Лина. Гл. 39, 40

                39


       "...Твою мать, твою ж мать! Нет, вы когда-нибудь видали таких святых идиоток, а? Она, видите ли, специально развелась, чтобы я женился на матери моей дочери! Ну, не дура ли?!" - бежал я по городу, не ведая, куда и зачем. Инстинктивно взяв курс на Лужники, я двигался туда замысловатым путем: едва в моем движении намечалась прямота, как я тут же от нее отказывался в пользу ломаной уклончивости.
       Солнце улеглось на крыши и назойливо лезло в глаза, так что мне приходилось заслоняться от него другой стороной улицы. Город был во власти тополиного пуха, и он скапливался у запруд поребриков, в изломах домов, возле мало-мальски выступающих из земли препятствий, которые в другое время могли заявить о своем существовании лишь заставив о себя споткнуться, а теперь вдруг стали укрытием для любопытных, живых, легких на подъем странников. Пух толпился у стен, фундаментов, ларьков, застревал в силках травы, бился о железные прутья решеток, перекатывался через тротуары и медленно кочевал по городу, сбиваясь в семьи, набираясь ватной плотности и веса. Вместе с пухом кочевали самонадеянные, разодетые самым легкомысленным образом люди. У всех были деловитые потемневшие лица, у всех была цель, и все ее скрывали.
       Насытившись слепым, безутешным бегством, я взял такси и высадился у дома Ники, когда на земле уже сгустилась тьма, а подслеповатые облака в бледно-сиреневом небе теряли последние запасы света. Когда я вошел, Ника пытливо посмотрела на меня:
       - Что-то случилось? 
       - Нет, нет, все в порядке! - поспешил я ее успокоить. - Просто долго шел пешком!
       Когда мы легли, она красноречиво прильнула ко мне.
       - Прости, Никуша, что-то я сегодня не в форме. Ты не обидишься? - обнял я ее, и когда она заснула, вернулся к нашему с Линой разговору.   
       Итак, вот правда, которую я ждал годами и как всякая правда она обескураживающе проста и бесцеремонна: женщина, с которой я пылинки сдувал, придумала повод и легла под чужого мужика. Иначе она, видите ли, не могла. Бывают, видите ли, долги, за которые приходится расплачиваться таким вот похабным образом. Дура, незатейливая сказочница! Да будет ей известно, что наука давным-давно занесла ее случай в антологию клинических казусов. Как сказано в одном старом английском фильме - незаконченное не забывается. По сути, измена ее была предрешена. Не измени она через восемь лет, изменила бы через десять, пятнадцать, двадцать. Сама того не ведая, она реализовала то, что намечтала много лет назад - то есть, поступила как Софи и Люси. И от меня здесь ничего не зависело: будь я хоть Аполлон - в потемках женской психопатии все боги серы. И ее нынешняя развратная жизнь есть продолжение той порочной траектории, по которой однажды покатилась ее покосившаяся натура. Не прибитая к наклонной плоскости соблазна гвоздями моральных устоев, она способна лишь катиться вниз, и того, кто встанет на ее пути она собьет, как кеглю! 
       Я долго еще ворочался на горячих углях подробностей. Мысли ветвились, плодились, наливались горечью, пока не уперлись в логичный вопрос: а что сделал бы я, доведись мне в ту пору встретить Нину? Ровным счетом ничего, с ходу одолел я его, лишний раз подтвердив первосортное качество моей любви в отличие от низкопробного суррогата моей бывшей. С этим чувством жалкого превосходства и заснул, и первой в мой сон вплыла на гостиничной кровати обнаженная Лина...
       Утром я встал, как на войну и весь день был нетерпелив и невнимателен. Кое-как дожив до вечера, поехал к себе на квартиру и, бросив машину возле дома, отправился к Чистым прудам. Было свежо и ясно. Творя колдовство, я трижды обошел пруд. Поразительное дело, но то, что я собирался сделать в ближайшие полчаса никого из окружающих, кажется, не интересовало. О, этот безучастный мир невнимательных людей! Не хочу быть его частью!
       Достав телефон, я позвонил Лине и услышал раздраженное:
       - Я же сказала мне больше не звонить!
       - Позволь зайти на минутку, я тут рядом! - заторопился я.
       - Ты что, издеваешься? - с усталым удивлением отозвалась она.
       - Ну, пожалуйста, ну ради нашего сына! - взмолился я.
       - Я сказала - нет! - отрезала она.
       - Полина, если ты не позволишь мне зайти, я вернусь домой и шагну с балкона. Я не шучу, - неожиданно отчеканил я и почувствовал на своем горле железную хватку внезапной паники. Задержавшись с ответом на несколько беспощадных секунд, она с легкой тревогой спросила:
       - Что-то случилось?
       - Да, случилось.
       - Хорошо, заходи, - помедлив, разрешила она.
       Накапливая волнение и разгоняя сердце, я вышел на Чистопрудный бульвар и устремился к цели. Впереди меня шествовала девушка: светло-русый скачущий хвост волос, шоколадная кожаная куртка до пояса, бежевый свитерок навыпуск, короткая юбка, тонкие лодыжки, туфли на низких каблуках. Узкой спиной, гибкой, нестойкой грацией она была пронзительно похожа на Лину. Однолюб Гоша сказал бы, что, к сожалению, все красивые девчонки родились на двадцать лет позже него. Я же скажу, что мудреющая грусть не в таких вот девушках, а в музыкальном пространстве Баха, наполненном джазовым одиночеством. И все же слава тебе, славная девушка! Будь долго и заслуженно счастлива!
       Моя походка незаметно окрепла и обрела ту пружинистую вкрадчивость, с которой я когда-то подбирался к щиту. Возникло чувство, что у меня вот-вот вырастут крылья, и я, разбежавшись, взлечу, услышу их гладкий посвист и испытаю радость самопознания. Ну же, ну! Отпусти, земля, расступись, воздух, прими меня, голубая бездна, и наполни неземным восторгом!
       Парю над двором. Вижу внизу парня, идущего в сторону мусорных баков. Он помахивает веником засохших роз, и розы роняют на землю лепестки сухих кровавых слез. Надо было купить цветы, спохватываюсь я. Знакомый подъезд. Я проникаю внутрь и взлетаю на четвертый этаж. Ее дверь. Я достаю из нагрудного кармана пиджака кольцо, втискиваю его на место и, ощущая его новую, взволнованную власть, жму стертую кнопку звонка. Дверь почти тут же открывается. Лина: джинсы, футболка, Немчиновка, салатный вокзал, исступленное лето, голубое озеро, дымчато-серые глаза, очарованный чердак. Позади нее застыли теща, тесть и сын. Из глубины наполненной золотым закатным светом гостиной выглядывает массивный обеденный стол.
       "Что случилось?" - с беспокойством спрашивают его проживающие по бокам вальяжные, боярской породы стулья. 
       "Что там еще?" - кряхтит покладистый, степенный диван.
       "Да, да, что там еще?" - интересуются два насупленных кресла.
       "Не что, а кто!" - ворчит ревнивый к чужим новостям телевизор.
       "И кто же?" - позвякивает чревохрустальный сервант.
       "Кто же, кто же, кто же?" - перекликаются скрытые вуалью занавесок приоконные цветы, репродукции "Подсолнухов", "Звездной ночи" Ван Гога и "Пейзажа с водяными лилиями" Клода Моне, оригинальная картина "Сирень" неизвестного арбатского художника, большая фотография нас с Линой, прильнувших головами к нашему двухлетнему сыну и несколько фотографий из истории нашего рода.
       - Что случилось? - тревожно спрашивает Лина, глядя в мое возбужденное лицо.
       - Дай твою правую руку! - нетерпеливо прошу я.
       - Зачем? - смотрит она на меня своим супрематическим взглядом.
       - Ну, дай, дай, не бойся!   
       Помедлив, она протягивает боязливую руку. Я прикладываю ее узкую, нежную ладонь к своей, так чтобы соприкоснулись кольца и торопливо говорю:
       - Ты не против, если медовый месяц мы проведем в Немчиновке?
       Лицо ее вытягивается, глаза широко раскрываются и внезапно наполняются хрустальной влагой. Она смотрит на меня, не мигая, и ее сомкнутые губы начинают дрожать. Несколько секунд она колеблется, затем прижимает кулачки к груди и... тихо входит в мои объятия!
       - Я люблю тебя, Линушка, люблю, не знаю как, и мне все равно, с кем ты была! - бережно сжимаю я ее.
       - Я всегда была только твоя... - всхлипывает она у меня на плече.
       - Глаза твои чисты и прекрасны, как ангельские помыслы... Они как кристальные озера, обласканные солнечными лучами, как яркие путеводные звезды, как колдовские огни, сбивающие с пути... Они глашатаи твоих повелений, трубадуры твоих чувств, зеркала твоей души и душа твоего зазеркалья... - бормочу я, и мир дрожит и переливается передо мной.
       Я вижу растерянного тестя, вижу взволнованную тещу, вижу, как круто повернувшись, убегает в гостиную сын. Правильно, сынок: незачем тебе видеть, как плачет твой отец. А может, ты и сам решил всплакнуть?
       - Линушка, милая, пойдем домой... - шепчу я. - Насовсем, навсегда...
       Лина порывисто обхватывает меня и прижимается мокрой щекой к моему лицу.
       - Я люблю тебя, Юрочка, люблю, мой родной! - объявляет она растроганному миру, и слова ее подобны прикосновению волшебной кисти, от которого безрадостная картина моей жизни вдруг озаряется живительным радужным светом...


                40


        Когда мы в тот памятный вечер вернулись домой и я, упав на колени, принялся каяться в бесчисленных изменах, Лина опустилась рядом и сказала, что не вправе меня судить, потому что в первую очередь виновата она, и что если бы не она, я никогда бы ей не изменил. Третейским судьей выбрали диван, и через пять минут моя бывшая жена стала моей любовницей, чтобы в ближайшем будущем стать моей новой женой.
       Раздевая ее, я переживал, как перед нашей первой брачной ночью, когда вопреки всем приметам страшился обнаружить, что она не девственница. Выходило, что он никуда не делся, мой крошечный демон мазохизма, и я всего лишь научился уживаться с ним, да так успешно, что обнаружься у Лины гладкий лобок, и меня вполне устроил бы ее смущенный смешок и беглая ссылка на модную паховую депиляцию. Не объяснять же ей, что мода эта пошла от проституток. А что тут удивительного? Именно свободные женщины всегда навязывали обществу свои вкусы, а не наоборот. Найдя ее лобок нетронутым, я тут же подумал о том, о чем уже думал ночью: тогда откуда она набралась тех непотребных подробностей, из которых сложился ее рассказ? Не скрою: я отнесся к нему всерьез и, отправляясь к ней, надеялся только на молчаливый призыв ее кольца - такого же красноречивого, как скрещенные пальцы праведной лгуньи. 
       После того как мы исступленно и самозабвенно покончили с трехлетним воздержанием, я вместо того чтобы пребывать в долгожданной нирване, потащил Лину в прошлое. Зачем? Да затем, что без ясного прошлого и смерть не в радость! Поцеловав ее пальчик с кольцом, я признался, что если бы не оно, я вряд ли решился бы к ней пойти: слишком много узнал накануне нового. Лина пояснила, что кроме обручального у кольца есть еще и практическое назначение: оно как холодный душ на горячие мужские головы (как будто кольцо на женской руке когда-нибудь кого-то останавливало!). Тогда я спросил, зачем она решила рассказать про Ивана, и она ответила, что давно хотела, да все случая подходящего не было, а тут вдруг решила - была, не была! Подумала, посмотрим, как я после этого запою. А когда во всем призналась, то очнулась уже за балконом. Стояла и глядела вниз. И вдруг пальцы разжались, и ее закрутило и понесло! Ее несет, а она чуть не плачет: что она несет, это же конец всему! И вдруг мысль: и ладно, и пусть, так ей и надо! Уже потом, дома подумала: как я смог вынести эту чудовищную чушь!..
       - Так, значит, этот твой важный жених...
       - О чем ты говоришь?! Да кому я такая старая и страшная нужна?! - оторвала Лина свою прекрасную головку от моей груди.   
       - Нет, ты, конечно, имела полное право... - бормотнул я.
       - Господи, неужели ты поверил? - всего лишь укоризненно ответила Лина (лично я на ее месте задохнулся бы от возмущения!). 
       - Вовсе нет! - отозвался я. - Как только услышал про оральный секс, так сразу все и понял. Скорее лев станет вегетарианцем, чем ты согласишься питаться мужским семенем! И все же если не секрет, откуда столь нескромные подробности?
       Она спрятала глаза и сообщила, что начиталась неприличных женских книжек и насмотрелась у Верки по видику (опять Верка, опять запах гари!). Смотрела эти ужасные фильмы и видела нас. Думала, будь я с тобой - все бы тебе разрешила, все бы себе позволила! А про антиоргазмы в книжке прочитала. Если хочешь, можем попробовать. Это просто: я буду выдумывать, как изменяла, а ты за это будешь меня мучить. 
        До чего же ее объяснения расходятся с моими наблюдениями! Мне бы надо верить себе, а я верю ей. Видно, таков мой удел - верить и любить. А что мне остается? Так уж повелось: некрасивые женщины - богу, а красивые - миру. Раз не поселился у нее под дверью я, там, судя по всему, поселился кто-то другой.
       Она уткнулась в меня и затихла, и я предупредил ее, что когда она в следующий раз меня бросит, я докажу ей, что балкон для меня не пустая угроза, а трамплин в пучину угрызений ее совести.   
       - Да, да, я поняла, - потерлась она щекой о мое плечо. - Знаешь, хочу, чтобы ты был со мной днем и ночью... Вокруг меня развелось столько хищников, что я боюсь, как бы меня не съели... Мне нужен защитник...
       - Хорошо. Я откую латы и меч и стану твоей смертоносной тенью.
       - Спасибо, мой рыцарь... А знаешь, о чем я мечтала?
       - О чем?
       - Чтобы ты меня обнюхал... 
       Не удивительно: о том же самом мечтал и я. Вдыхая запах ворованных папирусов, мечтал об Александрийской библиотеке. Исполнив с давно забытым усердием нашу общую мечту, я подобрался к дорогому лицу и заглянул в глаза.
       - Песик мой долгожданный, лизунчик мой ненаглядный, как же я истосковалась по тебе, любимому! - влажно мерцали ее глаза. И далее с иронией: - Ну, и как тебе мой гербарий?
       - Свеж, как никогда! - не моргнув глазом, объявил я.
       Слава богу, папирусом там и не пахло, зато сквозь ровный душистый фон кремов и духов, сквозь узнаваемое, незабываемое, родное тепло пробивался словно тихий шорох сквозь уличный шум тонкий запах цветущей рябины. К этому времени за мной числился долг, и я бы с превеликой охотой отдал его оглушенной счастьем Лине, если бы не память о ее родовых и послеродовых муках. Только сдается мне, за меня уже все решили: когда полчаса назад мы после неистовых сетований упали на диван, и я распростер над ней заботливые крылья, она обхватила меня руками и ногами и удержала коротким и решительным "До конца!". Получается, она свой выбор сделала: решила долг взыскать и тем погасить дебетовую задолженность. Да будет так.
       В дальнейшем она впитывала мои жемчужные выплески с тем же шипучим рвением, с каким морской песок поглощает мерцающее серебро ночной волны. И была ночь ночей, озаренная тихим светом луны и колдовским сиянием ее глаз, и величавая как при сотворении мира тишина, и беззвучный, ослепительный взрыв, ставший, как я понимаю, началом новой жизни...

   


Рецензии