Лицейский день 19 августа

Памяти профессора С.П. Ильёва (1937-1994)

В апреле 1994 года ушел из жизни Степан Петрович Ильёв – доктор филологических наук, профессор Одесского университета, известный учёный. Ушёл, не дожив нескольких месяцев до 57 лет.
Две даты начинают и заканчивают его жизнь: дата смерти - 26 апреля 1994 года - совпадает с годовщиной чернобыльской трагедии и началом Страстной недели. Дата рождения – 19 августа 1937 года - Преображение Господне, восхождение Иисуса на гору Фавор, начало крестного пути…
Как учёный, толкователь и комментатор литературных произведений, принадлежащих к художественному направлению русского символизма, Степан Петрович Ильёв, вслед за авторами символистских романов, в своих исследованиях уделял большое внимание символике чисел. И я не могу пройти мимо символики двух дат. Вижу в них неслучайный смысл, начертанный судьбой, но также и выполненное обещание того, чья жизнь уместилась между двумя датами.
Этого человека я называю своим учителем.
Трагические обстоятельства его ухода сами по себе не несли ничего необычного. Беда эта слишком распространена в наше время: человек умирает в расцвете лет от онкологического заболевания. Та же болезнь унесла в своё время Некрасова и Тургенева, а нынче, в ХХ веке, – Александра Грина, Алексея Толстого, Андрея Тарковского - сотни людей известных и многие тысячи тех, о ком помнят только их родные…
Но в конце жизни Степана Петровича Ильёва я была свидетелем необычайного. Увы, это не чудо выздоровления. Чудом было то, как распорядился человек остатком своих дней. В буквальном смысле раздал себя людям. «Жизнь ведь тоже только миг, только растворение нас самих во всех других как бы им в даренье» (Б.Пастернак).
Не закрывались двери его квартиры. Приходили ученики, знакомые, друзья. Ни от кого не скрыл то, что обречён, и люди старались помочь чем могли: приносили лекарства, книги. Но хозяин дома, не желая оставаться ни перед кем в долгу, отдавал больше, чем получал. Удивительно то, что это ему удавалось.
Он пробуждал духовные силы и вдохновение, мужество и стойкость у тех, кто, казалось бы, должен был  поддерживать эти чувства в нём самом. Спрашивал, как живут его ученики, стремился не только советом, но и практически помочь.
И, может быть, из-за этого на похоронах учителя не было холодных лиц, не было глаз без слёз. Потому что всех: и знающих друг друга, и едва знакомых, и видящих друг друга впервые - Степан Петрович, пока жил, держал в своей духовной ауре. Хотя о судьбе его было известно заранее, смерть всё равно показалась внезапной: оборвалась связь. И что теперь? Теперь эти люди все одиноки. Они по-прежнему почти не знают друг друга.
«Он был единственным, кому я могла рассказать о жизни, с кем могла поделиться своими переживаниями, посоветоваться», - рассказывала бывшая студентка-заочница. В её истории тоже есть момент удивительного. Заочница (а ведь не секрет, что заочников волнует зачастую только, как «спихнуть» сессию и получить диплом) под влиянием лекций Степана Петровича стала самостоятельно заниматься наукой, опубликовала две статьи в солидных филологических изданиях. А главное - она стала по-другому «видеть» литературу: в известных произведениях стали открываться неведомые структуры, потаённые слои и глубины.
Степан Петрович Ильёв – автор свыше 70 научных работ и двух диссертаций - кандидатской и докторской. Его исследования в области поэтики литературы «серебряного века» снискали заслуженную известность в России и зарубежье. Его книга «Русский символистский роман» готовится к изданию в Америке и в Китае. У нас эта книга вышла в урезанном виде, в полуслепом ротапринтном издании, мизерным тиражом.
Он был незаурядный педагог. Не диктовал, а вдохновлял. Не начитывал, а пробуждал любознательность, самостоятельный поиск. И значительную часть своей души отдавал людям. «Если бы я записывал всё, что излагаю устно и на лекциях, мне бы и половины жизни не хватило», - сказал он однажды.
В религиозной этике Востока, традиции которой не слишком привились в Европе, было правилом, что учитель проводил с учениками не только время, предназначенное для передачи знаний, но и почти все свободные часы. И воздействовал на учеников своим образом жизни, личным примером. Обучал не только знаниям, но и воззрениям.
У нас, в Европе, это традиции Пифагора, Аристотеля. И, конечно же, основы такого воздействия на учеников заложены в христианстве. Но то, что должен был открыть пастырь своим прихожанам, вырождалось (неоднократно в истории христианства) в сумму формальных обрядов.
В совсем недавние дни духовную связь пастыря и паствы возрождал Александр Мень. Он делал это в рамках культа. А если вне культа?
Только на сугубо бытовом уровне не объяснишь, почему люди тянулись к Степану Петровичу.
Нас, юное поколение 70-х, учили грубому материализму. Учили бояться смерти, бояться настолько, чтобы неловко было даже говорить о ней. Тем самым отучали думать вообще: ведь половина мыслей о жизни – это мысли о том, что будет в её конце.
Л.И. Брежнев однажды изрёк: «Каждый человек имеет право на жизнь». Спасибо вождю за откровенность: оказывается, мы должны быть благодарны (правительству?) за то, что нам дали право жить, за то, что у нас жизнь не отняли. И уже не важно, какова сама жизнь, если мерить её такими категориями. Лишь бы не смерть. Вопрос о том, что иная жизнь может быть хуже смерти, уже не возникает.
А учитель решил по-другому. Он рассказывал: «Когда подтвердился диагноз, врачи сказали мне, что не могут спасти жизнь, но могут различными мерами продлить существование. Я отказался. Пусть будет то, что будет».
Боялся ли он смерти? Нравственные страдания интеллигента, который понимает глубину ситуации, сильнее физических. Да, испытывал страх. Но не боялся говорить о смерти, даже шутил. В шутках не было озлобления, они были талантливы. Немногие выдерживали разговор на эту тему. Часто, в силу въевшейся в ум традиции, начинали оптимистически щебетать: «Все лекарства всосутся, и вы выздоровеете».
Нам внушали, что человеку нужно удовлетворение самых примитивных потребностей. А потребность в духовном общении, в научных открытиях, в совершенствовании себя, в том, чтобы тебя оценивали не по снисходительным меркам?
…Он рос на окраине города – на Пересыпи - в простой рабоче-крестьянской семье. Родители понятия не имели о науке, но уважали знание и труд. От детей требовали прилежно учиться. За пропуск урока могли серьёзно наказать. В школе из всех методов обучения педагоги предпочитали окрик, детей замучивали зубрёжкой. Чему могли научить такие учителя? Разве что стремлению учиться самому, полагаясь только на себя. Как рассказывал Степан Петрович, в детстве ему многое давалось легко благодаря хорошей памяти, но в отличие от других ребят, он не только заучивал правила, но и понимал. Потому что стремился понять. А знание – это понимание.
Оттуда же, из детства, - почти религиозное отношение к тексту, к книгам: «Всё, что написано, имеет смысл. Надо только уметь его понять».
Он не сразу ощутил своё призвание, но, поняв, что оно – в служении науке, неуклонно следовал ему. Двигаясь к цели, С.П. Ильёв по крайней мере дважды резко изменил свою жизнь. Первый раз – покинув место учителя школы рабочей молодёжи в городе Чадыр-Лунга в Молдавии, где был приличный оклад и собственный дом, решив сменить достаток на скромное жалование помощника библиотекаря в Научной библиотеке Одесского университета. Тянуло к знаниям, книгам. И второй раз оставляет налаженную жизненную колею – когда, уже став преподавателем вуза, покидает эту работу ради должности старшего лаборанта кафедры русской литературы ОГУ – в надежде на то, что получит на кафедре место ассистента и сможет преподавать любимый предмет – русскую литературу. Ожидание длилось 4 года. За это время С.П. Ильёв успел написать и защитить кандидатскую диссертацию.
…Аспирантка обратилась к Степану Петровичу с просьбой подсказать подход к диссертационной теме, очерченной слишком общо. У аспирантки свой научный руководитель, но он сторонник стандартных подходов. А нужна оригинальная идея, да ещё такая, которая годилась бы для данного литературного материала. Идея – как ключ к теме, как электричество, без которого не работает собранный из стандартных деталей мотор. И Степан Петрович находит такую идею и дарит её аспирантке… и её научному руководителю.
Обращались к его интеллекту, к его знанию ситуации в научном мире. Но ещё чаще - потому, что знали его смелость в отстаивании оригинальных идей, бескомпромиссность в защите того, что он считал справедливым, истинным, способность пойти при этом наперекор любому авторитету.
…Студентка написала дипломную работу в стиле «сочинение на тему». Научный руководитель оценил работу на «отлично». Степан Петрович как рецензент, от которого зависела окончательная оценка, поставил низкий балл, поскольку в работе отсутствовал анализ рассматриваемого художественного произведения, а также не были выполнены многие другие требования, элементарные для литературоведческих исследований. Ни хорошие отношения с руководителем дипломницы, ни то, что сама студентка входила вкруг его знакомых, ни маленький скандал, возникший вокруг низкой оценки, - ничто из этого не заставило Степана Петровича изменить оценку на более высокую.
Он чужд был корпоративных и клановых интересов. Искал истину и всегда её отстаивал.
Однажды на экзамене поставил изрядное количество троек. Курс был обижен: многие лишились стипендии. Но потом студенты сами пришли к учителю и объявили: «Степан Петрович, вы были правы. Вы правильно с нас требовали». Студенты поняли разницу между требованиями С.П. Ильёва и требованиями иных преподавателей, которые запугивают студентов тем, что их вопросы невозможно предсказать, или тем, что громоздят горы плохо систематизированного материала, обязательного для заучивания. Требования учителя были вполне посильны: знание текстов, знание фактов, самостоятельная работа. И главное: «Думайте!».
«Блока надо не анализировать, им надо восхищаться!» - сказала на практическом занятии одна студентка. «А кто не восхищается, тот, что же – никогда не поймёт Блока? - парировал Степан Петрович. - Думайте!»
Был честен до щепетильности. Студенты знали, что невозможно снискать его благосклонность материальными дарами – такие отношения он отвергал в принципе.
Естественно, что при таком характере его жизненный путь не был усыпан розами. Больше всего доставалось за чтение лекций (а на лекции приходили студенты других отделений, выпускники прошлых лет!). «После ваших лекций студенты ходят возбуждённые, - говорили в деканате. - Читайте как-нибудь по-другому». - «По-другому не умею, - отвечал С.П. Ильёв. - Найдите другого преподавателя». - «Другие преподаватели не знают темы «Литература начала ХХ века».
Но на этом конфликт не заканчивался. Были и мелкие покусывания: проработки за несданные партвзносы (у беспартийного!), выговор за нечаянно сломанный стул (а были ли в наших аудиториях стулья-неинвалиды?). И тормоза посерьёзнее. После того, как С.П. Ильёв проработал в Польше три года в должности доцента, в родном университете ему дали только должность ассистента. От этого С.П. Ильёв хуже лекции читать не стал, но и меньше их тоже не стало… Были препятствия и для избрания доцентом на второй срок. А ещё поручили руководить диссертациями двух аспирантов-иностранцев, которые по-русски двух слов связать не могут, а не то что писать научные работы. Очевидно, это для того, чтобы Степан Петрович, работая с ними, не справился с собственной докторской…
Потом уже перед смертельно больным человеком поставили вопрос о выполнении полной учебной нагрузки – чтении всего курса лекций. («Кто не работает, тот не ест», ; была брошена сакраментальная фраза кем-то из администрации.)
Эхо конфликта прозвучало и за гранью жизни. По университету поползли слухи, что С.П. Ильёва посмертно (!) представляют к званию профессора. (С.П. Ильёв был избран по конкурсу на должность профессора в октябре 1993 года. Учёное звание профессора получают в ВАКе. Полгода тянули с оформлением документов в Киев.) «Уж лучше бы сразу дали звание Героя Советского Союза, - хотелось сказать мне. - Всё равно – ни Союза нет, ни Героя». Диплом, который мог бы порадовать живого, не нужен умершему. Да и Нобелевских премий посмертно не присуждают. К тому же работники отделов кадров считают, что факта избрания по конкурсу вполне достаточно, чтобы можно было ставить слово «профессор» перед фамилией учёного.
И почему учёному, читающему лекции в вузе свыше 20 лет, невозможно было присудить профессорское звание сразу же после защиты докторской – в 1992 году? Право же, ум мой останавливается перед этой непостижимою загадкой.
Никогда Степан Петрович не стремился к административной карьере, отказался от заведования кафедрой. Но вехи научного роста - учёные звания - имели для него значение. И разве не заслужил он этих званий своим трудом?
И вот ещё один штрих в конфликте «таланта и стандарта» – виденная мною сцена. Студентка-дипломница косым почерком на машинописном титульном листе дипломной работы после имени научного руководителя С.П. Ильёва в траурной рамке - дописывает фамилию другой преподавательницы. Получается, что у дипломницы два руководителя. Мол, Ильёв недоработал… А заслуга второй «руководительницы» – в том, что она прочитала полностью завершённую работу и подтвердила, что первый руководитель сделал всё, что было необходимо. Возможно, такой контроль и нужен, но назовите проверяющего не руководителем, а как-нибудь иначе, например, консультантом. А то странно как-то - указывать на обложке работы фамилию человека, который не принимал участия в её создании.
Можно было, конечно, и не упоминать обо всех этих мелочах. Тем более, что сам С.П. Ильёв не любил фиксировать внимания на административных неприятностях. Но задумаемся: может, просто дело в том, что во все времена было трудно талантливому человеку (вспомним, как пишет об этом М. Зощенко в своей «Голубой книге»). Или всё-таки что-то неладно в системе образования, которая слишком глубоко восприняла основы тоталитаризма и до сих пор не может избавиться от тоталитарных взглядов на личность? Исходя из этих взглядов, всех надо нивелировать, подстригая под одну гребёнку, ибо так удобно «педагогу». А талантливый человек всегда виноват, потому что он нестандартен. Он и покорным быть не умеет.
В любой работе необходимы моменты, формально организующие деятельность. Есть они, как известно, и в педагогическом процессе. Но задумаемся: не тогда ли из Церкви уходила вера, когда, ревностно блюдя обряды, забывали о том, ради чего культ был создан, - о воспитании души?
Не потому ли светлое будущее, о котором так много мечтали, оказалось всё дальше и недостижимее, что, строя его, забыли о свете добра, который должен был озарять стройку?
Больше всего учитель не любил жестокости, особенно если она проявлялась в оправдываемом многими облике, под видом исполнения неких формальностей, которых можно было бы избежать. К таким формальностям относил запрет лекторов входить в аудиторию опоздавшим студентам. «Студент не хочет опоздать, -говорил учитель. - Если он пришёл на лекцию, значит, ему хотелось прийти. У нас такие трудности с транспортом. Станет ли человек ехать так далеко, чтобы не попасть на лекцию?» И заключал: «Студента не надо проучивать, не надо переучивать. Студента надо образовать».
Парадоксально, но люди нуждались именно в его «конфликтной» бескомпромиссности, суровой строгости в оценках. Поэты и литераторы приносили ему свои сочинения, филологи - научные изыскания. Степан Петрович мог очень точно определить уязвимые места их трудов. Зато, если авторы удостаивались похвал, значит, действительно, трудились не зря!
Ещё больше, чем к другим, С.П. Ильёв был строг к себе. Размышляя, в чём своеобразие его подхода к анализу художественного текста, я пришла к выводу, что в этом подходе есть многое от взгляда писателя-профессионала на архитектонику произведения. Я спросила: «А сами вы сочиняли что-нибудь?» И Степан Петрович ответил: «Да. Я писал рассказы и повести. Но я всё уничтожил». И добавил полушутя: «В мире и так достаточно шедевров». Зная его строгость в оценках, думаю, что среди этих уничтоженных повестей и рассказов были хорошие. Но учитель и здесь предпочёл альтруистическую позицию: своё литературное дарование направил на то, чтобы раскрывать смысл книг, написанных другими.
В последние месяцы жизни его согревала мысль о бессмертии души – о бессмертии-покое, о котором в пластических образах повествуется на страницах гениального романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Мысль о том, что душа не исчезает, а уходит в вечность. И остаются память и книги.
Друзья, провожая его в последний путь, говорили: «У нас был общий праздник. Это был день рождения Степана Петровича. Но он подарил свой личный праздник нам: превратил его в традиционный день встречи своих однокурсников. Мы называли эту дату «лицейский день 19 августа». Теперь праздника не будет».
Но праздничный день остался (и об этом я хочу напомнить!). И какой день! «Шестое августа по-старому», Второй Спас, один из двунадесятых главных христианских праздников.
«Был всеми ощутим физически спокойный голос чей-то рядом: то прежний голос мой провидческий звучал, не тронутый распадом» (Б. Пастернак).
И человек с нами рядом, когда о нём помнят.
Я верю в бессмертие.
1994


Рецензии