Либертен, или Древо Смерти. Этюд

 — Долой власть аристократов и церковников! Долой тиранию коронованной шлюхи! Смерть всем изменникам и предателям нации! — кричал с трибуны маленький человек в "патриотическом" голубом фраке, в нахлобученном грязном парике, воображая себя Кальвом новой республики, нового — великого — времени, новой свободы и новых надежд.

Действо разворачивалось по всем законам трагедийного жанра: белый и зеленый — цвета Бурбонов — сменились триколором свободы, равенства и братства, принимая характер театральных декораций. Гекатомбы из тысяч напудренных голов, стигматы христовых страстоносцев и нож нормандской Юдифь в груди Марата: дионисийское безумие под ржавый скрип "черной вдовы".



…На Нев — де — Матюрен жизнь текла тихо и незаметно. Дни и вечера он проводил в секции на Вандомской площади. По — ночам сочинял эротическую повесть об испытаниях благонравной девицы Жюстины, а затем относил листки с переписанным текстом издателю Жируару, известному своими роялисткими взглядами.

Жируар довольно тер руки:

— Чертовски смело, господин Сад, нас ждет успех, несомненный успех!

На тонкие сухие губы ложилась лукавая усмешка. Поблекшие голубые глаза смотрели ясно и спокойно.

— Только зло, господин Жируар, только зло может привести к Вечности и записать наши имена на скрижалях судьбы. Забудьте о добродетели, философы достаточно кадили этому идолу. Отныне первые места мы обеспечим пороку.

— Кстати, месье, не хотите ли прослушать небольшую заметку из "Ami des lois?"

— Очередной безграмотный пасквиль от Ретифа? Бьюсь об заклад, бездарный писака боится, что я отниму у него лавры главного онаниста нации... Ну что ж, читайте, месье Жируар.

— Извольте, сударь, — Жируар откашлялся и стал читать нараспев.  — "Одно лишь имя этого отвратительного писателя исторгает трупное зловоние, убивающее добродетель и внушающее ужас. Самая порочная душа, самый испорченный ум, самое причудливое и непристойное воображение не могут изобрести ничего подобного, что столь оскорбляло бы разум, стыдливость и человечность... "

— Гм, кажется, это Вольтрек... Однако, на этот раз он меня перехвалил. Моя скромная заслуга, дорогой друг, состоит лишь в том, что я озвучил мысли и идеи, которым никто на протяжении столетий не решался дать право голоса — вот увидите, они разлетятся по миру, как растревоженные дикие пчелы...

Усмехался... Толстый, обрюзгший человек в соломенной шляпе с обвисшими полями, прикрывавшими половину лица.   

На гонорар от "Жюстины" приобрел карету с парой игреневых лошадей, оплатил заказы на костюмы и аксессуары одежды. Всегда имел слабость к рубинам, к их черной дьявольской силе.



На улицах ему улыбались амазонки и сирены революции, пышногрудые Афины и Венеры в шляпах с трехцветной кокардой и лавровыми ветвями в руках — символом победы. Низкий округлый вырез, стянутый на шнурок, высокая линия талии подчеркнута широким муслиновым шарфом. Продуманный беспорядок модной прически. Насельницы рая, обросшие растленной человечьей плотью...


"Враг рода человеческого внушил Дон Жуану лукавую мысль, что через любовь, через наслаждение женщиной уже здесь, на земле, может сбыться то, что живет в нашей душе как предвкушение неземного блаженства и порождает неизбывную страстную тоску, связующую нас с Небесами".

Однако в его раю взмахи ангельских крыльев подозрительно напоминали пылающие языки адского пламени...



...Ордер на арест ему предъявил тощий и кривой комиссар Жуэн Жюспель из департамента полиции. Рядом маячило небритое, похожее на щетку сапожника, лицо Лорана, члена революционного комитета секции Пик, занимающего "амплуа" статиста.

Спокойно выслушав приказ, он бросил эффектную реплику:

— Я более всего уважаю законы и нам всем следует исполнять наши обязанности...

Констанс шумно разрыдалась — безыскусные слезы оросили щедро нарумяненные щеки актрисы.    

Комиссар досадливо поморщился. 

— Гражданка, перестань лить слезы. Если гражданин литератор невиновен, его отпустят.

Убегающая за край сцены черная полицейская карета, мрачный бархат занавеса с освещением кровавого пятна — и длительный антракт.

Поместили его в бывшем монастыре дочерей Магдалины, в 1793 спешно переоборудованном в революционную тюрьму Мадлонетт. Затем последовал перевод в тюрьму Кармелитов на улице Вожирар и, через несколько недель, в тюремный лазарет Пикпюс, узники которого ежедневно умирали от дизентерии, скверной пищи и зараженной воды. На площади Свергнутого трона бесперебойно работала "национальная бритва"; вечерами во двор лазарета въезжали повозки, горою нагруженные телами казненных. Специальная команда молодчиков раздевала трупы и с богохульными проклятиями сбрасывала их в глубокую яму, окуриваемую кострами, отбивающими запах крови.


Задыхаясь в зловонном, удушающем смраде разложений и гари, он мог сказать о себе то же, что говорили о престарелом Данте суеверные веронцы, осеняя себя крестным знамением: "Вот человек, который побывал в аду".



... Доктор Кульмье, полновластный хозяин Шарантона, в соответствии с новой теорией о благотворном влиянии зрелищ на людей с душевными расстройствами, устроил на территории лечебницы настоящий театр с подмостками, кулисами, ложами, зрительским партером, который ежевечерне заполнялся блестящей парижской знатью.

На репетициях  — звонкие оплеухи, безудержный смех и горькие слезы потерявших разум марионеток, послушных воли демиурга сцены, нелепого тучного старика с холодными голубыми глазами, опирающегося подагрической рукой на изящную инкрустированную трость — охваченный внезапным приступом болезненного раздражения, всегда был готов пустить ее в ход. 



— Ваши спектакли, господин Кульмье, не поощряют высокие моральные стандарты нашего заведения.

  — Но, месье Руайе-Коллар, в театре ставятся пьесы только из классического репертуара, в первую очередь Мольера и Корнеля. "Тартюф", "Гораций", "Сид". Приглашаются профессиональные артисты. Мы получаем письма с просьбами устроить посещение спектакля от высокопоставленных шведских дворян и даже от фрейлин двора королевы Нидерландов...

  — Строгость, дисциплина и умеренность — вот в чем нуждаются пациенты этой лечебницы, доктор, а не в романтических бреднях. Вы поступили опрометчиво, потакая безнравственным идеям такого опасного распутника, как Сад, чье присутствие, без сомнения, оказывает отрицательное влияние на больных. Господину писателю нужно подумать о спасении собственной души, а не о легкомысленных развлечениях. Ваши тесные контакты с ним и та свобода, которую вы ему предоставляете, весьма подозрительны. Как психиатр с большим опытом практической работы, я считаю, что покойный доктор Гастальди делал слишком много допущений, касающихся быта и методов лечения в Шарантоне. Будьте премного уверены  — скоро здесь все переменится.



...За несколько дней до смерти ему приснился Мандфред — траурная тень средь разверстых огненных могил — потомок проклятого рода Гогенштауфенов, сполна испивший горечь мук богооставленности.

"И все ж кто в распре с Церковью умрет,
Хотя в грехах успел бы повиниться..."

Очинив перо при тусклом свете ущербной луны, ласкаемый чарующим звучанием божественных терцин, он вдохновенно написал:

"Разве добрый Господь, принесший себя в жертву ради нас, не страдал больше, чем я? — воскликнула маркиза — Несчастье — это титул, дающий право на благоволение Его; через несчастья Христос стал достойным своего преславного Отца, через несчастья я стану достойной Его неиссякаемых щедрот. О, какое умиротворение вносит в душу святая религия!"


Рецензии