когда  Пятнистый  Орел  в  апреле  1872  года  привел  свои  150  жилищ   к  форту  Салли, чтобы  продать  накидки  из  бизоньих  шкур. «У  него  были  проблемы  там», - добавил  Пес, имея  в виду   августовский  бой  возле извилистого    потока  под  названием  Арроу-Крик.
 Большой  военный  отряд  сиу  и  шайенов  расположился  лагерем  возле  места, где  Арроу-Крик   впадает  в  реку  Йеллоустон. Там  должно  было  состояться   его  сражение  с  кроу, но  планы  изменились,  когда  около  пятисот  солдат  и  гражданских  лиц  были  обнаружены  в  лесу  на  северном  берегу  Йеллоустона.  Когда  разведчики  сообщили  о  лагере  солдат, Сидящий  Бык  отнесся  к  этому  равнодушно,  так  как  был  согласен  с  политикой   Безумного  Коня   в  отношении  белых:  не  трогайте  их, пока  они  не  начнут  стрелять  первыми. Но  молодые  люди   просто  не  могли  пройти  мимо  скота  и  лошадей  с  мулами, поэтому, несмотря  на  строгий  приказ   акичитов – лагерной  полиции – держаться  от  белых  подальше, некоторые  из  них  за  несколько  часов  до  рассвета  приблизились  к  солдатскому  лагерю, чтобы  попытать  счастья  в  краже  лошадей.  Налетчики  вступили  в  лес  и  осторожно  двинулись  вперед,  когда  пистолетный  выстрел  прогромыхал  в  ночи  и  сбил  с  ног  одного  из  них. Немедленно  разразилась  всеобщая  пальба: раненый  хункпапа  по  имени  Много  Вшей  был  добит  вторым  выстрелом, и  его  тело  белые перетащили  в  свой  лагерь.   Через  час, когда  рассвело, стрельба  стихла, и  когда  солнце  взошло  полностью,  белые  увидели  длинную  цепь  воинов  сиу  и  шайенов, вытянувшуюся   на  утесах,  возвышающихся  над  лесом, где   был  их  лагерь. Индейские  винтовки, включая  многочисленные  скорострельные  винтовки   Винчестер  и   Генри,   не  доставали  до  солдат, а  вот  солдатские  Спрингфилды  калибра  45/70  индейские  линии  доставали.  Эта  классическая  пограничная  битва – много  стрельбы  и  мало  жертв – продолжалась  несколько  часов  без  превосходства  любой  из  сторон.   Большую  часть  времени   индейские  бойцы  по  очереди  совершали  дерзкие  поездки  вдоль  линии  солдат, демонстрируя  личную  храбрость. Несколько  из   них  при  этом  были  ранены, и  двое, по  крайней  мере, позже  умерли,  включая  Ястреба, брата  вождя  брюле  Пятнистого  Хвоста. Также  смертельно  был  ранен  племянник  вождя  минниконжу  Хромого  Оленя. Однако  это  сражение  индейцы  в  основном  запомнили  за  два  необычайных   показа  смелости  и лихости.
Это  была  не  битва, которую   хотели  Сидящий  Бык  и    Безумный  Конь, но их  авторитет был  поставлен  под  сомнение  молодыми  людьми,  проигнорировавшими  их  политику  и  напавшими  на  солдат. Белые  тоже  бросили   вызов  вождям   хункпапа  и  оглала,     когда  на  рассвете бросили   тело  Много  Вшей  в  костер.   Белых  солдат  было  много,  и  они  находились  на  хорошей  позиции: лобовая  атака  была  бы  бесполезной, но  бездействие  еще  больше  подорвало  бы   авторитет  вождей. Тогда  Сидящий  Бык  продемонстрировал  то, за  что  его  выбрали  лидером  всех  северных  сиу.
Произошло  это  еще  до  восьми  часов  утра. Вместе  с  его  компаньонами – Белым  Быком, Победившим  Их  и  двумя  шайенами, чьи  имена  остались  в  безвестности – вождь  спустился  вниз   и    спокойно  поехал  в  сторону  солдат. Он   остановился  на  ровном  месте  в  нескольких  сотнях  ярдах  от  леса, где  укрылись  солдаты, спешился, достал  мешочек с  трубкой  и  курительными  принадлежности, и   приступил  к  размеренному  процессу  нарезания  табака  и  набивки  его  в  чашу  трубки   при  помощи  палочки.   Важно  было  делать  это  не  спеша. Когда  трубка  готова, дальнейшее  правильное  действие  заключается  в  том, чтобы   раскурить  ее  тлеющим  угольком, а  затем, медленно  читая  молитвы, предложить  трубку   Унчи, или  Бабушке-Земле, и  Тункашиле, или  Дедушке-Небу, и  четырем  сторонам  света. После  этого  трубку  полагается  пустить  по  кругу, и  каждый мужчина  должен  сделать  затяжку  или  две, пока   табак  в  чаше  не  прогорит  полностью.
Это  был  правильный  поступок. Никто  из  индейцев, куривших  с   Сидящим  Быком в  тот  день, не  упоминал, строго  ли  он  придерживался  правил  выкуривания  трубки,    но, по  словам  Белого  Быка, они  выкурили  ее  полностью, в  то  время  как  солдаты  стреляли  в  них  не  переставая. Сидящие  индейцы  слышали, как  пули  свистят  в  воздухе.  Пули  ударяли  в  землю   поблизости  от  них,  и  один  из  шайенов  был  ранен  в  плечо.    Откидной   затвор  винтовки  Спрингфилд  для  патрона 45/70  производит  громкий  звук – производимые ими  щелчки   нарастали  с  огромной  скоростью. Грохот  винтовочных  выстрелов  из  леса, должно  быть, был  ужасающим. Белый  Бык  вспоминал: «Наши  сердца  бились  быстро; и  мы  курили  так  быстро, как  только  могли».
Наступил  момент, когда Белый  Бык  обессилел  от  напряжения: он  закрыл  глаза и   склонил  голову  к  коленям, ожидая  неизбежного. Наконец, чаша  была  выкурена. Сидящий  Бык  спокойно  вычистил  ее  своей  палочкой, выбросил пепел, положил  трубку  обратно  в  сумку,  затем  встал  и    неспешно  поднялся  на  обрыв, уйдя  из  зоны  обстрела.
После  этого  Сидящий  Бык  захотел  прекратить  бой: один  человек  уже  умер, другие  были  ранены. Однако  теперь   Безумный  Конь  выразил  желание  показать,  за  что  он  был  избран  вождем  северных  сиу. Снова   в  компаньоны  был  призван  Белый  Бык, и  эти  двое  начали  еще  одну  дерзкую  поездку:   они  ездили  по  кругу  на  своих  лошадях  в  смертельной  гонке, - сближаясь  с  линией  солдат  и    удаляясь  от  нее,   в  то  время  как  гул  от  винтовок  неотступно  следовал  за  ними  по   полю. Белый  Бык, - а  он  был  близким  другом   Безумного  Коня, - вспоминал, что   его  лицо, как  обычно, было   раскрашено  белыми  пятнами, а  волосы  распущены; что   он  был  одет  в  рубашку    и  леггинсы  из  оленьей  кожи, но,  ни  одного  пера  на  нем  не  было; и  что  из  оружия  он  имел  только  копье.
Такие  поездки   преследовали  совершенно  определенную  цель: вынудить  противника   опустошить  его  оружие. Это  был  показ  смелости, мужества  и  безразличия  к  опасности. Солдаты  располагались  изогнутой  линией,  протяженностью  в    полмили   или  больше, и   были   защищены  деревьями, которые  окаймляли  извилистый   ручей  с  мутной  водой, который вытекал  из  реки  Йеллоустон  и, обогнув дугу, снова  впадал  в  нее.  Безумный   Конь   впереди  и  Белый  Бык  за  ним   въехали  в  пределы  двухсот  ярдов  от  линии  солдат, и  когда  они   мчались, по  ним    было  произведено,  вероятно,  не  менее  ста  выстрелов.  Позже   солдат из  стрелявшей  цепи  рассказал, что «один  молодой  человек    раз  двадцать  медленно  проехал  туда-сюда, каждый  раз  показывая  солдатам  язык  и  насмешливые  жесты». Белый  Бык  думал, что  по  ним  было  сделано  не  менее  сотни  выстрелов, но  белый  свидетель   вспоминал: «Наверное, в  него  стреляли  тысячу   раз, но  он   не  получил  ни  одной  царапины».   По  словам  Белого  Быка,   когда  они  оказались  на  дальнем  конце е  прогона,  Безумный  Конь  захотел  еще  раз  проехаться  близко   к  солдатам, но   те  теперь  встретили  их  дружным  залпом,  и несколько  пуль  сразили  наповал   скакуна  Безумного  Коня.    Однако   сам  вождь  не  пострадал, вскочил  и   среди  свистящих  мимо  него  пуль   добежал  до  индейской  линии. Белый  Бык  тоже  успешно  вернулся  назад, -  запыхавшийся, но, как  и   Безумный  Конь, совершенно  невредимый.
После  этого  бой  у  Арроу-Крик  завершился. Индейцы  ушли, забрав  с  собой  своих  раненых: от  пятнадцати  до  двадцати  человек. Когда  солдаты  вышли  из  леса,  то  насчитали  четырнадцать  мертвых  индейских  пони. Один  принадлежал   Безумному  Коню, еще  один  Пятнистому  Орлу, кто  был  легко  ранен  в  руку  в  этом  бою.  Позже, летом, Пятнистый  Орел  послал  сообщение  в  форт  Салли, где  весной  у  него  состоялся  разговор  с  генералом  Стэнли: теперь  он  просил   переводчика  передать  белым, что  он  «будет  сражаться  с  ними   везде, где  их  встретит».
Фрэнк  Груар  ничего  не  написал  об  этом  столкновении  на   Йеллоустоне,  хотя  он  должен  был  присутствовать   там.  Однако  есть  у  него  описание  похожего  события, которое  произошло  в  следующем  году, когда   руководство   Северной  Тихоокеанской  Железной  Дороги  предприняло  вторую  попытку  исследовать  предполагаемый  маршрут  вдоль  реки. Один  из  офицеров  партии, - но не  старший  офицер, - был  известен  индейцам  под  именем Пехин Ганска, которое  часто  сокращали  до Пахаски, или  Длинные  Волосы.  Этот  человек  с  золотыми  кудрями  был  известен  южным  шайенам  за  утреннюю  атаку  их  спящего  селения  на  реке  Уошита  в  ноябре  1868  года, когда  погибло  много  их  людей.
 Подполковник   Джордж  Армстронг  Кастер   прославился  за  его  кавалерийские   подвиги  во  время  гражданской  войны  и   был  известным   мастером  самопиара. В  1873  году  он  был  переведен  вместе  с  его  7  кавалерийским  полком  в  форт  Авраам  Линкольн, и  вместе  с  ним  в  верховья  Миссури  перекочевала  его  репутация  убийцы, которая  вскоре  стала  широко известна  среди  северных  племен.  Когда  4  августа  1873  года  индейцы  готовились  к  встрече  солдат, Груар, наблюдавший  за  окрестностями  со  склона  холма, услышал  живой  звук  мелодии, издаваемой  армейским  оркестром. Позже  он  неоднократно  слышал  это: «Гарри  Оуэн» - полковой  марш  7-й  кавалерии  Кастера.
«Это  был  первый  бой  между  индейцами  и  войсками, который  произошел  на  моих  глазах», - позже  сказал  Груар  своему  биографу. Он   сообщил, что   он  не  принимал  непосредственного  участия  в  бою, оставаясь  в  роли  наблюдателя,  но  всё  равно попал  в  беду, когда  спустился  к  реке  и  опустился  на  колени, чтобы  попить  воды. От   внезапно  раздавшегося  характерного звука  конской  сбруи   он  вскинул  голову   и  увидел, что  кавалерия  едет  прямо  на  него  с  другой  стороны  реки.  Мул  Груара  сбежал, и  когда   началась   стрельба, он  побежал, что  есть  сил, и скрылся  в  зарослях  леса. Он  там оставался, пока  стрельба  не  прекратилась.
Но  не  Кастер  с  его  солдатами   больше  всего  угрожали  Груару  в  середине  августа  1873  года, а   несколько  лет  назад  спасший  его вождь  Сидящий Бык, который  теперь  считал, что  Груар  его  предал. Весной  того  года  Груар  и  Сидящий  Бык   серьезно  поссорились, - настолько  серьезно, что, по  словам  Груара: «… дело  обстояло  так, что  или  Сидящий  Бык  должен  был  убить  меня, или  я  должен  был  убить  его».  Об  этой  ссоре знали  все  северные  сиу, но причину  ее, - как  и  всё, что  связано  с  Груаром, -  точно  определить сложно. Проблемы  начались, когда  торговец  в  форте  Пек  попросил  Груара  выступить  посредником  в  его  торговле  с  группой  Сидящего  Быка. Примерно  в  то  же  время  Груар  согласился  сопроводить   солдат  Майлса  вверх  по  Милк-Ривер  для  ареста  группы  торговцев  виски, - так  называемых   метисов  Ред-Ривер, -  метисов   из  Канады, образовавших  собственное  племя,    которое  сиу  называли «слота». Эти  люди время  от  времени  сражались  против  сиу,  и  время  от  времени  продавали  им  виски,  оружие и  боеприпасы. Груар  привел  Сидящего  Быка  в  форт  Пек, чтобы  вождь  лично  отказал  торговцу, но  когда  пришло  время  возвращаться  в  лагерь, Груар  сказал  Сидящему  Быку, чтобы  он   ехал  один,  так  как  он  сам  собрался  ехать  на  север  воровать  лошадей. Об  экспедиции  Майлса,   Груар  ничего  ему  не  сказал.  Когда  Груар  вернулся  из  экспедиции,  у  него  были  три  лошади, принадлежавшие  метисам – плата  за  его  услуги  проводника – и   каждую  из  них  он  отдал, соответственно, Сидящему  Быку, его  матери  и  сестре, сказав  при  этом, что  он  украл  этих  лошадей  у  индейских  врагов. Но  через  десять  дней  какой-то   санти-сиу, кто  знал  правду, рассказал    Сидящему  Быку, что  произошло  на  самом  деле. Вождя  разозлила  не  просто ложь, а  то, что  Груар  повел  себя  предательски  по  отношению  к  нему, скрытно  от   него  согласившись  служить  «вашичу», - как   лакота  называли  белых. До  этого  случая  два   этих  человека  были, что  называется, - «не  разлей  вода».  Белые  чиновники, которые  летом  1872  года  посещали  форт Пек, отметили, что  рядом  с  вождем  «всегда  находится  житель  Сандвичевых  островов, которого  зовут Фрэнк, и  который, кажется,  имеет  большой  вес  на  индейских  советах  и  ненавидит  белых  больше  самих  индейцев».  Ложь  Груара  отравила  эти добрые  отношения. С  этого  момента, по  мнению  Груара, ему   лишь «оставалось   убить  самому, или  быть  убитым».
После  боя  с  Длинноволосым  на  Йеллоустоне, к  Груару  подошел  Маленький  Ястреб, дядя     Безумного   Коня.  Маленький  Ястреб,   который  близко  к  сердцу  воспринял  эту  проблему,    сказал Югате, что  он  может уйти  жить  в  группу  хункпатила, которую  возглавляет  его  племянник. В  тот  же  день  Груар   встретился  с  самим    Безумным   Конем.
В  биографии  Груара  вождь  так  описан: «Безумный  Конь  отличался  от  остальных. У  него  были  рыжеватые  волосы  и  очень  светлое  лицо. У  него  отсутствовали  высокие  скулы, как  это  было  у  остальных  индейцев, и  он  мало  разговаривал. Это  был  молодой  человек, который  казался  намного  моложе  своего  возраста. На  одной  стороне  его  лица  имелись   отметины  от  пороха».
Груар  принял  предложение  Маленького  Ястреба  и  получил   место  в  жилище   молодого   воина, который  только  что  женился  и  устраивал  собственное  хозяйство – друга  и  соратника  Безумного   Коня  в  течение  всей  его  жизни  по  имени Пёс.   Переехав  жить  в  жилище  Пса  в  конце  лета  1873  года, Груар  присоединился  к  одному  из  внутренних  жизненных  кругов  оглала.  Митакуйе оясин, как  любили  говорить  оглала: «Мы все  родственники», -  утверждение, которое  подразумевало  определенные  политические  и  личные  обязательства, что  сглаживало  внутренние  конфликты  среди  оглала, почти  низводя  их  до  банальных  семейных  ссор.   Круг, в  который  вступил  Груар, был  тийоспай  Пса, который  иногда  называли  Спина   с  Нагнетом (Канкахуран)  по  названию  неизлечимых  раздражений  или  ссадин, которые  седло  оставляло  на  спине  лошади. В  детстве  Пёс  и  его  братья  с  сестрами  ездили  на  такой  лошади, которая выделялась  своей  скоростью  и  выносливостью, несмотря  на  рану,  из-за  которой  эта  группа  получила  свое  название.    
Отца  Пса  знали  по  нескольким  именам:   Черный  Камень, Одинокий  или  Единственный Мужчина,  и  Ходящий  на  Свету.   У  него  было  много  детей  от  двух  жен, и, по  крайней  мере,  одна  из  них, а  возможно,  и  обе,  были  сестрами  Красного  Облака. В  начале  1840-х  годов, когда  Черный  Камень создал  свою  семью, он  был  вождем  Плохих  Лиц  вместе  с  Быстрым  Вихрем  и  Дымом,  дядей  Красного  Облака.  Позже  эта  группа  распалась. После  1868  года, когда  Красное  Облако   обосновался  в  агентстве, Пёс  и  Безумный   Конь  оставались  в  области  реки  Паудер.  Переехав  жить  к Псу, Груар не  просто  поменял  местожительство  и  получил   удобную  постель; он  согласился  разделить  участь  тех  северных  сиу, которые   упорно  отвергали  образ  жизни  белого  человека.
Оглала  - как  часть  сиу  - были  подвижным  социальным  организмом: люди,  родившиеся  в  одной  группе, могли    при  вступлении  в  брак  переходить  жить  в  другую   группы, таким  образом,  в  один  год  человек  мог   считать  себя  брюле,  а  на  следующий  год  он уже  был  оглала. Однако  в  период  с  1850  и  далее  у  оглала  образовался  небольшой    костяк   из  известных   лидеров: Красное  Облако, отец  и  сын  Человек  Боящийся Его  Лошадей,    Небольшая  Рана  и  Американский  Конь. Все  эти  перечисленные  люди были  дружественными  по  отношению  к  американцам  после  1868  года.    Среди  непримиримых  оглала  образовался  такой  же, почти  не  меняющийся,  небольшой  костяк  из  лидеров: Безумный   Конь, Большая  Дорога, Маленький  Ястреб, Пёс  и  Близнец.  Члены    двух  этих  фракций  очень  редко  переходили  на  другую  сторону.  Но  летом  1877  года  многие  сторонники  Безумного  Коня, по  причинам, которые  они    внятно  так  и  не  объяснили,  перешли  на  сторону  «вашичу»; и  почти  сразу  пожалели  об  этом. В  течение  шести  или  восьми  дней  после  убийства  Безумного  Коня, все  его  старые  друзья, за  одним  исключением,   отбросили  в  сторону  свои  сомнения. Если  бы  эти  люди  не  отвернулись  от  Безумного  Коня, то  он, вероятно, остался  бы  в  живых, или, по  крайней  мере, не  умер  так, как  он  умер: в  одиночестве, окруженный  толпой   конкурентов  и  врагов. То, что  сделал  Пёс, вообще  необъяснимо: как  член  группы  оглала  Красного  Облака  он  встал  на  сторону  Безумного  Коня  в  1868  году; летом  1877  года оставил  своего  лучшего  друга; а  затем, уже  после  смерти  вождя, присоединился  к  его  друзьям  и  сбежал  с  ними  в  Канаду. Такие  колебания  были   очень   редким  явлением  среди  оглала,  и   его  поведение  не поддается  никаким  объяснениям.
Фрэнк  Груар  был  глубоко  вовлечен  в  эти  события. Он   мало  чего  сказал  об  убийстве  вождя  и  никогда  не   давал  разъяснений  собственных  действиям  или   не  называл их   мотивы.  Возможно, какое-то  время  он  состоял  в  браке  с  женщиной  из  оглала, но  у  него  не  было  какой-то  особой  привязанности   к  кому-то  из  членов  племени. Однако  Груар вошел  в  орбиту  Безумного   Коня  глубже  и   на  более  длительный  период  времени, чем  любой  другой  не  индеец.
 Когда  Груар  присоединился  к  группе  хункпатила, Безумный   Конь  был  женат  на  Черной  Шали,  и  у  них  родилась  дочь, которую  они  назвали  Они  Боятся  Ее. Красное  Перо  сказал, что  этот  брак  был  заключен  «за  шесть  лет  до  того,  как  его  убили» - то  есть,   в  1871  году – и  что  девочка  умерла, «когда  ей  было  два  года». Груар, живший  в  то  время  в   доме  Пса, сообщил, что  ей  было  четыре  года  на  момент  смерти.  Так  или  иначе,  умерла  она, вероятно,  в  1873  и  1874  году. Безумный  Конь находился  в  набеге  против  кроу,  а  его  жена   с  ребенком  оставались  в  лагере, расположенном  между  Литтл-Бигхорном  и  Роузбадом.  Когда  Безумный  Конь  снова  присоединился  к  своей  группе  после  набега, она  уже  переместилась  на  семьдесят  миль  на  восток. Здесь-то  он  и  узнал, что  во  время  его  отсутствия, его дочь  заболела  и  умерла. В  то  время  внезапная  смерть  была  частым  явлением: индейские  дети  заболевали  какой-нибудь  лихорадкой  или  другой  болезнью  белого  человека – холера, оспа, корь,  свинка   и  так  далее.  Тело  Они  Боятся  Ее  было  обмыто  и  обернуто  традиционным  способом, а  затем  помещено  на  эшафот.
 Мужчины  и  женщины  в  таких  случаях  в  знак  траура  обрезали  коротко  свои  волосы, полосовали   ножами  свои  конечности  или  грудь, протыкали  свою  плоть  острыми  предметами,    отрубали  ножом  или  топором    фаланги  своих  пальцев, и  в  течение  нескольких дней – обычно  четырех – оглашали  окрестности   своим  плачем. Как  и  в  любой  другой  культуре, их  траур   был  явлением  как  спонтанным,  так  и  преднамеренным. Оглала  по  имени  Черный  Вапити  описал, как  он  скорбел  по  своему  двоюродному  брату, которого  убили  индейцы  кроу.   
Он  так  вспоминал: «Тяжелой  работой  было  плакать  весь  день. Вот  так  я  должен  был  плакать: хау, хау, мой  двоюродный  брат – он  думал   обо  мне  много,  а  я  много  о нём. Мне  совсем  не  хотелось  плакать, но  мне   пришлось  это  делать  на  протяжении  всего  дня».
Иногда  в  конце четырехдневного  траура   начиналась  долгая, длиной  в  год, церемония, которую  называли «сохранение   призрака».  В  то  время  как  тело  оставалось  там, где ему  и  положено  было  оставаться – на  эшафоте – клок  волос  мертвого  человека   носили  из  лагеря  в  лагерь. Эту  прядь  волос  называли  «белый  призрак» и  почти  что наделяли  ее  качествами  живого  человека. Прядь  носили  в  кожаной  сумке  или  помещали  в  отдельное  жилище; с  ней  разговаривали  и  на  нее  молились. В  конце  года  ее  хоронили  или, возможно, сжигали, а  живые  члены  семьи  раздавали  подарки  друзьям, родственникам  и  нуждающимся: одеяла, накидки,   украшенные  бисером  одеяния   и  даже  лошадей.  Место, где  было  оставлено  тело, не  избегали,  и  время  от  времени  посещали   их.  Траур  не  обязательно  мог  проходить  согласно  общепринятым  нормам, но  каждое  выражение  горя   начиналось  со  слез, когда люди  рыдали  громко  и  долго.  Корреспондент  газеты, который  в  1876  году   имел  возможность наблюдать  в  поле  за  скаутами-шошонами, описал  их   скорбь,  когда  мальчик, оставленный  присматривать  за  лошадьми, был  убит  во  время  внезапной  атаки: «Ночью  из  лагеря  снейков (шошоны) послышался  заунывный  плач. Они  скорбели  по  молодому  воину,  убитому  шайенами.  Я   никогда  не  слышал  ничего  похожего  на  размеренный  ритм  этого  причитания  -    дикого  и  мрачного, - который  индейцы  снейки  возносили  по  их  убитому  товарищу  до  восхода  солнца. Все  его  близкие  раскрасились  черной  краской. До  этого  я  был  убежден, что  индейцы  не  способны  плакать, но  теперь  хочу   сказать  моим  читателям, что   мой  опыт  в  то  утро  позволил  мне  осознать  мою  ошибку.
 То, что  мы  знаем  о  скорби  Безумного   Коня, исходит  от  Фрэнка  Груара, который  сообщил, что  возвратившись  с  военным  отрядом  из  набега, вождь    сразу  поехал  к   помосту  своей  дочери, который  находился  в  двух  днях  езды. Груар утверждал, что  Безумный  Конь  позвал  его  с  собой, и  он  согласился. Когда  они  прибыли  на  место, Груар  начал  ставить  палатку  и  разводить  костер, а  Безумный  Конь  взобрался  на  помост  к  телу  своей  дочери. Там  он скорбел    три  дня  и  три  ночи, не  слезая  на  землю, полностью  отказавшись  от  еды  и  питья.  Утром  четвертого  дня  он  разбудил  Груара  при  первых  проблесках  рассвета  и  сказал, что  всё  кончено  и  пора  уезжать. Траур успокоил  его – лицо    Безумного  Коня  оставалось  совершенно  бесстрастным  на   всём  обратном  пути.  Умершая  дочь  была  его  первым  ребенком, и    последним: больше   детей  у  него  не  было.
Весной  1875  года, когда   Фрэнк   Груар  направлялся  в  агентство  Красного  Облака,  переводчик  агентства,  двадцатилетний   Уильям  Гарнетт,  был  уволен  и  почти  сразу   восстановлен  на  службе   Джеймсом  Сэвиллом, который    с  трудом  контролировал    своенравных   и  непредсказуемых   индейцев.  Гарнетт  был  бесхитростным  молодым  человеком, что  часто  приносило  ему  проблемы;    но  при  этом  он  был   достаточно  сообразительным  для  того, что   успешно   решать  их. Горстка  штатных  сотрудников  агентства, включая Майка  Данна, Пэдди  Симмонса, возницы по  имени  Голландец  Джо, Гарри  Янг  и    некоторые  другие,   обычно  делили   стол  с  транзитными  гостями, такими, например,  как  представители  Бюро  по  делам  индейцев, ковбои, которые   периодически  появлялись  здесь  со  скотом  из  Техаса, предназначенного  индейцам, погонщиками   регулярного  этапа из  Шайена, почтальонами,  и  так  далее. Однажды  вечером  за  ужином  Билли  Гарнетт  рассказал  несколько  не  предназначенных  для  общей  аудитории  историй, которые  он  слышал  во  время  переводов  для  Сэвилла. Кто-то   из  присутствующих  передал  Сэвиллу   сказанное   им, и  тот  немедленно  уволил  Гарнетта.  Однако  Гарнетту  тяжело  было  смириться  со  своим  увольнением. Перед  отъездом  он  пообедал агентской  кашей, и  во  время  трапезы  упомянул  о  некоторых  вещах, который  собирался  рассказать  генералу  Джону   Смиту  по  прибытии  в  форт  Ларами.  Говядина  и  отходы  от нее  были  темой его  сообщений.
Самой  расходной  статьей  в  агентстве  Красного  Облака  был  ежемесячный  отпуск  более   одной  тысячи  копытных  животных  для   прокорма  индейцев. На  самом  деле, крупный  скотоводческий  бизнес  на  западе  зародился  на  поставках  мяса  армии  и  растущему  числу  агентств  на  территориях  (позже  штатах) Небраска, Вайоминг  и  обеих  Дакот.   Жизнь  дикого  техасского скота  заканчивалась  на  севере, куда  его  перегоняли, чтобы  кормить  солдат  и  индейцев.   Однако  кормились  от  этого  не  только  они  и  владельцы  ранчо, но  и  коррумпированные  чиновники, иногда  включая  самих  агентов, которые   набивали  свои  карманы   через  то, что  каждое  тощее  животное   в  их  отчетах  оказывалось  тысячефунтовым  кастрированным  бычком.  «Индейский  ринг»   не   только  торговал   контрактами  на   поставки  товаров;  агентства  также  являлись  политическими  отстойниками, где  можно  было  заработать  кучу  денег.
В  течение  нескольких  лет  после  его  назначения   энергичный  человек  мог  сколотить  состояние  и  затем  уйти  в  отставку. Кроме   снятия  сливок  со  всего, что  выдается  индейцам – от  кофе  с  беконом  до  одеял – агенты  обычно  нанимали  к  себе  служащими  членов  своих  семей: жен, сыновей, братьев  и  племянников.   Но  часто  в  центре  многих  скандалов  и  официальных  расследований  оказывалось  мясо.  В  этих  случаях  доход   в  карман  агенту  и  его  ближайшему  окружению   шел  не  только  с завышения  веса животных, но  и   с «мяса», которое, на  самом  деле, не  поставлялось  индейцам. Необходимое  количество  скота  указывалось    наугад,   в  соответствии  с  речевым   оборотом   «тыкать  пальцем  в  небо».  В  теории  индейцам  полагалось  мясо  из   расчета  на  каждого  человека, но   в  действительности  никто  точно  не  знал, сколько  человек  проживает   на  территории  агентства.  Один  газетный  писака  в  апреле  1875  года  утверждал, что     14200  индейцев  зависят   примерно  от  350    мясных  быков  или  коров,  выдаваемых     им  три  раза  в  месяц.  В  день  выдачи  пайков  в  агентстве Красного  Облака, индейцы,  в  основном  оглала, а  также  немного  арапахо  и  шайенов,  приходили  туда  из  их  лагерей, раскиданных  вдоль   и извилистого  русла  Уайт-Ривер. Каждые  десять  дней  в   начале  1870-х  годов  Бен  Тиббетс   распределял  около  350  животных,  которые    проходили  в  отчетах, как   забитые и  распределенные  среди  индейцев,  но   на  самом  деле  они  оставались  под  присмотром  гуртовщика.   Агент  не  убивал  животных,  оставляя  это  делать  самим  индейцам. В  день  выдачи  пайков  он  называл имена   глав  семей, а  затем  выпускал  одного  или  нескольких  бычков  из  загона, чтобы  индейцы  получили  возможность  убить  их  верхом  на   лошади, как  будто  они  убивают  бизонов. Это  было занимательное  зрелище. Художник  Смит  Декост через  несколько  лет   дал  характеристику  типичной  проблемы  с  мясным   скотом, когда  воин   на  обученной  бизоньей  лошади  ожидал, пока  бык    приблизится  к  месту, где  он   предполагал  его  прикончить: «…он  погнал  свою  лошадь, и  когда   почти  сблизился  с  животным, то  наклонился  вперед, держа  винтовку  в  своей  левой  руке  на   расстоянии  вытянутой  руки, а  дуло  у  него  оказалось  в  пределах  фута  или  двух  от  точки   за  ухом, куда  он  собирался  выстрелить. Он  сразил  животное  наповал.  После  увиденного  мне  то  и  дело   в  голову  лезли  мысли   насчет  того, что  могут  несколько  таких  человек  сотворить  с  отступающим  в  беспорядке   кавалерийском  отрядом».
Выдача  говядины  в  агентстве  Красного  Облака   превратилась  в   нескучное  действо  для  каждого  посетителя, и  все  они  возвращались  в  свои  лагеря  с  историями о  праздничной  атмосфере, драматической  бойне  и  энергичной  работе, проделанной  индейскими  женщинами  при  помощи  их  разделочных  ножей; о  детях  и  молодых  людях  с  кровью, стекающей  по  их  шеям,  когда  они  жевали  еще  дымящуюся  печень  или  почки; о  кишечнике,    небрежно  очищенным  от  их  травянистого  содержимого, поедаемого  всеми, - от   ребенка  до  самого  немощного  старика.  Но  при  этом  мало  кто    обращал  внимание  на   необычайную  расточительность. Гарнетт  сказал, что  он  сообщит  генералу  Смиту  о  мертвых  и  умирающих  животных, разбросанных  повсюду  после  каждого  дня  выдачи  пайков, когда «берутся  только  отборные  куски, а  всё  остальное  остается  гнить – слишком   много  выпускается  животных, и  индейцы  не  в  состоянии использовать  их  всех».
Такая  расточительность   служит  указанием  на  то, что мяса  было  намного    больше, чем  индейцев. Четырнадцать  тысяч  зарегистрированных  душ  на  самом  деле   было  не  так  уж  и  много, и   агент  мог  и  обязан  был  проводить   точный  подсчет  при  помощи  обычной  переписи, однако  Красное  Облако  отказывался  проводить  перепись, а  Сэвилл  боялся  ему  перечить. Гарнетт  заметил  во  время  обеда, что  не  только  завышенная  численность  индейцев и  потраченное  впустую  мясо  могут  заинтересовать  генерала  Смита. На  следующий  день Сэвилл  вызвал  Гарнетта, жестко  допросил его  и  сказал, что  выдача мяса  в  агентстве  не   входит  в  круг  обязанностей  генерала  Смита; и   затем  восстановил  его  в  должности  переводчика  с  повышением  зарплаты  с  сорока  до  пятидесяти  долларов  в  месяц.  Для  двадцатилетнего    метиса-переводчика  это  были  хорошие  деньги  в  то  время,  когда  рядовые  в  армии  получали всего  тринадцать  долларов  в  месяц.
Сиу  и  белые  общались  между  собой всегда  при  помощи  переводчика: ни  один  белый  не  знал  языка  лакота,    и  очень  мало  сиу  знали  горстку  слов  на  английском  языке. Первым  поколением  переводчиков  были  в  основном  белые  трапперы  и  торговцы, которые  прибыли  в  область  форта  Ларами  в  1820-х  и  1830-х  годах, женились  на  индейских  женщинах и  остались  воспитывать  с  ними  общих  детей. Все  эти  люди  владели  языком  лакота, но   уровень  этого  владения  был  невысоким, подходящим    лишь  для  общения  в  быту  и  во  время  торговли, но  не   подходящим  для  ведения  переговоров  во  время  заключения  договоров. Красное  Облако  являлся  не  единственным  вождем  сиу, кто  настаивал  на  том, что  он  не  давал  согласия  на  какой-либо  пункт, о  котором  позже  говорили  чиновники:  переводчик, якобы, ничего  ему  такого  не  говорил. В  1875  году  вождь   жаловался  репортеру  из  “New  York Gerald”, в  частности,  на  преподобного  Сэмюэла  Хинмана  и  на  Тодда Рэндалла, которых  пришлось  несколько  раз  поправлять  в  их  очень   вольных  переводах. Даже  Ник   Дженис, кто  женился  на  женщине-сиу  в  1849  году  и  прожил  у  них  до  своей  кончины  в  1902  году, иногда  обращался  за  помощью  к  своему  зятю  Билли   Гарнетту, когда   застревал   в  плотных  зарослях  языка  лакота.  Гарнетт  был  переводчиком  уже  второго  поколения, а  это  означало, что  язык  лакота  являлся   его   материнским  языком,  на  котором  он  разговаривал  с  детства. Он  бегло  говорил  по-английски,   однако  точно не  выяснено, когда  он  научился  читать  и  писать   на  этом   языке. В  1870-е  годы  он  вместо  подписи  на  бумагах  ставил  знак  X, но  в  1910-х  и  1920-х  годах   он  без  ошибок  описал  в  своих  записях  период  индейских  войн.
 Даже   сопровождение  обычных  дел  в  агентстве  Красного  Облака  могло  стать  проблематичным  для  переводчика. Красное  Облако  и  другие  вожди  всегда  были  чем-то  недовольны.  От  агента  зависело  всё: получение  необходимых  товаров, разрешение  охотиться  южнее  Платта, любое  изменение  в  объеме, типе  и  качестве  выдаваемых  пайков. Белый  человек, проживший  с  оглала  много  лет, однажды  заметил: «Индейцы  обладают  способностью  отнимать  время  у  человека, который  подставляет   им  свое  ухо,  чтобы  слушать».  В  агентствах  лакота  Красного  Облака  и  Пятнистого  Хвоста  были  и  другие  переводчики  второго  поколения, и  среди  них  три  человека  по  имени  Луи: младший  брат  Джона  Ричарда;  Луи  Шангро, сын  Жюля   Шангро  и  женщины-оглала,  родственницы  Красного  Облака;  и Луи  Бордо,  сын  Джеймса  Бордо  и   женщины-брюле, сестры   Быстрого  Медведя. Однако  ни  один  из  переводчиков  второго  поколения  с  языка  лакота  не  мог  сравниться с  беглостью, приобретенной  Гарнеттом  за  годы  его работы  переводчиком  для  индейцев  и  белых.   
По  сравнению  с  Фрэнком  Груаром, уроженцем  Сандвичевых  островов, который  только  казался  индейцем,  Билли  Гарнетт   выглядел  как  классический  индеец: высокие  скулы,  изящные    рот  и  подбородок. Но  одевался  он  на  белый  манер: в  обычный  рабочий  день  он  носил  ботинки,  а  не  мокасины; на  голове  была  фетровая  шляпа,   а  вокруг  шеи  был  обернут  цветной   платок;  далее  шла   рубашка, застегнутая  на  запястьях  и  под  шеей  на  ковбойский  манер, и  довершали   одеяние  брюки. В  1877  году, когда  ему  было  двадцать  два  года, его  сфотографировали  в  тот  момент, когда  он  сидел  рядом  со  своим  другом  и  время  от  времени  работодателем Батистом  Пурье:   волосы  у  Гарнетта   коротко  пострижены, аккуратно   разделены  пробором  и  зачесаны  назад;   одет  в костюм-тройку,   белую   рубашку  и  галстук. Пурье  запечатлен  одетым  в   жесткое   шерстяное   пальто  и  в  брюки  в  трубочку. Пурье был  крупнее, тяжелее  и  старше, носил   закрученные  усы  и  густые  вьющиеся  волосы. Он  выглядит так, как  будто собрался  идти  в  салун,  а   вид  Гарнетта  создает  впечатление,  что  он, как  будто  только  что  вышел  из  кабинета  адвоката. Увидев  Гарнетта  и  Груара    бок  о  бок, и  ничего  не  зная  о  них, чиновники, чтобы  узнать  о  том, что  думают  и  говорят  индейцы, обратились  бы  к   Груару, который  носил  одежду,  пошитую  из  оленьей  кожи, что  делало  его  похожим  на   жителя  равнин.
ЗОЛОТО  ОТ  КОРНЕЙ  ТРАВЫ  ВНИЗ.
Как  переводчик, Билли  Гарнетт  всегда   одним  из  первых  узнавал  о  том, что  хочет  правительство  в  Вашингтоне, и,  начиная  с  1874  года,  Вашингтон  хотел  заполучить  Блэк-Хиллс  в  Дакоте. Однако  на  пути  стояли  индейцы  сиу, которым  эти   холмы  принадлежали  по   праву  собственности  согласно  пунктам  договора  1868  года. Это  желание  было  обусловлено  случайностью. Немногие  белые  когда-либо  видели  холмы, а  некоторые  чиновники даже  не  знали  их  точное  местонахождение, считая, что  они  находятся  за  пределами  резервации,  где-то  в  Вайоминге. Однако  это  равнодушие  вмиг  испарилось,  когда  в  августе  газеты  запестрели  заголовками  об  обнаружении  там  золота. Золото  являлось  скрытой  целью  генерала Кастера, когда  летом  1874  года  он   возглавил экспедицию  из  восьмисот  человек  в  Блэк-Хиллс. Кастер  лишь  сказал, что  правительство  хочет  исследовать  местность  и  составить  ее  карту. Но  карта  нужна  была  не  Кастеру, а  генералу  Филиппу  Генри  Шеридану, командиру  дивизиона  Миссури, охватывающего  все  равнины  и   горы  на  западе. Вполне  вероятно, что   желание  Шеридана   получить  карту,   было   вызвано  официальным  отчетом   о  предыдущей  экспедиции  во  главе  с  лейтенантом  Уорреном, которая  подошла  к  границе  холмов  в  сентябре  1857  года.  Многочисленная  группа  охотников  на  бизонов  из  племени  хункпапа  во  главе  с  вождем  Медвежьи  Ребра   остановила   экспедицию  на  подходе  к  холмам,   и вождь строго  предупредил  белых, что   они  должны  повернуть  назад. Он  сказал Уоррену, что, по  его  мнению,  белые  собираются  строить  здесь  дорогу и  ищут  место  для  размещения  военного  поста, и  что  у  сиу  больше  нет  земли  для  продажи  им. Медвежьи  Ребра  так  и  сказал: «Эти  Черные  Холмы   только  наши». В  отчете  Уоррена, который  он  представил  в   том  же  году, он  подтвердил  подозрения,  исходившие  от  Медвежьих   Ребер: «Есть  много  неизбежных причин для  того, чтобы    начать  войну  с  дакотами,   и  не  откладывать  ее  надолго. Я  считаю, что  бесценными  плодами  проведенных  мною  исследований  является  открытие  правильных  путей  вторжения  в  их  страну  и   последующего  их  завоевания. Блэк-Хиллс – это   самое  важное  место  их  страны,  где  можно  нанести  удар  сразу  по  всем  титон-дакотам. Там  они    могут  собрать  свои  самые  большие  силы, и   там, я  думаю,  они  будут  сопротивляться».   
Затем  Уоррен  нарисовал   схему  военной  кампании  и  призвал  приложить  необходимые   усилия  для  того,  чтобы «индейцы  смирились,  ощутив  на  себе  всю  мощь  правительства».   Такая  кампания  в  первую  очередь  нуждалась  в  картах.
Блэк-Хиллс  были  так  названы  из-за  сосен, покрывавших  их  склоны.  На  взгляд  с  равнин  на  восток  холмы  выглядели, как  волнистая  черная  линия  на  горизонте, но  затем, при  приближении, они   начинали  представлять  собой труднопреодолимую  стену, настолько  крутую  и  обрывистую, что  вход  в   нее, располагавшийся  вдоль  ручья, текущего  на  восток, был  известен, как    Буффало-Гэп, или   Бизоний   Проход. Через  это  место  бизоны  поднимались зимовать  в  горы, и  тем  же  путем  весной  приходили  обратно. Согласно  перечням  зим, первым  лакота, увидевшим   Блэк-Хиллс, был  Стоящий  Бизон (Татанка Наджин), который  вернулся  из   похода  в  холмы  примерно  в  1775-76  годах,  и  принес  ветку  необычного  вида  сосны. В  последующие  десятилетия  сиу  продвигались   от  Миссури  через  равнины  к  холмам, вытесняя  кайова  на  юг, кроу  на  север  и   запад, и  шошонов  тоже  на  запад. Сиу  там  не  жили,  но  время  от  времени  приходили  туда, обычно  для  того, чтобы  нарубить   стройных  сосен, которые  идеально  подходили  для   шестов  их  жилищ.
 Район  холмов    представлял  собой  нечто  пугающее  и  отталкивающее. Там  слишком  часто  случались снежные  бури  или  ужасающие  ливни   с  молниями  и  грозами, которых  боялись  все  индейцы  равнин. Оглала  по  имени  Быстрый  Гром,  двоюродный  брат  Безумного   Коня, получил  имя  в  честь  этого  природного  явления. Он  рассказал  своим  детям  и  внукам, что  однажды,  когда  он  и  его  друг  охотились  в  холмах,   за  ними  погнался  бизон – возможно, непростой, а  волшебный  или  священный. В  тот  момент, когда  зверь  уже  собирался  их  затоптать,  появился   очень  маленький  человек с  длинными  волосами  и  отвел их  в  безопасное  место – что-то  вроде  пещеры, скрытой  в  скалах.    Быстрый  Гром  назвал  это  место  «прореха   духа»,  так  как  там  они  чувствовали  и  явственно  слышали,  как  стонет  сильный  ветер, который  вдыхал  и  выдыхал  через   прореху  в  скалах. Они  были  сильно  напуганы.  Маленький  человек  сказал  им, чтобы  они  спрятались: «Просто   протиснетесь  туда, но  дальше  не  идите». Друг  Быстрого  Грома  заплакал  от  страха, и  Быстрый  Гром  сказал  ему: «Не  бойся. Молись!».  Они  протиснулись  в  щель  и  были  спасены  от   магического  бизона. Позже,  после  того, как  они  вернулись  домой   и  рассказали  о  случившемся,   оглала  стали  считать  эту  расщелину, где  спрятались  Быстрый  Гром  с  его  другом  и  где  завывал  ветер,  местожительством   могущественных  духов.
Летом  1874  года один  из   скаутов-сиу  генерала  Кастера – янктонай  по  имени Гусь (Мага), которому  в  то  время  было  около  тридцати  лет  – рассказал  белым  о  похожей  пещере  духов, когда  экспедиция  направлялась  на  юго-запад,  к  Блэк-Хиллс.  Кастер  покинул  форт  Авраам  Линкольн  1  июля,   и  его   огромную  колонну   сопровождали  около  сорока  скаутов-арикара  во  главе  с   Окровавленным  Ножом  и  Медвежьим  Ушами, а  также  тридцать  санти  и  несколько  других  сиу, включая  Гуся.  Из  всех  семидесяти  пяти  индейских  скаутов  только  Гусь  раньше  бывал  в   Блэк-Хиллс. Кастер  имел  обыкновение  каждый  вечер  перед  отходом  ко  сну  собирать своих  офицером  и  старших  скаутов, чтобы  обсудить  маршрут  следующего  дня. Однажды  вечером,  в  начале  июня, он  расстелил  военную  карту,   которую  в  1859  году  нарисовал  капитан  Уильям  Рейнольдс, когда  он  проезжал  по  северной  окраине  холмов  на  пути  к  Йеллоустону. Поначалу  Гусь  не  понял, что  представляет  собой  эта  большая  бумага. Затем  Кастер  показал   обозначенные  на  ней  реки  Миссури  и  Харт, а  также  на  форт  Линкольн, который  они недавно  покинули. В  следующее  мгновение  Гусь   положил  карту  так, как  ему  было  удобно, и  через  переводчика  Луи  Агарда  начал  объяснять,   как  они  пришли  в  это  место  и куда  им  следует  идти на  следующий  день.   Он  указал  на  неправильное  обозначение  реки  Кэннонболл (Пушечное  Ядро), взял  карандаш, исправил  русло  реки  и  добавил  несколько  ее  притоков. Затем  он    обратил  свое  внимание   на  обозначение  реки  Слим-Бьюттс,   которая  согласно  карте  была  удалена  от  этого  места  на  50  миль,  недовольно  проворчал, что  это   ошибка  и  отодвинул  карту  в  сторону. Кастер  признал,  что  Гусь,  скорей  всего, прав.
«Эта  карта», - сказал  он, - «была  составлена  еще  до  того,  как  туда  кто-нибудь  проникал, и  люди  ничего  не  знали  о  ней (река  Кэннонболл), кроме  того, что  им  рассказали  индейцы.
Гусь  ответил: «Думаю, что  те  индейцы  были  белыми  индейцами. Ты  можешь  сделать  другую  карту, когда  будешь  идти  со  мной».
«Да, это  то, к  чему  мы  стремимся. Я  дам  тебе  эту  карту, если  хочешь», - сказал  Кастер.
В   один  из  дней  первых  десяти  дней  перехода  по  равнинам, Гусь  рассказал  Кастеру  историю, похожую  на историю, рассказанную  Быстрым  Громом  о  пещере духов  и  старике  с  длинной  белой  бородой – «без  начала  дней  и  конца  лет», то  есть, неопределенного  возраста – который  жил  в  пещере  и  иногда  выходил  из  нее.   Пещера  находилась на   возвышенности   севернее  Блэк-Хиллс, и  сиу  называли ее местом,    «где  корова  убила  человека», - отсыл  к  бизоньей  корове. По  его  словам, на  стенах  пещеры  нарисованы  священные  письмена  и  рисунки, и  люди  ходят  туда  молиться  и  приносить  жертвы. Иногда  северные  индейцы отправлялись  на  юг, чтобы  найти  оставленные   пожертвованные  предметы, чтобы  они  помогли  успешной  охоте.   Гусь  назвал  пещеру  словом  лакота – васун (вашун) – что  белые   поняли, как  «дыра  в  земле», или «пещера  духа».  Может  и  дыра, но  дыра  не  простая.
Около  полудня  11  июля  Гусь  указал на  возвышенность  на  расстоянии, а  затем   вёл  Кастера  и   группу  офицеров  со  скаутами  через  открытую  прерию  примерно  десять  миль, пока  они  не  достигли  склонов, покрытых  лесной  растительностью.   Несколько  присутствующих  скаутов – Окровавленный  Нож, Медвежьи  Уши, Холодная  Рука – бросались  от  одного  оврага  к  другому     в  поисках  пещеры, пока  Гусь  не  остановился  и, не  сказав  ни  слова,  направился  вниз  к  темному  углублению. Кастер  и  остальные   с  волнением    устремились  вверх, но   их  постигло  разочарование: то, что  они  увидели,  оказалось  не  пещерой, а  узкой  расщелиной, которая  уходила  внутрь  горы  на  несколько  сот  футов. На  стенах  расщелины  были  рисунки, а  среди  камней  валялись  многочисленные   небольшие   предметы: бусы, стрелы, наконечники  от  стрел, нож, золотое  кольцо  с  инициалами AL  и  многое  другое. Белых  в  рассказе  Гуся   заинтересовало  упоминание  о  рисунках  и  письменах. Возможно, они  ожидали  увидеть что-то  похожее  на  египетские  иероглифы, но  то,  что  они  нашли, оказалось   классической  индейской  наскальной  росписью.  Газетный  репортер   Уильям  Кертис   описал  то, что  они  увидели:   «Это  было  похоже  на  то,  как  если  бы  школьники  разрисовали  узорами  заднюю  стену  школьного  здания. Там  были  изображения  оленей, вапити  и  антилоп, медведей  и  волков, пони  и  собак.  Примерно  на  высоте  около  восьми  футов  над  землей, на  одной  из  стен  было  изображение  детской  ноги, углубленное  в  поверхности  скалы  на  полдюйма, и  настолько  совершенное, что    будто  оно  было  изваяно искусным  скульптором. Рядом  с  ногой  была  изображена  пара  рук   в  том  же   стиле. Там  были  и  другие своеобразные  изображения,  но  ничего  такого, что  можно  было  бы  отнести  к  чему-то  большему, чем  обычные  человеческие  навыки, там  не  было».
Кертис  не  был  одинок  в  своем  разочаровании. Другой  репортер, Джеймс  Пауэр   из “Sent   Paul Daily Pioneer”,  нашел  рисунки  «довольно   примитивными  по  дизайну  и  исполнению». Больше  всего  белых  заинтересовал  череп, найденный  неподалеку, в  котором  было  отверстие, похожее  на  пулевое. Хирурги  экспедиции, доктор Джон  Аллен  и  Джеймс  Уильямс, пришли  к  выводу, что  это  череп  белого  человека. Вслед  за  этим  последовали  неизбежные  дебаты  насчет  того, при  каких  обстоятельств  мог  погибнуть  этот  человек. Некоторые выдвинули  версию, что  это  мог  быть  поселенец  или  солдат, привезенный  сюда  индейцами и  замученный  до  смерти; другие  возразили  им, сказав,  что  индейцы  пытают  своих  жертв  через  сожжение.  Вскоре  они  перешли  на  остроты.
 Гусь  ничего  не  сказал. Он  считал, что  рисунки  и  надписи  на  стенах  пещеры  несут  в  себе  таинственную  и  могущественную  силу,  а  белые  только  пожали  плечами. «Он  несколько  минут  стоял  у  входа», - писал   Кертис, - «и,  молча,   наблюдал  за  ними, а  затем   повернулся  и  ушел, и  больше  не  подходил  к  этому  месту».
Все  члены  партии  набрали  сувениры  из  подношений, которые  оставили  индейцы, а  затем  побрели  вниз  по  склону  холма. Кастер  взял  остатки  кремневого  пистолета, деревянная  рукоять  которого  давно  сгнила. Он  отказался  от   своего  первоначального  намерения  посвятить  весь  день  исследованию  пещеры, и  решил  вместо  этого  продолжить  путь. Хотя, по  его  мнению, Гусь показал  себя  хорошо:  сначала  он  рассказал  им, где  находится  пещера, а  затем  привел  их  прямо  к  ней.
Гусь  разительно  отличался  от  остальных  скаутов: он  был  старше  них  и  давно  отделился  от  своего  народа. Ходили  слухи  о  каком-то  расколе  или  преступлении, совершенном  им, но  репортеры  не  смогли  выяснить  подробности.   Как  бы  там  ни  было, но  что-то  вынудило  Гуся  присоединиться  к  хункпапам  в  агентстве  Стэндинг-Рок  возле  форта  Йейтс.  Его  изгнание из   племени  делало  его  в  чём-то  похожим  на  Окровавленного  Ножа  и  Медвежьи  Уши, которые  в  разное  время  оставили  своих  людей  и  ушли  жить  к  их традиционным  врагам. Окровавленный  Нож, чьим  отцом  был  хункпапа,  с середине  1850-х  годов  жил  с  арикарами – народом  своей  матери – которых  обычно  называли «ри». Медвежьи  Уши, бежавший  от  несчастной  любви, присоединился  к  сиу  и  прожил  с  ними  семь  лет, прежде  чем  возвратиться  к   арикара. У  обоих  мужчин  имелась   веское  основание  для    мести  сиу: в  середине  июня, незадолго  до  того, как  экспедиция  Кастера  отправилась  в  Блэк-Хиллс, военный  отряд  сиу  из  Стэндинг-Рока  атаковал  деревню  арикара  в  Бертольде, в  верховье    Миссури, и  убил  пятерых  манданов  и  пятерых  арикара, включая  сына  Окровавленного  Ножа  и  брата  Медвежьих  Ушей.
Эти   последние  потери  наводили  на  мысль  о  глубине  враждебных  чувств,  которые  арикара  испытывали  к  сиу  в  целом: сиу  атаковали  их, начиная  с  1780-х  годов, пока   остатки  племени  не  оказались  ограничены  в  единственной  деревне  из  земляных  домов  на  Миссури. Арикара,  присоединившиеся  к  экспедиции  Кастера , искали  войну  и  месть: когда  26  июля  в  Блэк-Хиллс  были  обнаружены  следы  небольшой  группы  сиу, они  с  волнением  разделись  для  битвы, раскрасили  себя  и  своих  лошадей, и  начали  петь  свои  военные  песни.
«Генерал  Кастер  поймал  взгляд  Окровавленного   Ножа», - писал  Кертис, - «и  многозначительно    кивнул  головой».
Однако  одного  кивка  было  недостаточно. «В  действительности», - писал  Джеймс  Пауэр, - «их  было  очень  трудно  удержать  от  немедленного  нападения  на  деревню, и  они  всячески  выказывали  генералу  своре  недовольство. Тогда   Кастер  ответил  на  их  бормотание: «Не  смейте  стрелять, пока  сиу  сами  не  нападут  на  вас».
 Вскоре  клубы  дыма  выдали  расположение  лагеря  впереди, и  Кастер  послал  на  разведку  Окровавленного  Ножа  и  еще  двадцать  пять  арикара  с  четким  приказом  не  ввязываться  в  бой. Арикара  выполнили  его  приказ,  вернулись  с  сообщением  о  небольшом  лагере   из  пяти   жилищ,  и  терпеливо  ждали, пока  подойдет  Кастер  с  переводчиком  Луи  Агардом.
В  газетах  было  много  разговоров  о  том, что  экспедиция  Кастера  нарушит   договор  1868  года, и  это  приведет  к  войне.  Сообщения   неопределенно  указывали  на  то, что  тысячи  воинов  собрались  на   холмах в  ожидании  приказа  атаковать  их, и  все, кто   отправлялся   с  генералом, - как  солдаты, так  и  гражданские  лица, -  полагали, что  сражение  скорее  произойдет, чем  нет. Однако  Окровавленный  Нож  обнаружил  лишь  небольшую  группу  оглала  из  двадцати  семи  человек, которая   охотилась  и  рубила  шесты  в  Блэк-Хиллс , а  затем   поехала  в  сторону  агентства  Красного  Облака, которое  находилось  в  ста  милях  южнее. Они понятия  не  имели  о  том, что  солдаты  находились  рядом  с  ними.  Арис  Дональдсон   наблюдал  в  бинокль  сцену мирного  спокойствия, которую  позже  описал: «Должен  признаться, что  лагерь, за  которым  мы  наблюдали  в  бинокль, выглядел превосходно. Отбеленные, выделанные  оленьи  шкуры, которые  покрывали шесты   их  жилищ, были  такими  же  белыми, как  палатка  офицера  до  того,  как  ее  поверхность  соприкоснулась  с   бурей  или  солнечным  светом. Скво  сидели  на  земле  и  разрезали  мясо  оленя; другие  ели  или украшали  бисером  свои  мокасины;  повсюду  на  земле  лежали  молодые  индейцы,  наслаждавшиеся   свободой  и  солнцем, и  даже  собаки, лежавшие  в  тени  их  типи, выглядели  счастливыми».
Приближение  переводчика  Кастера  и  некоторых  скаутов  заставило  индейцев  бежать. Когда  Кастер прибыл  в  их  лагерь, там  оставался  только  Медленный  Бык:   «высокий  стройный  парень, с  резкими  чертами  лица  и  пронзительными  серыми  глазами».  Одной  из  двух  его  жен  была  дочь  Красного  Облака.  Кертис  и  остальные   решили, что  Медленный  Бык  очень  похож  на  политика  из  демократической  партии Дэна  Вурхиса.
Медленный  Бык  ничего  не  слышал  об  экспедиции.  После  церемонии трубки  Кастер  сказал, что  Великий  Отец  послал  его  не  сражаться, а  составить  карту  страны  сиу.  Тогда Медленный  Бык  предложил  свою  помощь  и  позвал  женщин  и  детей, которые осторожно   вышли  из  зарослей.   Одного  из  мужчин  он  послал  за  остальными  мужчинами, которые  были  на  охоте, и  вскоре  они  появились – Длинная  Рука, Длинный  Медведь, Молодой  Волк, и  вождь  этой  группы, Один  Удар,   кто  был  описан  Сэмюэлем  Берроузом, одним  из  репортеров,    как старик, похожий  на  нищего  в  его  «обветшалой  фетровой  шляпе,  бриджах  и  агентской  рубашке». Кертис  написал, что  ему  было  не  менее  семидесяти  лет. Вскоре  появились  другие  мужчины, и  все  собрались     на  разговор  с  Кастером  в  жилище  Медленного  Быка, где  дочь  Красного  Облака  подала  им  прохладную  родниковую  воду. «Это  была  неуклюжая  скво»,  - написал  о  ней  Берроуз, кто  позже  стал  министром,  - «с  широким  полным  лицом  и  прямым  носом, немного  крючковатым   внизу, длинными  черными  волосами, заплетенными  в    пару «хвостов», карими  глазами  и красивыми  рядами  зубов, которые  на  тот  момент  были  испачканы  жвачкой  из  сосновой  смолы».
Последовавший  за  этим  разговор  был  дружелюбным  и  взвешенным.    Всё  было, как  всегда, на  границе: Кастер  вторгся  на  землю  сиу, а  не  наоборот, и  он  пришел  с тысячей  человек, сотней  повозок, нарезной  пушкой (с  нарезным  каналом  ствола) и  тремя  Гатлингами, которые  являлись  примитивной  предтечей  пулемета, - неповоротливой, но  несущей  смерть  сразу   из  нескольких  стволов, которые   были  снабжены  поворотной  рукоятью. Через  переводчика  Кастер  сказал,  что  он  пришел  с  миром;   что хочет, чтобы  Медленный  Бык  и  остальные  присутствующие  сиу  стали  его  проводниками;  и   что  он   полагается  на  них.
Но   вежливый  тон  разговора  скрывал  подозрение  и  страх: сиу  опасались  нападения  скаутов-арикара,  а  белые опасались, что  индейцы  сбегут  и  ситуация  осложнится. Никто  из  белых  ничего  не  знал  об  этих  индейцах. Два  года  назад   «нищий» Один  Удар  и  Медленный  Бык  в  составе  делегации,  которую  возглавлял  Красное  Облако, ездили  в  Вашингтон, где  они  встречались  с  президентом Грантом  и были  сфотографированы  Александром  Гарднером. Более  того, Один  Удар, или  Один  Укол,  также  известный, как  Наносящий  Удар (ножом),  был  вождем  и  лидером,  пользовавшимся  авторитетом  в  обоих  агентствах  на  Уайт-Ривер  в  Небраске. 
В  перечнях  зим  Американского  Коня  и  Облачного  Щита   вероятный  дед  Одного  Удара  умер  около  1783  года, и  вполне  вероятно, что  его  отец   встретил  Льюиса  и  Кларка на  их  наземном  маршруте  в    1804  году. Если  предположение  Кертиса  о  его  возрасте   верно, то  родился  Один  Удар  до  1810  года. В  августе  1846  года  он  встретился  с  Фрэнсисом  Паркменом  возле  форта  Ларами,  которого   разозлил, когда   «неясно  и  бессвязно, как  ребенок, говорил  об  американской  победе    в  мексиканской  войне». Обычно  проницательный  и  сообразительный  Паркмен  на  этот  раз   не  внял  важному  сообщению: Один  Удар  прибыл  с  этой  новостью  с  тракта  Санта-Фе, пролегавшего  вдоль  реки  Арканзас  в  сотнях  миль  южнее, и  сообщил  об  итоге  первого  сражения  в  американо-мексиканской  войне  до  того,  как  об  этом  узнали  официальные  лица  в  форте  Ларами. Через  двадцать  лет, в  январе  1868  года, находясь  в  форте  Фил-Кирни, Один  Удар, который  теперь   являлся  общепризнанным  и  самостоятельным  вождем, обратился  к  белым  чиновникам  с  предложением  об  окончании  войны  на  Бозменском  тракте: «Пошлите  слово  Великому  Отцу, чтобы  он забрал  своих  воинов со  снега, и   тогда  он  угодит  нам. Сегодня  мы  разговариваем  с  вами  на   нашей  земле. Всемогущий    создал  эту  землю, и  он  сделал  это  для  нас. Посмотрите  вокруг  себя, посмотрите, как  он  наполнил  ее  дичью. Ваши  дома  на  востоке, и  у  вас  есть  мясной  скот. Зачем  тогда, вы  пришли  сюда, чтобы  беспокоить  нас. Если   вы  уйдете  в  ваши  дома  и  оставите  нас,  мы  будем  в  мире; но  если  вы  останетесь, мы  будем  сражаться. Мы  не  ходим  к  вам  домой, зачем  тогда  вы  приходите   к  нам?».
 Теперь, в  1874  году, в  Блэк-Хиллс,  Наносящий  Удар, полуобнаженный  старик – каким  его  видели  белые – одетый  в  рубашку  и  набедренную  повязку, прикладывал  все  усилия  для  того,  чтобы  успокоить  Кастера,   разговаривая  с  ним  в  том  стиле, в  котором  индейцы  часто  разговаривали  при  встрече  с  войсками:  «Если  ты   хочешь,   чтобы  я  сегодня  отправил  одного  из  моих  молодых  людей, то  я  могу  это  сделать – я  могу  показать   тебе  хороший  путь  вдоль     этого  ручья;  и  тогда  дальше   ты можешь пойти  сам.  Я  не  хочу  иметь  проблем  с  белым  человеком; я  никогда  не  был  его  противником. Когда  я  встречаю  такого   большого  вождя, как  ты, я  всегда  говорю  с  ним  откровенно. Сегодня  мои  дети  очень  испугались, потому  что  с  тобой  пришли  ри,  но  они  не  боятся  белых».
Позже, в  тот  же  день,  лидеры  оглала  приехали  в  лагерь  Кастера, где  им  дали  сахар, кофе, бекон  и  галеты. Однако  в  середине  визита  Медленный  Бык   уехал  и  больше  не  вернулся. Кастер  высказал  пожелание, что  он  хочет, чтобы   кто-нибудь  из  оглала  пошли  с  ним  в    качестве  скаутов, и  заявил, что  пошлет  отделение  из  дюжины  солдат  обратно  в  их  лагерь, чтобы  они  его  охраняли. Однако  Один  Удар  и  Длинный  Медведь  встали  и  поехали  обратно  до  того,  как  отделение  солдат  было  готово  к   маршу. Кастер  немедленно  отправил  Гуся  и  одного из  санти, человека  по  имени  Красная  Птица,  с  приказом  догнать  и  вернуть  троих  оглала. Когда  они  их  догнали,  Красная  Птица  схватился  за  уздечку  лошади  Длинного  Медведя,  и  сказал  ему, что  он  должен  немедленно  вернуться  в  лагерь  Кастера.   Но   оглала   схватился  за  винтовку  санти  и  ответил:  «Я могу  умереть  хоть  сегодня, хоть  завтра».
У  них  началась  борьба  за  оружие: санти  свалился  и  спрыгнул  на  землю,  а  оглала  бросился  бежать.  Санти  успел  выстрелить  один  раз, прежде  чем  оглала  скрылся  за  деревьями.
Один  Удар  не  был  так  же  быстр, и  два  скаута  силой  возвратили  его  в  лагерь  солдат    к  теперь  не  на  шутку  разозлившемуся    Кастеру.   Он   назвал  вождя  лжецом,  потому  что, пока  он  и  его  люди  тут  ели  галеты  и  пили  с  ним  кофе, остальные  оглала  быстро  свернули  лагерь  и  исчезли в  неизвестном  направлении. Теперь  все  притязания  на  мир  были  оставлены, и  Окровавленный   Нож  во  главе  с  остальными  скаутами  был  послан  разыскать  бегущих  индейцев. Через  пять  часов  они  вернулись:   стонущие  и  мрачные  от  гнева  и  разочарования, без  людей  и  скальпов.
 Берроуз   так  вспоминал  о  происшествии:  «На  следующий  день  наши  скауты  во  время  охоты  нашли  седло, одеяло  и  снаряжение  индейца, в  которого  стрелял  наш  санти.  Ясно  было, что  он   сбросил  это, чтобы  облегчить  своего  пони. Седло  и  одеяло  были  залиты  кровью. Пуля, вероятно,   ударила  ему  в  бедро  и  скользнула  по  поверхности  седла, нанеся  ему  лишь  поверхностную   рану». 
Возможно, так  и  было, но, скорей  всего, нет. Тяжелая, свинцовая  и  тупоконечная     пуля  из  карабина  Спрингфилд  образца  1873  года, которыми   были  вооружены   скауты,  имела  такую  пробивную  силу, что  могла  оставить  рану  диаметром  с  кукурузный  початок.  Скорее  всего, Длинному  Медведю  повезло  выжить. Как  бы  там  ни  было, но  через  два  года  он  уже   действовал  как  скаут  для  армии  США.
 Оглала,  сбежавшие  от  Кастера,  спешно  продвигались  на  юг  к  агентствам   с  тревожными  новостями  об  их   встрече  с  армией  в  Блэк-Хиллс.  В   начале  августа  в  форт  Ларами пришли  сообщения  из  агентств  Красного  Облака  и  Пятнистого  Хвоста, что «многочисленные    индейцы,  прибывшие  с  севера, рассказали, что  Один  Удар  и  еще  несколько  человек  убиты  людьми  Кастера». Но  сообщения  были  неверными:   никто  не  был  убит, а  Один  Удар  оставался  в  плену  три  дня, действуя  как  проводник, а  затем  его  отпустили  на   все  четыре  стороны  по  приказу  Кастера. На  самом  деле, болезненными  были  не  потери  в  людях,  а  сам  факт проникновения  белых  в  Блэк-Хиллс. Белые, привыкшие  мерить  ценность  вещей  деньгами, не  могли  понять   отношения  сиу  к  Блэк-Хиллс. Лейтенант  Уоррен  был  прав  в  1857  году, когда  писал, что  сиу  будут  отчаянно  сражаться  за   обладание  Блэк-Хиллс.
Но  Кастера  перспектива   большого  сражения  с  индейцами  не  беспокоила. На  обратном  пути  через  равнины  в  форт  Авраам  Линкольн, когда  экспедиция  достигла  реки  Литтл-Миссури, скауты  обнаружили «заброшенный  лагерь  огромной   индейской  деревни», - как  описал  это  Лютер  Норт, кто  большую  часть  дней   поездки  находился  рядом  с  молодым  студентом  Йельского  университета  Джорджем  Бердом  Гриннеллом. Норт  один  или   два  раза  был  свидетелем   состязания  Кастера  и  Гриннелла  в  стрельбе.  «Не  думаю, что  ему  это очень  нравилось», - написал позже Норт. В  ночь, когда  они  достигли  Литтл-Миссури, небольшая  группа собралась  около  палатки  Кастера, и  Норт  сказал  остальным: «Пожалуй,  хорошо, что  индейцы  ушли  отсюда  перед  нашим  прибытием. Их  было  здесь  очень  много».
Кастер  пренебрежительно  отнесся  к   этим  словам. «Я  могу нанести  поражение  всем  индейцам  северо-запада  с  одним  седьмым  кавалерийским  полком», - так, по  словам  Норта, ответил  Кастер  на  его  замечание.   
Кастер  был  зол  и  раздражен  его  неудачной  встречей  с  сиу, и,  разумеется, утверждал, что  его  вины  в  этом  не  было: «Вероломство  индейцев  послужило  причиной  для   столкновения», - написал  он  в  своем  официальном  отчете. Экспедиция  продолжалась, и  продвижение  было  совсем  не  из  легких.  Позже   женщина  смешанных  кровей  Жозефина    Ваггонер  описала  то, что  ей  рассказал  Гусь  в  ее  молодости: «Путь  у  них  был  нелегким. Когда  я  говорила  с  Гусем  об  этом  переходе, он  сказал  мне, что   экспедиция  много  раз  останавливалась, чтобы  проложить  дорогу  через  узкие и  глубокие  ущелья,  канавы  и  речные  берега,  когда порой    приходилось    спускать  повозки  вниз   по  крутым  берегам, привязав   их  к  мулам  цепями. Скауты  постоянно  ездили  туда-сюда,   выискивая  наиболее  удобные  места   для  проезда  повозок. Гусь  бывал  там  раньше, и  он  знал, где  тропы  от  травуа  ведут  вглубь  холмов».
Какова  же   была   польза  от  всех  этих  усилий? Молодой  палеонтолог  Джордж  Гриннелл  искал  окаменелости, геолог Винчелл  искал  интересные  скальные  образования, инженер  и  топограф  Уильям  Ладлоу  составлял  карту, о  которой  часто  упоминал  Кастер, ботаник Арис  Дональдсон составлял  каталог  растений (насчитав  пятьдесят  два  вида  вдоль   ручья  Коулд-Спринг), репортеры   надеялись  на  сенсацию, и  все  вместе  они  охотились  на  дичь, которой  было  много.  Лишь  стремление  к  золоту – предмет  предположений  и  слухов  в  течение  многих  лет –  забронировало  этой  экспедиции  место  в  парке  Американской  истории.
«На  днях  я разговаривал  со  старым  шахтером  о  вероятности  нахождения  золота  здесь», - писал  Кертис  в   “Inter-Ocean”  в  конце  июля  того  же  года, - «и  он  считают, что  шансы  мизерные». 
Все  знали, что  есть  возможность  наличия  золота  в  Блэк-Хиллс:  все  ощущали  его  неуловимый  дух.   Говорили, что  Кастер  за  свой  счет  нанял  двух  шахтеров  в  экспедицию,   опытных  изыскателей  Горация   Росса  и  Уильяма  Маккея. «Этим   двоим мужчинам», - писал  Кертис, - «раньше   сопутствовало  везение, - каждый  раз,  стоило  им  только  коснуться  земли  носком  ноги».  Утром  2  августа  им  снова  повезло, когда  они   промывали  породу  на  предмет  обнаружения  золота  в  гравийном  русле    Френч-Крик. Гусь  был  всему  свидетелем. Он  видел  равнодушие  белых  к  таинственной  пещере  духов. Им  это  было  просто  скучно. Теперь  он  увидел  их  реакцию  на  обнаружение  золота – нескольких  желтых крупинок  на  дне  лотка   с  гравием  и  водой.
 Ваггонер  написала  с  его  слов: «В  один  очень  жаркий  день  солдаты  пошли  к  ручью, чтобы  охладиться. Гусь  сказал, что  он   купал  свою  лошадь, когда  солдаты  начали   кричать. Некоторые  из  них  побросали  свои  шляпы,  другие  смеялись  или  плакали, бегали  кругами,   передвигались  прыжками. Создался   самый большой  беспорядок, который  он  когда-либо  видел. Один  человек  держал  что-то  в  руке, и   как  только  он   показал  это  остальным, они   сошли  с  ума.   Прошло  еще  довольно  много времени, прежде  чем  Гусь  понял, что  они  нашли  золото».
Кертис   добавил  подробностей  этому  случаю: «Два  упорных   человека  пришли  в  лагерь, имея  при  себе  немного  желтого  песка, аккуратно  завернутого  в  лист  старой  бухгалтерской  книги.     Его  тщательно   изучили под  микроскопом, подвергли  всем  тестам,  которые  только  могло  предложить  воображение  полутора  тысяч  возбужденных   участников  кампании, и  он  выдержал  каждый. Его  промывали  кислотой, смешивали  с  ртутью, резали, жевали,  пробуя  на  вкус, пока  все  не  убедились  в  его  подлинности  и  не   разошлись  спать   с  мечтами  о  несметных  богатствах. На  рассвете  вокруг диггеров  снова  собралась  толпа, и  те  немногие, кто  не  видел показа предыдущего  дня – несколько  желтых  крупинок, прилипших  к  ртутному  шарику». 
Свидетели     разошлись  в  определении  стоимости  находки: некоторые  говорили, что  в  лотке  было золотого  песка   на  десять   центов,  другие, что  на  пятнадцать,  и  так  далее. Но  именно  Кертис  придумал  фразу, которая  охватила  всю  страну, когда  его  заметка   появилась  под  заголовком  из  одного  слова: «ЗОЛОТО!». В    “Inter-Ocean”    от  27  августа  он  написал: “От корней  травы  вниз  проходит   богатая  струя россыпи».
Адъютант, отправленный  генералом  Шериданом  в  эту  экспедицию, тоже  был  поражен  этой  фразой. Должно  быть, Кертис  услышал  ее  от Росса  с  Маккеем. В  субботу, 15  августа,  находясь  на  Беар-Бьютт,  майор  Джордж  Форсайт писал  генералу  Шеридану: « Два   наших  шахтера сказали  мне, что, по  их  мнению, когда  восточные  холмы  будут  должным  образом  исследованы, там  будет  обнаружено  изобилие  золота. Я  думаю, что  с  тех   самых  корней  травы    намыты   5  центов  на  лоток  в  нашем  лагере  около  пика  Харни».
В  США   были  тяжелые  времена. Паника  1873  года  вызвала  депрессию, которая  не  кончалась. «Золото от  корней  вниз»  - богатство,  которое  можно  было   легко  подобрать  как  монету  на  улице  -  было   решением  проблем  для  отчаявшихся  людей:  стало  ясно, к  чему  это  всё  приведет.  До  конца  года   изыскатели, спекулянты, мечтатели  и  просто  безработные тысячами  спешили  к  форту  Пирр,  находившийся  восточнее  Блэк-Хиллс, на  берегу  реки  Миссури; в  город   Сидни, штат  Небраска, располагавшийся  южнее  железнодорожной  линии  Юнион  Пасифик; и  в  город  Шайен, штат  Вайоминг, названный    авантюристами «магическим  городом», так  как  он  являлся  прямым  плацдармом – границей  цивилизованного  мира – перед   броском  к  новым   золотоносным  месторождениям.
Но   одно  недоразумение  стояло  на  пути  полномасштабной  золотой  лихорадки.  Договор, заключенный  в  1868  году  в  форте  Ларами, закреплял   навсегда  право  сиу  на  Блэк-Хиллс, и  всем  белым  был  закрыт  доступ   туда. В  течение  следующего  года  после  экспедиции  Кастера, военные  сначала  активно  пытались  перекрыть проход белым  к  холмам и  выгоняли  тех, кто  уже  проник туда. Но  затем  было  решено  пойти другим  путем:  покупка  холмов   у  сиу  или, в  противном  случае, изменение  пунктов  договора  1868  года,  и  получение  согласия  на  это  индейцев,  - неважно  каким  образом,  уговорами  или  силой.   В  мае  1875  года  Красное  Облако  и  Пятнистый  Хвост  отправились  в   Вашингтон, чтобы  выслушать  мнение  президента.  Газета   “Cheyenne  daily  Leader” в  предвкушении  старательского бума  сразу  после  того, как  холмы  будут  открыты  для   доступа  белых, ясно  написала:  «Если   решение  будет  принято  в  соответствии  с  предложением  президента, то  всё будет  хорошо. Они (старатели) получат  поддержку  хороших  индейцев, и  на  долгие  годы  вперед  те   будут  обеспечены  едой  и  одеждой. Но  нет   ничего  глупее  толерантности  в  отношении  красных  людей.  Они  могли  бы  всё  распродать  и  уйти  на  юг. Если   они  не  сделают  этого, то   ожидайте   бойких  и  кипучих  времен  с  индейцами.  Пусть   от  итога  встречи  все   испытают  оптимизм.  Индейцы  должны  принять  условия  президента».
«Мне   не  нравится  то, что   генерал   Кастер  и  все  его  люди  ступили  в  Блэк-Хиллс», - сказал  Красное  Облако  после  появления  первых  газетных  заголовков. Он  был  осторожным, вдумчивым  человеком.  Вторжение  в  Блэк-Хиллс  всю  осень  будоражило  его  разум. Он  не  любил  и  не  доверял  агенту  оглала  Сэвиллу, поэтому  он  лично  обратился  к  командиру  в  форте  Ларами, сказав  ему, что  он  хочет  посетить  Вашингтон, чтобы  поговорить  о  холмах. К  этому  времени  армия  уже  с  трудом  удерживала  белых  за  пределами  области, и  командир  одобрил  просьбу  Красного  Облака. Командиром  в  Ларами  на  тот  момент  был подполковник  Лютер  Брэдли, кто  через  три  года   будет  командовать  к  Кэмп-Робинсон, когда  там   убивали  Безумного  Коня.  Вашингтон,  выработав  собственную  повестку  дня  на  предстоящих  переговорах, ответил  приглашением.  Когда  Сэвилл  передавал  Красному  Облаку приглашение   из  Вашингтона, именно  Билли  Гарнетт   делал  перевод.
Красное  Облако,  который    понимал,  какая  опасность  грозит  его  народу,  сказал  Сэвиллу, что   хочет  поехать с  большой  группой  вождей, возможно, численностью  до  пятидесяти  человек, и   настаивал  на  включение   в  список   даже Черного  Близнеца (Праведный  Белоголовый Орел) и  Безумного  Коня. Генерал  Шеридан  в  Чикаго  никогда  не  слышал   этих  имен. Красное  Облако  отправил   курьеров  на  север, и  вскоре  Сэвилл  написал  в  Вашингтон, что  оба  вождя   пообещали  приехать, притом,  что  никто  из  них, как он  полагал,  никогда  не  был  в  агентстве  и  не  участвовал  в  советах  с  белыми.  Пришла  весна, но Безумный   Конь  и  Черный  Близнец  до  сих  пор  не  дали  никакого  ответа – ни  положительного,  ни  отрицательного – и  в  мае  делегация  отправилась  в  путь  без  них. С  вождями  поехал  большой  контингент  переводчиков. Это  были  не  только  люди, работавшие  непосредственно  на  агентов, такие, как Билли   Гарнетт, Леон  Палладей  и  Луи  Бордо, но  и  несколько  человек, которых  Красное  Облако  и  Пятнистый  Хвост  выбрали  сами  в  качестве  переводчиков:  Луи  Ричард, Ник  Дженис  и  Тодд  Рэндалл.
По  сути, проблема, стоявшая  перед  администрацией  президента  Гранта, была   до  боли  проста:  каким  образом, по  словам  самих  чиновников,  аннулировать  право  сиу на  Блэк-Хиллс  до  того, как  белые  шахтеры  затопят  золотоносную  область, нарушат  договор  и  начнут  общую  индейскую  войну. При  этом  у  правительства   была  мощная  политическая  оппозиция  в  лице  восточных  священнослужителей, «друзей индейцев»  и  бывших  аболиционистов (борцов  с  рабством), готовых  взяться  за  новое  дело: внимательное  изучение  деятельности  индейского  департамента.  Вначале  правительство  попыталось  купить  или  арендовать  холмы. Но   возник  вопрос: у  кого? Об   этом  никогда  особо  не  задумывались. Договор  1868  года  предоставлял  право  на  владение  холмами  «сиу», но   к  сиу  относились  и   северные  группы,  которые  никогда  не  подписывали  договор, никогда  не  жили  в  агентстве и  никогда  не  получали  правительственные  пайки  и  ежегодные  выплаты. Эти  северяне  настаивали  на  том, что  никто  другой  не  может  продать  их  право  владения  холмами. А   какая  должна  быть  цена  в  денежном  выражении? Все  индейцы  понимали, почему  белые  внезапно  захотели  купить  холмы – там   было  найдено  золото. Те сиу, которые  были  не  против  продажи, хотели   получить  за  холмы «много», даже  не  понимая,   каков  объем  «много»   в  этом  случае.
Однако   корень  всех  зол  крылся  в  двойственном отношении  Вашингтона  к   самой  природе  сделки  купли-продажи   или  аренды.  Собственник, если  он  действительно  является  собственником  или  владельцем, может  сказать «нет» или  попросить  цену,  которая  не  устроит  покупателя. И  вот  эту  свободу  выбора  правительство  не  собиралось  предоставлять   сиу. Грант  не  питал  сентиментальности  по  поводу  индейских  прав. Мало  того, он  вообще  не  признавал  никакого  права  сиу  на  владение  Блэк-Хиллс. Он  принял  решение, и   ясно  изложил  индейцам  свои  взгляды. Как  только  вожди  прибыли  в  Вашингтон, им  сообщили, что  правительство  хочет переместить  их  народ  на   Индейскую  территорию. Южные  шайены  уже  вынуждены  были  там  поселиться, и  сиу  понимали, что  это  будет  означать  для  них  полную  потерю  свободы  и  их  охотничьего  образа  жизни. Грант  лично  произнес  его  роковое «или  иначе», нависшее  над  предложением  правительства  купить  холмы. Он  сказал  26  мая  в  Белом  доме  индейцам, что  Вашингтон  не  обещал  их  кормить  вечно, и  если  индейцы  откажутся  продать  холмы, и  если  в  эту  область  хлынут  белые  золотоискатели   и  начнутся  боевые  действия, правительство  просто  прекратит  поставки  мясного  скота  в  агентства.    Грант  и  вожди  понимали,  что  для  индейцев это   неизбежно  означает  голод. В  его  словах  четко   проглядывала  угроза: продажа  холмов  или  голод.
В  заключение  Грант  сказал  им: «Я  хочу,  чтобы  вы подумали  о  том, что  я  сказал. Я  не  хочу, чтобы  вы  сегодня  дали  ответ. Я  хочу,  чтобы  вы  поговорили  между  собой. Это  всё, что  я  хотел  вам  сказать».
Но  индейцы   его  совсем  не  испугались. Вожди уперлись  и  даже  не  пожелали  обсуждать   продажу  Блэк-Хиллс  до  тех  пор, пока  не  поговорят  со  своими  людьми,  которые  остались дома. Вернулись  они  в  середине  июня. Тем  временем, Конгресс    образовал  комиссию  по  покупке   холмов  и   назначил   ответственным  за  ее  деятельность  сенатора  от  штата  Айова Уильяма  Аллисона. Для  законной  продажи  требовалось  согласие  трех  четвертей  мужчин-сиу, включая  северян. Надеясь  заключить  сделку  в  рамках  закона, комиссия  Аллисона  летом  1875  года     решила  послать  делегацию  с  приглашением  для  северных  индейцев  посетить  в  сентябре  большой  совет  на   Уайт-Ривер. Возглавляемая  вождем   по  имени   Молодой  Человек  Боящийся   Его  Лошадей, делегация, состоящая  примерно  из  семидесяти  пяти  мужчин  оглала  и  брюле   покинула  агентство  в  июле  и  направилась  по хорошо  утрамбованной  дороге  на  север,  к  ущелью  Буффало-Гэп,  а  затем  через  холмы    в  район  охотничьих  угодий  вдоль  рек  Паудер  и  Тан. С  делегацией  ехали  два  переводчика, которые, очевидно, должны  были   действовать   как  соглядатаи,  чтобы   после  возвращения  доложить  обо  всём  комиссии Эллисона. Одним  из  них  был   метис, сын  старого  Джона  Ричарда, Луи  Ричард, племянник  Красного  Облака.  С  ним  ехал  человек, плохо  знакомый  белым,  но  хорошо  знакомый  северным  индейцам – длинноволосый, темнокожий, говорящий  на  языке  сиу, по-прежнему  одетый  в  оленьи  кожи, только  что  прибывший  из  ниоткуда  уроженец  Сандвичевых  островов – Фрэнк  Груар.   Молодому  Человеку  Боящемуся   Его  Лошадей, Ричарду, Груару  и  остальным  членам  делегации    была  обещана  сотня  американских лошадей   за  их  работу.
МЫ  НЕ  ХОТИМ, ЧТОБЫ  ЗДЕСЬ  БЫЛИ  ЛЮБЫЕ  БЕЛЫЕ  ЛЮДИ.
В  районе  реки  Тан  Ричард  и  Груар   видели  большой  лагерь  индейцев, которым   военные   дали  взаимозаменяемые  названия: северные  индейцы, не  агентские  индейцы  и  враждебные  индейцы. Военные  думали, что  в  одном  месте  эти  индейцы  могут   собрать  не  более  пятисот  воинов. Но  более  точный   примерный  подсчет     сделали  Ричард  и  Груар  в  середине  лета  1875  года,   и  в  августе  они  сообщили, что   у  северных  индейцев  насчитывается  1900  жилищ  с  восемью  или  девятью  тысячами  человек  в  них  в  целом  и  двумя  тысячами  воинов.    Однако  такая  большая  деревня не  имела  стабильную  численность  своего  населения  хотя  бы  в  течение  двух  дней: некоторые  люди  проводили  по  несколько  недель  в  каким-нибудь  своем  излюбленном  месте; все  могли  сняться  с  лагеря  в  течение  дня  и  куда-нибудь  переместиться. 
Не  менее  половины  из  них  планировали  провести  зиму  в  агентстве.
Задача  Молодого  Человека     Боящегося Его  Лошадей   заключалась  в  том, чтобы  убедить  некоторых  из  них, - если  повезет, конечно, - следовать  с  ним  по  дороге, ведущей  в  агентство  Красного  Облака, где  комиссия  Аллисона  надеялась   убедить  трех  из  каждых  четверых взрослых  мужчин   согласиться  на  продажу  Блэк-Хиллс. Все  лидеры  северных  групп  находились  в  лагере  на  реке  Тан:   от  хункпапа  Сидящий Бык  и  Черная   Луна;  от  оглала  Безумный   Конь  и  Черный  Близнец, и  многие  другие. Они  собрались  вместе  для   ежегодного  танца  солнца, проводимого  во  время, когда  цветет  шалфей. Когда  прибыла  делегация  во  главе  с  Молодым  Человеком   Боящимся  Его  Лошадей, северные  индейцы  готовились  к  военной   экспедиции. Скорее  всего,  они  планировали  набег  на  ютов, которые  прошедшей  зимой  похитили  у  сиу  много  лошадей, или  на  кроу, которые  в  те  годы находились  под  постоянным  прессом  атак  со  стороны  сиу. Ни  один  год  не  проходил  без     военных отрядов   сиу, отправляющихся  в  середине  лета  в  набег  на  кроу.
В  качестве  подарков  члены  делегации    Молодого  Человека  Боящийся  Его  Лошадей  собиралась  предложить   полсотни  индейских  пони  и  табак – традиционный   показ  мирных  намерений.  Однако  они  нашли  северных  индейцев  в  дурном  расположении  духа; некоторые  из  них  возмутились  дерзким  приглашением  со  стороны   «вашичу»  и  хотели  прогнать   людей Молодого  Человека    Боящимся  Его Лошадей хорошенько  отхлестав  их или  того  хуже.
Спустя  годы  Груар  сказал  своему  биографу, что  он  сразу  отправился  в  жилище  Безумного   Коня, чтобы  сообщить  ему, что  белые  хотят  поговорить  с  ним  на  Уайт-Ривер. Вождь  коротко  ответил  ему: «Я не  хочу  идти». Затем  он  добавил, что  собирается  сражаться,  а  не  договор  заключать, но  при  этом  не  станет  препятствовать  тем, кто  хочет  пойти:  «…если  им  так  нравится, то  пусть  идут, я  не  будут  их  останавливать».   Затем  Груар  пошел  к  Сидящему  Быку, кто  уже  искал  его, так  как   сам  хотел  послушать  его.  Двое  мужчин  не  встречались  с  момента  их  прошлогодней  ссоры, и  теперь  Сидящий  Бык  снова  чувствовал  себя преданным  со  стороны  Груара,  так   тот  прибыл  с  сообщением  от  белых  солдат. Пока  Груар   разъезжал, Ваглула, отец  Безумного   Коня,  проехал  через  лагерь, разнося  новость  и  призывая  людей  прислушаться  к  тому, что  будут  говорить  гости.
На  следующий  день  собрался  большой  совет, чтобы  рассмотреть  просьбу  и  возможность    поездки  на  расстояние  в  триста  миль  на  юг  к  агентству  Красного  Облака.  Встречи  по  случаю  заключения  договора  всегда  сопровождались большим кормлением  за  счет  правительства  США, и  иногда  раздачей  подарков, но  теперь  северные  индейцы  не  испытывали  соблазна. По   словам   Груара, кто  оставил  единственный  подробной  отчет  о  дискуссии, не  менее  сотни  индейцев  высказали  свои   мнения.   Совет  сиу  при  обсуждении  важного  вопроса  должен  был  исключить  любую  случайность.  В  1857  году  все  сиу  уже  собирались  около  Беар-Бьютт, где  они  приняли  решение о  единой   политике  ведения  военных  действий  по  недопущению  белых  в  их  северные  охотничьи  угодья. Красное  Облако   всегда  стремился  следовать  в  русле  общей  политики  оглала. До  подписания  договора  1868  года  он  часто  встречался  в  совете  со   Стариком  Боящимся  Его  Лошадей, Черным  Близнецом, Одиноким  Рогом  и  другими,  чтобы  убедиться, что  они  готовы  прекратить  войну.  Советы  представляли  собой  важное  общественное  мероприятие, на  котором  каждый  лидер  имел   право  занять  свое  место  в  кругу, а  остальная  часть  племени  в  это  время  собиралась  вокруг, чтобы  слушать.
 До, собственно, начала  разговора, должна  была  проводиться   сложная  церемония  трубки.   Совместное  курение  отвечало  представлениям  о  гармонии, так  как   табак  представлял  собой  своего  рода  дар  или  жертву, и, предполагалось, что клубы  дыма, уходящие  вверх, несут  слова, сказанные  на  совете, духу, находящемуся  на  небе.   Чаша  трубки  обычно  имела  форму  перевернутой  заглавной  буквы   Т, и  она  была  вырезана  из  мягкого  красного  камня, добываемого  с  этой  целью  в  Миннесоте. Деревянное  основание, или  стержень    трубки,       был  длиной  до  трех  футов, и  обычно  его  делали  из  ствола  ясеня  с  выжженной  сердцевиной.  Почти  плоское  основание  часто  вырезали  в  виде  фигуры  черепахи  или  головы  бизона,  оленя, горного  барана  или вапити. Оно могло  быть  украшено  иглами  дикобраза, свисающими  конскими  волосами, кусочками  меха  и   перьями  совы, ястреба  или  орла.    
Тонким  деревянным  приспособлением  для  трамбовки  уплотнялось  содержимое  чаши  перед  тем,  как  его  зажечь  горячим  углем  от  костра. Трубки  были  одними  из  немногих  предметов, в  изготовлении  которых  у  сиу   участвовали  как  мужчины, так  и  женщины.   Резные  работы  выполняли  мужчины, а  декорированием  занимались  женщины. Каждый  шаг  в  подготовке  трубки  к  церемонии  курения  сопровождался  молитвами, содержащими просьбы   к  духу   о наставничестве,   сострадании и  решении  насущных  вопросов. Сначала  ствол  трубки  направляли  к  земле, то  есть, к  Бабушке-Земле, или  Унчи;  затем   во  все  четыре   стороны света;  и, напоследок,  к  небу,  то  есть, к  духу, находящемуся  наверху, или  Тункашиле.
Последний  шаг  в  подготовке  к  собранию  состоял  в  том, что  нужно  было  выкурить  содержимое  чаши, начиная  с  человека, отвечающего  за   подготовку церемонии, и  тот  затем  передавал  ее  следующему  человеку, и  так  далее. Когда  трубка обходила  весь  круг, ее  не  просто  отдавали  ответственному  человеку, а  отправляли  к  нему  обратно  по  кругу. Даже  сам  акт  затяжки  из  трубки   выполнялся  с  торжественностью  и  размеренностью. Жена  офицера, которая  стала  свидетельницей   церемонии  курения  трубки    в  феврале  1875  года  на  совете  оглала  в   Небраске,   нашла  участников  удивительно  привередливыми: «Кажется, они  не  брали  мундштук  в  рот, а  просто  подносили  его  к  губам, делали  своего  рода  поцелуй  и  выпускали  клубы  дыма».   Делались  две  или  три  затяжки, а  затем  трубку  передавали  дальше. Как  и  сама  затяжная  церемония, разговор, происходивший  вслед  за  ней, был  медленным  и  размеренным. Таким  образом, люди, которые были  молниеносными  в  сражении, на  совете  создавали  атмосферу   взвешенности  в  суждениях  и  сдержанности, тем  самым,   помогая  принятию   важных  решений  на  основе  консенсуса.
Вожди  позвали  Луи  Ричарда, чтобы  он  рассказал  о  цели  своего  приезда. Ричард пояснил, что  он  должен  донести  через  перевод  письма, которое  ему  дано,  желание  белых  в  покупке  Блэк-Хиллс.  Большая  Грудь  заговорил  первым, сразу  перейдя  к  сути  вопроса:  «Все  те, кто  поддерживает  продажу  своей  земли  от  своих  детей, на  здоровье,  попробуйте».
Сидящий  Бык  был  категорически  против сделки. Он  сказал: «Я  хочу,  чтобы  вы  пошли  и  сказали  Великому  Отцу, что  я  не  хочу  продавать  или  сдавать  в  аренду   правительству  любую  землю, даже  вот  столько», -  он  наклонился  и  поднял  на  всеобщее  обозрение  щепотку  пыли.
Затем  один  из  индейцев  в  толпе   резким  движением  выхватил  из  рук  Ричарда  письмо, которое  он  переводил,  и  бросил  его  в  костер.  Так  же  быстро, другой  индеец  вытащил письмо из  огня  и  сказал: «Не  спешите. Мы  хотим  рассмотреть   его.  Не  уничтожайте  его». Он  разгладил  письмо  и  отдал  его  Ричарду.  Может  кто-то  и  выступил  за  продажу  Блэк-Хиллс, но  об  этом  ничего  неизвестно. Маленький  Ястреб, который  часто  говорил   от  имени  своего  молчаливого  племянника  Безумного  Коня, присоединился  к  большинству, отказавшемуся  покинуть  охотничьи  угодья  вдоль  реки  Тан. Он  сказал: «Друзья  мои. Другие  племена  не  согласны, и  я  скажу  то  же  самое».
 Как  бы  там  ни  было, но   северные   индейцы  отказались  идти  на  юг  на  встречу  с  сенатором  Аллисоном.    Низкий  Бык, брат  Пса, объяснил  это  решение  тем, что «было  уже  поздно, и  они  должны  были   стрелять  для  типи», имея  в  виду, что   дело  происходило  летом,  и  бизоны  уже  скинули   весь  их  мех,  остававшийся  с  предыдущей  зимы, и  теперь  их  выдубленные   шкуры   должны  были  стать  идеальным  материалом  для  изготовления  покрышек  для  жилищ, что  являлось  ежегодной  задачей.   На  данный  момент  эта  задача  была  для  них  приоритетной. По  словам  Низкого  Быка,  совет  единогласно  решил, что «они  придут  в  агентство  следующей  весной».
Очевидно  то, что чувства  в  этом  вопросе, охватывали  весь  спектр: некоторые  индейцы   категорически  отказывались  от  переговоров  с  белыми;  в  то  время  как  другие  не  исключали  их  возможность, но  откладывали  это  на  неопределенное  время; а  были  и  такие, которые    готовы  были  вернуться  с  Молодым  Человеком  Боящимся  Его  Лошадей. В   течение   следующих  трех  дней  те,  кто  хотел уйти, перемещались  с  северного  берега  реки Тан  на  южный, чтобы  уйти  с  делегацией   в  агентство  на  Уайт-Ривер.  Груар  сказал, что  горячие  головы  из лагеря  Безумного   Коня  хотели  напасть  на  них, но  вождь  не  дал  им  этого  сделать.
 Он  объяснил  свое  решение  тем, что гостям, которые  въезжают  в  лагерь  с  миром, должна  предоставляться  еда, вода  и  возможность  выкурить  трубку. Безумный   Конь  сказал  следующее: «Друзья  мои, тем, кто  попытается  убить  этих  людей,   придется  сражаться  и  со  мной».
Инцидент  был  на  этом  исчерпан. В   августе  Молодой  Человек Боящийся Его  Лошадей   благополучно  привел  свою  делегацию    обратно   в  агентство.  Он  сообщил, что  некоторые  северные  индейцы  пообещали  прибыть  на  встречу  с  комиссарами, но,  сколько  их  будет  численно, и     какое  у  них  при  этом  будет  настроение, он  сказать  не  смог.  Ответ, который  доставили Боящийся  Молодой  Человек   и  переводчики  белым  чиновникам – не  только  членам  комиссии  Аллисона, но  и  новому  главнокомандующему  армии (с  марта)  департаментом  Платт  генералу  Круку – не   давал  надежды  на  быстрое  и  мирное  урегулирование  вопроса. Да  и  кто  смог  бы  обрести    хотя  бы дуновение  надежды  на  сделку  после   откровенного,  дерзкого  ответа   Сидящего  Быка, который  в  точности  был  процитирован  Луи  Ричардом?
Было  сказано  следующее: «Это  вы  Великий  Бог, который  создал  меня, или  это  Великий  Бог, создавший  меня,   прислал  вас? Если  он  попросит  меня  прийти  к  нему, я  пойду, но  большой  вождь  белых  людей  должен  сам  прийти  ко  мне. Я  не  пойду  в  резервацию. У  меня  нет  земли  для  продажи.  Нам  хватает  здесь  дичи. У  нас  достаточно  боеприпасов. Мы  не  хотим  любых  белых  людей  здесь».
 Суть  политики  северных  индейцев  в  отношении  белых  заключалась  в  том, чтобы  держаться  от  них  подальше. Они  сражались в  войне    Бозмена  за  то, чтобы  не   допустить  присутствие  белых  в  области  реки  Паудер,   не  подписали  договор  1868  года  в  форте  Ларами, никогда  не  жили  в  агентстве и  никогда  не  брали  правительственные  пайки  или  ежегодную  ренту. Их антипатия  к   белым  была   инстинктивной, и  являлась  почти  зеркальным  отображением  антипатии  белых  в  отношении  индейцев.  Ведущий  человек  среди  северных  индейцев  вождь  санс-ар к по  имени  Высокий  Медведь, родившийся  около  1840  года,  через   много  лет  попытался  объяснить  происхождение  и  природу  этой  враждебности.
Он  сказал  следующее:  «Когда  племя  впервые  смешалось  с  белыми, воины (имелись  в  виду  акичита  или  лагерная  полиция, также  называемая  солдатами) не   одобрили  это, потому  что  они  не  хотели  есть  пищу  белого  человека  и  не  хотели, чтобы  белый  человек  съел  всех  их  бизонов. Если  воины   находили  кого-нибудь, кто  идет  к  белому  человеку, они  убивали  его  и  его  лошадь. Они  боялись, что  запахи  кофе  и  бекона (посторонние  запахи)  напугают  бизонов,  и    те   будут  держаться   в   стороне.   Они  позволяли  белым  торговцам  приезжать   с  товарами, но  не  покупали  у  них   еду, от  которой  исходил   острый  запах. Они  не   хотели  брать  «вакпамни» (правительственные  пайки), и  не  хотели, чтобы  белые  люди  приходили к  ним.
Ничего   не   выдает   быстрее  что-либо  постороннее, чем  его  резкий  запах.  Это  одна  из  первых  вещей, которую  люди  ощущают  друг  в  друге.  Белых  женщин  в  основном  раздражал  и  даже  страшил  запах  индейцев. «Как  же  они ужасно  грязны», - писала Кэролайн  Фрей  Винн  домой  из  Сиднея, штат  Небраска, в  марте  1875  года. Винн  вместе  со  своим  мужем  Чарльзом,  военным  хирургом,  оказалась  в   Казармах  Сидней  на  железнодорожной  линии  Юнион  Пасифик. Индейцы, которые  охотились  южнее  реки  Платт, часто  на  определенное  время  располагались  лагерем  около  Сиднея  в  надежде  поторговать. Винн шарахалась  от  них, когда  сталкивалась  с  ними  на   улице.   При  одном  виде  индейцев  она  наполнялась  ужасом  – не  из-за  страха перед  изнасилованием  или  убийством,  а  просто  из-за  их  естества:     из-за  их  раскрашенных   лиц,  шкур  животных, в  которые  они  заворачивались, из-за  их  еды, их  слов, напоминавших  ей  хрюканья,  из-за   «их  отвратительны, маленьких  папусов (дети)» из-за  их  желания  прикоснуться  к  ней  ради  простого  любопытства. 
Она  писала  в  своем  письме:  «Неприятно  было, по  меньшей  мере, посмотреть  вверх  и  найти, что  твои  окна  потемнели  от «Ло»  и  его  братьев  с  их  женами  и   детьми – их  грязных, раскрашенных  лиц, плотно  прижимающихся  к  стеклу. Они – бедные, несчастные  творения. Для  них   было  бы  великой  милостью, чтобы  они  все  замерзли  до  смерти, как  многие  из  них  этой  зимой».
Сказанное   ею, находится  за  гранью добра  и  зла – это  какое-то  потрясающее  бездушие.   Но  это  и  удивительно  одновременно. Винн  была  образованной  и  добропорядочной  женщиной,  преданной  своей  семье, всегда  старалась  быть  в  курсе  всех  новостей  цивилизованного  мира, имея  подписку  на  “New York Tribune”  и  “Scribner's  Montly”, и  при  этом  еще  высказывала  претензии, что  в  этих  изданиях  «мало   чего  можно  почитать». Она  не  любила  город  Сидней – «нет  ничего, кроме  виски, порока  и   злобности» - и  остро  скучала  по  тихим  воскресным  дням  ее  молодости. «Я не  посещала  церковь  и  не  слышала  проповеди  с  тех  пор, как  уехала  из  дома», - писала  она  своему  брату. И  при  этом  она   позволила  себе   высказать  пожелание  на  бумаге  в  отношении  того, чтобы  все  индейцы   умерли,  сделав  это  в  артистичном  исполнении,  едва  ли  не  схватившись  за  голову.
«Это  самые  ужасные  на  вид  существа, которых  я  когда-либо  видела», - писала  она   далее.   Но  называть  индейцев  существами, - значит, отрицать  то, что  они  являются  людьми.  Она     описала  то,  с  чем  однажды  столкнулась  средь  бела   дня: «Чарли  и  я  увидели, как  шестеро  из  них  вышли  из  квартиры  капитана  Хоули. Я  остолбенела  от  смертельного  страха, что  они  все  захотят  пожать  друг  другу  руки, но  они  прошли  мимо. Один  из  них, Красная  Муха,  был  вождем. Он  кивнул  и    спросил: «Доктор, как  поживаете?».  Они – ужасно  нищие».
Вождь  оглала  Красная  Муха   обменялся  рукопожатием  с  президентом  Грантом  в  Вашингтоне  во  время  его  первой  поездки  с  Красным  Облаком  в  1870  году. Через  несколько  дней  после  случайной  встречи  с  Красной  Мухой, Чарли  Винн  встретил Два  Копья,  ведущего  мужчину группы Маленькой  Раны  из  Кат-офф  Оглала, известного  за  его  физическую  мощь. В  1872  году,   находясь    с группой  сиу-брюле,   участвовавшей  в  охоте  вместе  с  русским  князем  Алексеем, Два  Копья  по  просьбе  Пятнистого  Хвоста  навылет  пробил  стрелой  бизона. Великий   князь  забрал  эту  стрелу  в  качестве  сувенира. Кэролайн  Винн  не  знала  этих  вещей  о  вождях, которых  она  встретила  в  Сиднее.  Она  писала, что «вожди  выглядят  не  лучше  остальных», а  эти  остальные  были  противны, грязны  и   дурно  пахли.
Этот   запах  беспокоил  белых  больше  всего. Многие  находили   запах, исходивший  от  индейцев, сильным,  резким,   обволакивающим  и  зловонным.  Причину  этого  они  видели  в  том,  что  индейцы  не  пользовались  мылом  и  смазывали  свои  тела  животным  жиром. Ранние  путешественники  сообщали, что  для   смазывания  тел  индейцы  используют   внутренности  енотов  или  хорьков (скунсов). Лидия  Уотерс, которая  пересекла  равнины  в  1855  году, писала,  что индейцы «получают  максимальное  удовольствие, когда, лежа  на  солнце, растирают  на  себе эти  жирные  внутренности». Это  было  правдой: индейцы  действительно  использовали  жир  животных – медвежий, например – чтобы  их  волосы  блестели, а  другие  масла  и  жиры  применяли  при  лечении  царапин  и  сыпи, или  чтобы  спастись  от  укусов  насекомых, или  чтобы  отвратить  от  себя  магию. Сиу  верили,  что суслики, например, являются  опасными животными, которые  способны  выстреливать  своими  жесткими,  щетинистыми  усами  в  шею  человека, если  тот  подойдет   слишком  близко;  и  если  не  лечить  полученную  от  этого  рану, то  горло  начинало  хрипеть  и  выделять  мокроту. Лечение этого  заключалось  в  растирании  жира  мертвого  барсука   по  коже. Женщины  арапахо  обрабатывали  свои  волосы  вечерами  маслом, которое  получали  путем  растапливания  костного  мозга  возле  костра. Обработав  этим  способом  волосы, они  крепко  заплетали   их  перед  сном,  чтобы  утром,  когда  они  их  распустят,  те  были  волнистыми. Белые  женщины  не  понимали  этих  вещей  и  не  питали  к  этому  никакого  интереса. Фрэнсис  Роу, жена  офицера,  приехала  на  запад, полная  романтических  представлений  об  индейцах: она  думала, в  частности, что  все  они  являются  благородными  краснокожими  мужчинами, такими, например, как  сенека  Красная  Куртка, которого  однажды  видела  бабушка  Роу.  Но  романтика  улетучилась  очень  быстро.  «Индейцы», - писала  она  в  своем  письме  на  восток, - «являются   обыкновенными, разрисованными, грязными  и   вонючими  дикарями».
Считалось, что  лошади, собаки  и  бывалые  пограничники  могут  ощущать  запах  индейцев  на  расстоянии, при  их  приближении. Армейский  скаут  Батис  Пурье не  просто  верил  в  это, но  однажды     продемонстрировал. В  мае  1876  года,  во   время  разведки  для   кавалерийской  колонны, направлявшейся  на  север  в  область  реки  Паудер,  Пурье  сообщил  полковнику  Фредерику  Ван   Влиту, что  впереди  находятся  индейцы. Полковник  спросил,  как  он  это  узнал? Скаут  ответил: «Полковник, я  чувствую  их  запах». Чарльз  Сент-Джордж  Стэнли, который  присутствовал   в  экспедиции  в  качестве   художника  и  репортера  одного  из   печатных  изданий, позже  написал:  «Все  мы  постоянно  принюхивались,  и  однажды  пришли  к  выводу,  что  чем-то  пахнет. Это  мог  быть  мертвый  бизон  или  пара  грязных  носков  в    чьей-то  седельной  сумке, но  наш   проводник  сказал, что   это  индеец, и  что   никакой  запах  невозможно  спутать  с  запахом, исходящим  от  индейца. Ветер  дул  прямо  в  наши   лица, и  он  приносил  запах, который   одновременно  напоминал  запах  копченой  говядины, ондатры  и  хорька (скунса)». 
Через  три  мили  они  пересекли свежую  тропу, оставленную  группой  индейцев  примерно  из  пятнадцати  человек. Сент-Джордж  Стэнли написал  с  пренебрежением,  в  манере, типичной  для  того  времени, но  в  то  же  время   доходчиво: «Покажется  невероятным,    что  мы   учуяли        запах   пропитанных  дымом   существ  из  небольшой  партии, находившейся   на  расстоянии  в  три  мили  от  нас». Уильям  Хукер, погонщик  воловьих  упряжек  в  районе  форта  Ларами,  говорил, что погонщики  волов   ощущают     благоухание  индейского  лагеря  при  приближении  к  нему: «…дым с  запахом   прокопченной  кожи – только  так  я  могу  описать  это».   
Стэнли  и  Хукер   нашли  причину  запаха  в  дыме.  Помощник  генерала  Крука, лейтенант  Уильям Фило Кларк,   естествоиспытатель  по  призванию, попытался  определить компоненты  запаха: «Большинство  индейцев    выделяют  испарения, присущие  только  им,  сорт атмосферного  сияния,  совершенно  непохожий  на  то, что  исходит  от  негра, но тоже  сильное, хотя  и  менее противное, -  что  правительственный  мул  может  с  трепетом  учуять  с  большого  расстояния. Это  острый, затхлый  запах, похожий  на  запах  дыма  и  жира».
Другие  путешественники  дали   более  точное  определение, как  дым  от   очагов  в  типи, - настолько  плотный, что  он  использовался  для    дубления   кож, когда  шкуры  подвешивались  наверху   около   отверстия  для  выхода  дыма. Позже  белые    определили, что  именно  дым  в  типи   становится  причиной  слепоты, которой  часто  страдали  индейцы  в  старости. Также  всегда  присутствовал  запах   душистой  травы  и  полыни, который  использовался  для  дезинфекции   и  очищения. Некоторые  белые  считали,  что    в  компонент  индейского  запаха   входил  дым  от «кинниканника» - смеси  красной  ивы, ароматных  трав,  корней  и  крепкого   табака,  которую  набивали  в  индейские  курительные  трубки.
«Дым  источал   душистый  и  приятный  запах», - писал  капитан Хамфревиль, который   присутствовал  на  многих  совещаниях  с  индейцами  в  форте  Ларами  в  1868  году.
Он  писал в  своем  дневнике: «Индеец  и  всё  его  имущество  полностью  пропитаны  этим  запахом, который  долго  не  выветривается. Лошади, и  особенно  мулы, чье  обоняние  очень  острое, могут  учуять  этот  запах  индейца  с  большого  расстояния».
Белые  считали,    что  особенному  запаху, исходящему  от  индейца,  не  страшны  ни  расстояния, ни  время. Весной  1877  года, при  обстоятельствах, о  которых  будет  рассказано  позже, Безумный   Конь  лично  передал   гроссбух, содержащий    восемь  рисунков,          жизнедеятельному  молодому  репортеру  из  “Cheyenne  Ledger”   по  имени Джордж Валлихан, который  специально  для  этого  был  приглашен  в  его жилище  вместе  с  переводчиком  Билли  Гарнеттом. Эти  рисунки  были  иллюстрациями  военных  подвигов, имевших  место  в  карьере знаменитого  воина. Но  Валлихан   не  смог  утвердительно  сказать насчет  того, делал  ли  сам  Безумный   Конь  эти  изображения. В  течение  всей  его  продолжительной  жизни  Валлихан  не  расставался  с  этим  небольшим  гроссбухом, размером   восемь  на  три  с  половиной  дюйма. Через  сорок  лет  он  напечатал  краткий  отчет  о  подарке, когда  жил  в  Помоне,   Калифорния. Должно  быть, он   поднес  книгу  к  носу, чтобы   понюхать  ее, потому  что  в  конце  рассказа  он   отметил:  «Книга  по-прежнему   пахнет  тем  же  индейским  запахом,  как  тогда, когда  я  получал ее, и  не  поддается  окуриванию».   Подарочный  гроссбух  с  рисунками  Безумного   Коня  был  передан  в  дар    художественному  музею  Денвера  в  1987  году. В  сопроводительной   заметке   гроссбуха  входят  несколько  писем  внука  и  других  потомков  Валлихана, который  умер  в  1922  году. Во  время  Большой  войны  сиу, Валлихан  писал  для    “Cheyenne  Ledger” под  псевдонимом  «Рафферти». В  конце  книги  мы  вновь  встретимся  с  ним.  Никакой  запах  не  сохраняется  так  же  долго,  как запах  дыма. Поэтому, исходя  из  имеющихся  данных, можно  предположить, что  тот  дурной  запах, который  исходил  от  индейцев  в  былые  времена, был  запахом  дыма: от   курительных  трубок,  от  костров  в  типи  и  сажи,  а  также  от   кожаной  одежды, которая  по  несколько  дней   или  даже  недель  сушилась  над  дымом   от  костра.
Дело  тут  не  в  том,  что  пахло  сладким  или   прокисшим,  а  в   незнакомом   различии,  которое  отделяло  белых  от  индейцев.  Эта  разница  была  характерна  в  восприятии  обеих  сторон  в  отношении  друг  друга. Некоторым  сиу  при  первом  знакомстве  с  белыми   не  нравился  запах  бекона  или   кофе.  Десятилетний  Ота  Кте, - или  Много  Убивает, позже  получивший  христианское  имя  Лютер  в  индейской  школе  в  Карлайл, и  взявший  себе  имя  своего  отца во  взрослой  жизни, - сын  Стоящего  Медведя  из  брюле-сиу, с  трудом  мог  терпеть  запах, исходящий  от  крупного  рогатого  скота, впервые  пригнанного  в  агентство  Пятнистого  Хвоста.
Ота  Кте, или  Стоящий  Медведь,  вспоминал  в  своей  книге:   «Однажды  мы,   мальчики,  услышали, как  некоторые  мужчины  говорят  о  том,  чтобы  пойти  в  агентство. Они  сказали, что  правительство  отправило  индейцам  несколько  пятнистых  быков, как  индейцы  называли  коров,  потому  что  в  языке  сиу  не  было  слова  для  скота  белых  людей.  И  вот, мы  сели  на  наших  пони  и  поехали  с  некоторыми  мужчинами  в  агентство. Какой  же  ужасный  запах  встретил  нас! Нам  приходилось  зажимать  носы. Затем  я  спросил  отца,  откуда  такое  зловоние, которое  невозможно  вынести?  Он  ответил  мне, что  так  пахнут  пятнистые  быки. Затем  я  спросил  у  него,   неужели  нам  придется  есть  этих  ужасных  животных? Он  мне  ответил, что  белые  люди  их  едят. В  тот  момент  вокруг  нас  находилось  несколько  белых  людей, которые  были  все  лысыми, и  я  начал  задаваться  вопросом, а  не  из-за  того  ли  они  лысые, что  едят  мясо  этого   омерзительного  скота? Затем   мне  пришло  на  ум, что  канюки  тоже  лысые, и  что  они  питаются  падалью, и  мне  стало  жалко  белых  людей, которым  приходилось  питаться  этим».
Для  тех  северных  индейцев, которые  не  хотели  иметь  с  белыми  людьми  ничего  общего,  различия, возникавшие  на  подсознательном  уровне,  такие, как  запах, были  только  началом. Еще  более  отвратительным  и   раздражающим  было  обращение  белых  с   индейскими  женщинами. Белые  охотники  и  трапперы  в   начальные  годы  освоения  запада  часто  женились  на  индейских  женщинах, и  затем  оставались   у  индейцев,    заводили  детей, учились   языку, и  считались друзьями  и  родственниками  семей  их  жен. Пятнистый  Хвост  и  Красное  Облако имели  таких  родственников-белых, которые  были  женаты  на  их  сестрах, дочерях  или  племянницах. При  обсуждении  договоров  с  белыми  чиновниками,  вожди  всегда  настаивали  на  том, чтобы  к  белым  мужчинам  с  их  индейскими  женами  и  детьми,  относились, как  к  чистокровным  сиу. Но  многие  белые  мужчины избивали  или  оскорбляли  индейских  женщин,  эксплуатировали  в  сексуальном  плане  после  захвата  в  бою,  или  иногда  покупали  их  за  дешевые  безделушки  и  спиртные  напитки, а  потом отбрасывали  их  в  сторону,  как  ненужную вещь.  Такое  отношение  часто  приводило  к  проблемам. В  июне   1867  года, примерно   в  то  же  время, когда  фрахтовщик  и  управляющий  складом Джон  Брэтт  одолжил  свой  револьвер  Билли  Гарнетту  и  тот  смог  защитить  свою  мать, проснувшись  однажды  ночью, услышал,  как пьяный ранчеро  избивает  индейскую  девушку, которую  он  накануне  выменял  на  двух  пони.
Брэтт  вспоминал:  «Когда  я  утром  пошел  за  лошадью, то  столкнулся  с  несчастной  девушкой. Ее  лицо  распухло,  и  было  залито  кровью, и  один  глаз  заплыл  от  его  сильных    ударов».  Позже,  в  тот  же  день,  вернулись  родственники  этой  девушки, сожгли  одну  из  построек  ранчо  и  увезли  ее. Больше  она здесь  не  появлялась».
Белые   хроникеры  того   времени  с   явным  интересом  рассказывали  о  своем  влечении  к  индейским   женщинам. Пожилые  женщины   отвергались  с  ходу,  как «ведьмы»  или «старые  карги», но    о  многих   женщинах   помладше   говорилось,  как  о  привлекательных, неплохо    выглядящих или  хорошеньких  леди.
«Она  не  была непривлекательной  скво», - написал  репортер  Сэмюэл  Барроуз  о  дочери  Красного  Облака,  после  того, как  встретил  ее  в  Блэк-Хиллс. Белые  давали  оценку  индианкам, исходя  из  их  внешности  и  доступности. Женщины  шайенов   обычно  считались  неприступными, женщины-сиу  были  немного  доступней, хотя  репортер  из  “Chicago  Times”  Джон   Финерти  сообщил  в  1876  году, что «девушки  этой  расы  редко  уступают  соблазнителю». А  вот   женщины  кроу  и  арапахо,  судя  по  многочисленным  отчетам, представляли    собой богатое  поле  для  разработки. Это  был,  своего  рода,  зал  свободы. «Арапахо  не  стесняются   торговать  своими  женщинами», - писал  репортер  “Chicago Tribune”  в  1875  году, - «и  это  касается  практически  всего, от  щенков  до  одеял».  Лейтенант  Генри  Лэмли  писал   во  “Friday”: «Хорошо  известный  скаут  и   лидер  арапахо    был  сутенером  мерзкого  вида, чье  знание  английского  языка  помогало  ему  находить  работу  в   Кэмп-Робинсон  и  в  агентстве  Красного  Облака, где  арапахо  жили  с  оглала  до  осени  1877  года».
Фактически,   соглашения  о  продаже  женщин  были  сделками, в  которых  были  представлены  две  стороны – покупатели  и  продавцы. Даже  генерал  Шеридан, когда  он  еще  служил  в  звании  лейтенанта  на  Роуг-Ривер  в  1857  году, какое-то  время  жил  с  индейской   женщиной  по  имени  Фрэнсис, которая  научила  его  говорить  на  языке  чинук.




































































































































































































































































































































































































































 


Рецензии