Превыспренный глагол. Марк Тарловский

     В заключительной серии фильма «Место встречи изменить нельзя» Шарапов, проникнув инкогнито на блатную малину, садится за пианино и играет этюд Шопена — f moll №2, на что вор Промокашка заявляет: «Это и я так могу», — и требует от Шарапова «Мурку». Шопена, оказывается, Промокашка может, а вот «Мурку» — никак. Больно мудрёно.
     Недавно впервые попался на глаза совершенно удивительный поэтический текст:

ОДА НА ПОБЕДУ

Лениноравный маршал Сталин!
Се твой превыспренний глагол
Мы емлем в шелестах читален,
Во пчельной сутолоке школ,
Под сводами исповедален,
Сквозь волны, что колеблет мол…
Се — глас, в явлениях Вселенной
За грани сущего продленный.
 
Тобой поверженный тевтон
Уже не огнь, а слезы мещет,
Зане Берлин, срамной притон,
Возжен, чадящ и головещат,
Зане, в избыве от препон,
Тебе природа дланьми плещет.
О! сколь тьмократно гроздь ракет
Свой перлов благовест лиет!
 
За подвиг свой людской осанной
Ты зиждим присно и вовек,
О муж, пред коим змий попранный
Толиким ядом преистек,
Сколь несть и в скрыне злоуханной,
В отравном зелье ипотек!
Отсель бурлить престанут тигли,
Что чернокнижники воздвигли.
 
Се — на графленом чертеже
Мы зрим Кавказ, где бродят вины,
Где у Европы на меже
Гремят Азийские лавины:
Сих гор не минем мы, ниже
Не минет чадо пуповины;
Здесь ты, о Вождь, у скал нагих
Повит, как в яслях, в лоне их.
 
Восщелком певчим знаменитым
Прославлен цвет, вельми духмян;
Единой девы льнет к ланитам
Пиита, чувствием пиян;
А мы, влеченны, как магнитом,
Сладчайшим изо всех имян,
Что чтим, чрез метры и чрез прозу,
Как Хлою бард, как птаха розу?
 
О твердь, где, зрея, Вождь обрел
Орлину мощь в растворе крыши,
Где внял он трепет скифских стрел,
С Колхидой сливши дух ковылий,
Где с Промифеем сам горел
На поприще старинных былей,
Где сребрян Терека чекан
Виется, жребием взалкан!
 
В дни оны сын Виссарионов
Изыдет ведать Росску ширь,
Дворцову младость лампионов,
Трикраты стужену Сибирь,
Дым самодвижных фаетонов
И тяготу оковных гирь,
Дабы, восстав на колеснице,
Викторны громы сжать в деснице.
 
Рассудку не простреться льзя ль
На дней Октябревых перуны?
Забвенна ль вымпельна пищаль,
Разряжена в залог Коммуны?
Иль перст, браздивший, как скрижаль,
Брегов Царицыновых дюны?
Нет! Ленин рек, очьми грозя:
Где ступит Сталин, там стезя!
 
Кто вздул горнила для плавилен
Кто вздвиг в пласты ребро мотык,
Кем злак класится изобилен,
С кем стал гражданствовать мужик,
Пред кем, избавясь подзатылин,
Слиян с языками язык?
За плавный взлет твоих ступеней
Чти Сталинский, Отчизна, гений!
 
Что зрим на утре дней благих?
Ужели в нощи персть потопла?
Глянь в Апокалипсис, о мних:
Озорно чудище и обло!
Не зевы табельных шутих —
Фугасных кар отверсты сопла!
Но встрел геенну Сталин сам
В слезах, струимых по усам!
 
Три лета супостат шебаршил,
И се, близ пятого, издох
В те дни от почвы вешний пар шел,
И мир полол чертополох.
И нам возздравил тихий Маршал
В зачине лучшей из эпох.
У глав Кремля, в глуши Елатьмы
Вострубим всюду исполать мы.
 
Коль вопросить, завидна ль нам
Отживших доля поколений,
Что прочили Сионов храм
Иль были плотью римских теней,
Иль, зря в Полтаве Карлов срам,
Прещедрой наслаждались пеней, —
Салют Вождя у Кремлих стен
Всем лаврам будет предпочтен.
 
Нас не прельстит позднейшей датой
Веков грядущих сибарит,
Когда, свершений соглядатай,
Он все недуги истребит
И прошмыгнет звездой хвостатой
В поля заоблачных орбит!
Мы здесь ответствовали б тоже:
Жить, яко Сталин, нам дороже.
 
Итак, ликующи бразды
Вкрест, о прожекторы, нацельте,
Лобзайте Сталински следы
У Волжских круч и в Невской дельте,
Гласите, славя их труды,
О Чурчилле и Розевельте,
Да досягнет под Сахалин
Лучьми державный исполин!
 
В укор неутральным простофилям
Триумф союзничьих укреп.
Мы знаем: Сатану осилим,
Гниющ анафемский вертеп.
Да брызжет одописным штилем
Злачена стилоса расщеп! —
Понеже здесь — прости, Державин! —
Вся росность пращурских купавен.

* * *

     Автор оды Марк Тарловский, произведение датировано 1945 годом. Первая реакция — восхищение поистине высочайшим поэтическим мастерством, ведь подобный шедевр по уровню техники стихосложения явно не вписывается ни в эпоху советской поэзии, ни в её стандарты. Вторая — удивление, почему имя столь незаурядного автора не на слуху. Сразу возник интерес к творческой биографии Тарловского: что же поэт написал еще, кроме оды? Начал искать там и сям, и тотчас провалился в зловонную яму литературного компоста сталинских времен.
     Родился Тарловский в 1902 году в Елисаветграде. Сочинять стихи начал в детстве. Подростком вместе с семьей переехал в Одессу, соответсвенен и круг — Олеша, Катаев, Багрицкий. Первая книжечка его стихов «Иронический сад» (1928 г.) блеснула ярко и без всяких разрешений сразу же заняла свое место в жемчужном ожерелье русской поэзии. И тут же последовало глухое рычание критики — в стихах мало «пролетарскости». С пролетарскостью там и вправду была беда. Вторая книжечка «Бумеранг» (1931 г.) засвидетельствовала, что поэт легкомысленно проигнорировал требование перековаться. Совписячейка, раздраженно топоча ногами, настойчиво требовала от Тарловского «Мурку», а он упорно сбивался на Шопена. Словом, его поэтическая карьера как-то сразу не задалась. Вся жизнь поэта прошла в своего рода творческом узилище, достаточно сказать, что в течении долгого времени он состоял толмачом при совершенно фантастической персоне — акыне Джамбуле. Выполняя Ленинский завет «защитить инородцев от истинно русского держиморды», органы ОГПУ отыскали в далеких Туркестанских степях старого неграмотного пастуха, вдохновенное мычание которого велено было растолковывать по полёту птиц и помёту сусликов. В качестве литературного секретаря к акыну приставили выпускника МГУ, филолога, изследователя «Слова о полку Игореве» Тарловского. Покуда степной самородок, лёжа на мягкой кошме в номенклатурной войлочной юрте, пил прохладный кумыс и лениво дергал заскорузлым ногтем натянутую на палку туго скрученную сушёную баранью кишку, Тарловский фиксировал на бумаге гортанные вопли старца. Пастух оказался на редкость плодовитым. Песни «О батыре Ежове» и Сталинской Конституции лезли из него, как «микояновские» сосиски из только что построенного американцами под ключ автоматизированного мясокомбината. Не оставленные в стороне от важной задачи — в самые сжатые сроки взрастить туземно-пролетарские культуры-мультуры в щедро нарезанных «братских республиках», — маститые композиторы едва успевали перекладывать песни скотовода в партитуры для симфонических оркестров страны. За создание местного рабоче-крестьянского эпоса обласканный властью акын был удостоен Сталинской премии. Процесс шел синхронно на всей территории. Так в рамках форсированной украинизации бывших имперских губерний Малороссии и Новороссии добрые Лазари Кагановичи настойчиво объясняли русским, что теперь они — украинцы, учили гомоніти мовою (то есть специально коверкать русский язык), носить вышиванки и плясать гопака.
     Википедия глухо упоминает о близости Тарловского к поэтике Н.Гумилёва и тут же, одной строкой, говорит о том, что РАППовцы обвиняли его в шовинизме. С Гумилёвым, разстрелянным, как нетрудно догадаться, за «гумилёвщину», в целом понятно. А вот шовинизм вызвал недоумение: еврей и вдруг на тебе — великорусский шовинист! Однако варианты исключались, ведь в других, нерусских шовинизмах, в СССРе отродясь никого и никогда не обвиняли. Более того, все антирусские шовинизмы негласно поощрялись, а в отдельных случаях даже намеренно — как бы это поизящней выразиться — культивувалыся. В этом важнейшем вопросе товарищу Ленину вторил его лучший ученик и верный последователь товарищ Сталин: «Решительная борьба с пережитками великорусского шовинизма является первой очередной задачей нашей партии...» (ПСС, том 5, с. 194). Дело же, как оказалось, заключалось в следующем. Накануне Первого съезда советских писателей, долженствующего заменить пресловутую съезжую, куда  при «проклятом царизме» возили драть розгами конокрадов и бузотёров, многочисленной группе русскоязычных, как теперь принято говорить, литераторов поступила разнарядка — стахановскими темпами переводить эхолалию туземных мудрецов на язык Пушкина и Тютчева. Бедолаг собрали и в целях более глубокого погружения в материал для начала отправили на натуру в Сталинабад. Гостеприимные хозяева сразу же устроили между собой склоку, кто главней. Обнаружив, что попали в форменный зоосад, оскорбленные московиты возроптали, а некоторые даже позволили себе открыто критиковать задание партии и правительства, показавшееся им нелепым и унизительным. Однако их мгновенно одернули компетентные литературные органы во главе с Горьким. Тех, кто так и не осознал всей важности текущего момента, для пущей острастки обвинили в право-левацких загибах и репрессировали.
     Как и следовало ожидать, шовинистом оказался никакой не Тарловский, а природный русак Павел Васильев*. Видимо, досыта насладившись восточной экзотикой, он по пьяной лавочке немного пошумел вечером в ресторане, что дескать завтра же бросит все к чёрту — и в Кисловодск. Коллеги поэта не на шутку испугались. Подобный демарш грозил подвести под цугундер всю командированную московскую бригаду. Помимо прочего, Васильев с присущей ему политической близорукостью наивно полагал, что новоиспеченных литераторов, вышедших из феодального кишлака, следует облачить в национальные костюмы. Однако вчерашние декхане не желали ходить в халатах и тюбетейках. Словно в прекрасном сказочном сне, вдруг наяву очутившись в райском дворце многонациональной советской литературы на правах классиков, они тотчас возжаждали непорочных гурий и копчёного осетра у Арчибальд Арчибальдовича. В итоге по возвращении в Москву Васильева арестовали и в 1937 году, после долгих мытарств, разстреляли. Писательский гадник не только клубился и громко шипел, но и в порядке внутривидовой борьбы бодро постреливал из наганов в своих нерадивых членов.
     Так в постоянном изматывающем душу страхе проходили годы. Стихи Тарловского не печатали, приходилось перебиваться переводческой рутиной. Дар мастера оказался настолько феноменальным, что силою нерастраченного поэтического таланта переведенные им оригиналы нередко превращаются в бледные подобия перевода. Если поэт и писал что-то своё, то исключительно «в стол». Иногда приходилось браться за прозу. Так с перепугу он в письменном виде чуть-чуть «пожурил» своего старшего коллегу по цеху, Сергеева-Ценского. «Проза» попала на стол к упал-намоченному. К счастью, писатель уцелел.
     Наступил 1941-й, принесший Тарловскому новые страхования. Если его имя Марк было еще туда-сюда, то отчество — Ариевич-Вольфович — решительно никуда не годилось. Трудно представить, чего натерпелся он первой военной осенью, когда 15 октября в столице громили продуктовые магазины и спешно жгли партархивы, тевтон стоял в Химках и чем это всё кончится, было крайне неясно. Победи немцы — газовая печь Освенцима. Не победи — дымок утопающего в голубых елях московского крематория на территории Донского монастыря, куда из Бутовской «Коммунарки» привозили трупы свежеразстрелянных врагов народа. Ведь Вольфович это, считай, Вольфшанцевич — фашистский агент, засланный из волчьего логова Гитлера с секретным заданием: днём швырять песок в буксу пролетарской литературы, а ночью мигать фонариком, подавая сигналы немецким бомбардировщикам. В любую минуту в дверь могли постучать и тогда — «трикраты стужена Сибирь», и это еще в лучшем случае... Выручила эвакуация в Казахстан.
     «А как же тогда другой Вольф, с откровенно фашистской фамилией?» — недоуменно спросит читатель. Фокус состоял в том, что тот шел не по литературной, а по совершенно иной — оккультной линии, с иными кураторами. Ведь так до сих пор толком и не выяснено, кто в тамошней иерархии был главней — эстрадный колдун Мессинг, собиравший аншлаги в залах областных филармоний, или ведавший «сводами исповедален» шутейный патриарх товарищ Страгородский, разъезжавший по Москве на лакированном ЗИС-110, как некогда катался верхом на свинье его славный предтеча Никитка Зотов.
     Многолетний ежечасный страх изсушает душу Тарловского и стучит в висках тяжелой гипертонией. Больше так жить нельзя. С этим пора что-то делать. Но что? Бежать заграницу, как бежали Бажанов или Солоневич? К сожалению, пробираться ночью лесными тропами через пограничные кордоны, привязав к ботинкам кабаньи копыта, чтобы сбить со следу служебных собак, или дышать через стебель тростника, переплывая под водой реку, он не умеет. Значит нужно найти оберег! В советском народе существовало такое поверье — если над сердцем набить татуировку Ленина и Сталина, это спасёт от разстрела. Не посмеют же палачи стрелять в изображения вождей! Подобным образом залегшая на морском дне камбала принимает окраску рельефа. Ода Тарловского — это физиологическая реакция на состояние крайнего испуга, выраженная в стихотворной форме, когда мозг и все другие системы организма работают в запредельных режимах. Подобным образом в результате укуса осы кожа мгновенно выбрасывает специфические гормоны страха, запах которых служит сигналом для нападения уже целого роя. До какого ужаса нужно было довести культурного человека, чтобы он написал такое!
     Но и ода не дала чаемого успокоения. Напротив, она лишь вновь привлекла к автору недоверчивое внимание. Перелицевав наизнанку оду «Бог» Гавриила Романовича Державина, Тарловский, вероятно, и сам понял, что родил химеру, похожую на величественный русский лишь фонетически, примерно как идиш — на немецкий. Ода подозрительно напоминала некогда оскандалившееся «Хай дуфае Сруль на Пана», только теперь в каком-то чудовищном атеистическом изводе. Зря он послушал того, кто «мудрее всех зверей полевых» (Быт. 3:1). Всё дело портил адресат. Рептилия обманула. Как ни крути, на «яко бози» Отец Народов не тянул. Не смотря на весь поэтический блеск, злополучная «Ода победы» тут же затесалась в компанию к подлой товарке — «Песне о батыре Ежове», встав с ней в один унизительный ряд. Выдавленная наконец из Тарловского «Мурка», в порядке самокритики собственноручно наколотая стихотворцем на своей груди патефонной иглой и канцелярскими чернилами, оказалась затеей пустяшной, как приданое в Чеховской «Свадьбе» — до Тарловского дошел верный слух, что при исполнении приговоров стреляют не в грудь, а в затылок. Самое ужасное, что суд вершился в Союзе советских писателей. Лубянка лишь равнодушно ставила в деле последнюю, не подлежащую обжалованию свинцовую точку.
     Потянулся ряд голодных и мучительных послевоенных лет. Шпионаж в пользу англо-японских и уругвайских разведок, вредительство, головокружение от успехов, классовая слепота, политическая недальнозоркость, утрата пролетарской бдительности, буржуазный объективизм, кумовство и келейность, низкопоклонство, безродный космополитизм, мягкотелость, формализм и прочие сциллы и харибды инфернальной советской действительности со всех сторон разевали свои кровожадные пасти. Каждая грозила дыбой не менее страшной, чем только вчера вышедший из моды троцкизм. Тарловский тихонько окопался в Гослитиздате, но кто даст гарантию, что завтра покровительство редактора не объявят кумовством, а его переводы Беранже — низкопоклонством перед Западом?
     Пока безпечные американцы, на радостях демобилизовав всю свою армию, млели у радиоприемников от голоса Бинга Кросби и плясали под патефоны, Сталин задумал освободить американских трудящихся от гнёта помещиков и буржуев, приняв одним махом все Северо-Американские Соединённые Штаты в братский Союз Советских Социалистических Республик. На востоке страны и в Арктике формировались новые авиа-дивизии дальних бомбардировщиков, спешно создавалась американо-советская граница, к 1953 году предполагалась ее полная готовность к развязыванию конфликта, спровоцированного американской военщиной и ее сателлитами. Отрабатывался знакомый сценарий сентября 1939 года, с той лишь разницей, что теперь разсекалась не Польша, а Корейский полуостров. В декабре 1949 года практичный Мао Цзедун прибыл в Москву, чтобы в обмен на 50 миллионов неприхотливых китайских бойцов предложить вождю перенести столицу мирового пролетариата в Пекин. Сосо Бесович молча покуривал трубку и напряженно думал, когда ловчей перерезать горло своему желтолицему другу — прямо сейчас или чуть позже, когда победоносная Красная армия возьмёт Вашингтон.
     Как и накануне недавно минувшей войны, стальной звенящей пружиной разворачивалась новая Великая чистка. Словно по заказу, над страной Советов нависла зловещая тень сионистского заговора, инспирированного американской еврейско-националистической организацией «Джойнт». Не успели доблестные органы отрубить ее гнусные щупальца, как вскрылось новое вредительство, теперь уже врачей-отравителей. В прозрачном воздухе затаившейся ночной Москвы повеяло «дымом самодвижных фаэтонов» — зашмыгали черные воронки: арестованы Вильк, Вовси, Гельштейн, Гринштейн, Збарский, Карпай, Кечкер, Коган, Лифшиц, Незлины, Рапопорт, Серейский, Фейгель, Фельдман, Шерешевский, Этингер... Кто следующий?
     И тогда Тарловский совершил побег. Из вечного страха — в безмятежную «росность пращурских купавен». Ясным июльским днем 1952 года он умер. Внезапно, на улице, от инсульта, в возрасте 49-ти лет. Встреть он Мессинга, может быть судьба его сложилась бы иначе, — ведь знал кудесник-звездочёт и времена, и сроки. Потерпеть оставалось недолго. Через девять месяцев, в аккурат марта 5-го дня исполнилась мера Кремлевского Горца — «мене, текел, упарсин».
     Большевицкий Третий Рим тайно праздновал Пурим.

* * *

    * О Васильеве подробно см. А.С.Трофимов "Короткая жизнь второго Есенина. Павел Васильев", части 1 и 2 (http://proza.ru/avtor/asetrofpr)

https://www.youtube.com/watch?v=uLbHVvB6f7w


Рецензии
Здравствуйте, Сергей!
В школе должен был учить наизусть и до сих пор помню одну строчку: "Я славлю великий советский закон, закон, по которому радость приходит, закон, по которому степь плодородит". Читал и Беранже, тоже запомнилось: "Кто сказал, что у Жаннеты грудь немножечко пышна". Но, по молодости лет, не интересовался переводчиком. Что касается Джамбула, то и тогда посмеивались, что пел акын, одному богу известно, а переводчика наградили. До Вашей сильно написанной статьи я, честно признаюсь, ничего не знал о Тарловском, думаю, как и большинство нашего, даже читающего населения, что совсем неудивительно, как явствует из написанного Вами. Спасибо за открытие для меня лично имени ещё одного талантливого поэта с трагической судьбой.
С благодарностью
Владимир


Владимир Врубель   11.06.2021 09:27     Заявить о нарушении
Уважаемый Владимир Абович. Вдруг увидел Ваш отклик, который ранее от меня почему-то "ускакал" незамеченным. Хотя и с запозданием, спешу поблагодарить Вас за внимание. Рад, что "открыл" для Вас имя этого замечательного и неправдоподобно талантливого поэта. С пожеланиями здоровья и сил, Сергей.

Сергей Омельченко   27.01.2023 01:08   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.