Красной нитью

Красной нитью

I

Часто мой день начинается с мысли: а что, если сегодня я умру? Нет, не подумайте, я не ипохондрик, ничем не болею, фатальной личностью себя тоже не считаю, да и депрессиям не подвержена. Но такая мысль как-то сразу ставит все на свои места. Она помогает избавиться от всего лишнего. Я стараюсь не обижать людей. Ведь как-то нехорошо будет умереть и оставить человека обиженного, уже без возможности заслужить его прощение. Такие камушки в ботинках карме не нужны. Я стараюсь не обижаться. Ведь это еще грустнее, уйти из жизни, оставив человека без прощения. Слишком много камней мы и без того носим в своих ботинках и боимся с ними расстаться. Мысли о смерти позволяют легко выделять самое главное во всём.
Я иду и смотрю на отражение неба в мокром асфальте. Каблуки стучат. Идёт дождик, а я иду на встречу с клиентом от имени нашего агентства. Надо всегда выглядеть представительно. Вот и сейчас на мне костюм-двойка с обтягивающей юбкой-карандаш бордового цвета, белая блузка, пиджак и чулки… И никакого зонта. Никакого! Прикрываюсь папкой, маленькая сумочка бездельно болтается на цепочке. Мы занимаемся тем, что покупаем дела, которыми никто не хочет заниматься или вещи, которых боятся. Попадается нам и более серьезные вещи, например, разговор с матерью. Да, это мы можем купить. Мы можем купить всё что угодно, если это напрямую не касается денежных долгов и чего-то жизненно необходимого. Один мужчина пытался нам продать свой процесс  испражнения.  Но, не смотря ни на что, я должна внимательно и серьёзно выслушивать клиента и любой наш отказ должен быть обоснован лишь двумя этими правилами: никаких денежных долгов и жизнеподдерживающих процессов.
Я захожу в стеклянные двери кафе. У окна сидит мужчина в помятом черном костюме с взлохмаченными волосами. Выглядит он устало.
- Добрый день! - я протягиваю ему руку и держусь как всегда бодро и непринужденно, несмотря на то, что промокла. - Извините, что немного опоздала, - это было враньем, я всегда приходу вовремя. Но этикет нашего агентства гласил: если клиент пришел раньше, то необходимо извиниться за опоздания.
- Что вы! Что вы! - мужчина затряс моей рукой, выглядел весьма удивленно. - Это я пришел раньше.
Я присела, промокнула лицо салфеткой, заказала кофе. Клиент молчал, словно сдулся и опять провалился в свои мысли.
- Меня зовут Миа. Я представитель агентства К.О.
- Приятно познакомиться, - отозвался мужчина с улыбкой и вновь погрузился в себя.
- К нам поступила заявка, что вы хотите продать вашу меланхолию.
- О да... Мне кажется, без нее я был бы гораздо более собранным.
- Расскажите, как вы пришли к тому, что именно меланхолия влияет на вашу собранность?
- Сколько себя помню, я всегда был таким задумчивым. Еще в детстве меня одолевали мысли о смысле жизни, о том, что существование скоротечно и почти ничего не имеет смысла. Я мог забывать застилать постель, просто потому, что не видел смысла в этом действии. Мог в минуты тревожных размышлений о потерянной игрушке, к которой успел привязаться, потерять аппетит и желание выходить на прогулку... С возрастом это стало выливаться в апатию, тревожность, уныние. Я перестал следить за собой. Я забыл, что такое счастье. Забыл, как надо общаться с людьми, что существует любовь... - Он впервые перевел взгляд на меня и посмотрел мне прямо в глаза. - Понимаете, я устал так жить. Я не могу ничего изменить. Если вы не купите ее, я сегодня же убью себя!
Занимаясь таким ремеслом, приходиться выслушивать всякое и, как правило, не многие из них идут на шантаж. Чаще всего люди реально загнаны в угол. И в этот угол они сами себя загоняют.
- Аким, - мой голос прозвучал мягко, я положила свою руку поверх его. - Меня заинтересовала ваша история. От лица агентства заявляю, что мы готовы рассмотреть такое приобретение. Но перед этим вам необходимо будет заполнить анкету. В течении трех дней вы получите окончательный ответ.
Его глаза были полны надежды, он закивал. Я протянула ему толстую анкету из папки.
- Наша анкета достаточно большая, не спешите, заполняйте внимательно. С вашего позволения,  отлучусь ненадолго.
- Да-да, конечно.
В уборной было большое зеркало. Я оценила ущерб, который нанёс дождь моей прическе. Всё не так плохо. На моих часах был экран, который показывал съемку со скрытой камеры, которая установлена в папке. Аким то пожевывал ручку, то чесал голову, то увлеченно писал, то засматривался в окно. Ему шел тридцать девятый год. Прежде чем совершить покупку, нам необходимо понять, выгодная ли она для нас. Поэтому мы наблюдаем на клиентом, в течении трех дней и отдаем предпочтения как заполнена анкета, нежели что именно там написано. Что человек пропустил, как он пишет, рисует ли, мнёт листы. Важен сам характер заполнения. И то, как он ведет себя в первые минуты, оставшись наедине. Как ведет себя после того, как наша первая встреча завершиться.
По сути, мы покупаем нереализованный потенциал. Поэтому мы оцениваем это достаточно высоко, с учетом того, если бы этот потенциал раскрылся. Конечно, наше агентство - это лишь часть системы, в которой задействована корпорация, вкладывающая этот потенциал в выгодных ей людей, чтобы отбивать инвестиции и получать сверхприбыль. Всей системы не знает, пожалуй, никто, кроме Золотой десятки - совета директоров корпорации, о которых ходят легенды. Лично я не общалась ни с одним человеком, кто бы видел их живьем. 
Интересно, как измениться этот человек, когда мы купим у него меланхолию? Станет ли он счастливее или войдет в тот процент статистики самоубийц? Некоторые люди сходили с ума. Кто-то развивал в себе другие качества, которые были подавлены. Наше агентство не давало рекламу, как правило, нужные нам люди сами выходили на нас, словно случайно, но на самом деле велся жесткий просчёт. Однако, этот человек пришел к нам со стороны. Такое иногда бывало. Хотя каждый клиент подписывал договор о неразглашении суммы вознаграждения и предмета вознаграждения, случалось и такое, что кто-то с кем-то поделился, и последний приходил к нам. Но чаще всего люди стыдятся признавать, что продали то, что не могли в себе победить, обуздать и справиться, поэтому и не рассказывают. Не так просто отыскать достойные предложения. Как правило, часто попадаются такие «товары», как вредные привычки, гордость, страхи, принципы. Те самые пороки человечества, описанные всеми религиями мира. Иногда нам дают задание найти уникальные страхи: что-то вроде боязни лестницы или запаха розы. В конечном итоге мы достоверно не знаем, как именно работают с данным товаром, но иногда можно прочитать в новостных сводках, что барон мафиозной структуры получил разрыв сердца, проходя мимо цветочной лавки. Окружающие говорили, что он вопил от страха, а глаза его были полны ужаса. Сердце остановилось и больше никогда не завелось. В той лавке продавали розы.
Этот «товар» покупала я. У немой девочки восьми лет. Её речевые центры повредились, когда она попала под машину, перебегая дорогу за фургоном, из которого разгружали ящики розовых кустов. Единственным воспоминанием о том дне для нее был запах роз и ужасная боль. До этого случая, я никогда не задумывалась о том, как часто я слышу запахи цветов и их отдушек, но когда у меня случилась встреча с этой девочкой, я поняла, насколько страх пропитал её жизнь. Ровно настолько, насколько запах розовых отдушек пропитал нашу жизнь. Крема, косметика, шампуни, тальк для одежды, спреи, освежители, порошки, букеты, парки, сады, комнатные розы… Она различала едва уловимые нотки. На встречу меня просили прийти без парфюма и косметики. Даже назвали марки порошка и шампуня, которыми я могла пользоваться накануне, чтобы не погрузить ребенка в пучину боли и страха. Услышав запах, она испытывала острый страх, что сейчас она испытает ужасную боль. Если источник запаха был сильный и продолжительный, она могла начать испытывать реальную боль. У неё случались такие психические атаки. При всём при этом, она была одаренным ребенком. Её любимой наукой была физика. Она участвовала в расчетах космических разработок. К сожалению, не всегда удавалось создавать ей лабораторные условия, потому что девочка росла подвижным ребёнком, и долго быть в специальном помещении ей было в тягость. Наша встреча была в комнате без окон, без запахов. Вместе с ней присутствовал её лечащий врач.
Почему мы не берём деньги за то, что по сути избавляем людей от ненужного груза? Всё по тому, что денег у нас и так в достатке. И тот, кто действительно нуждается в помощи, заплатить не в состоянии. Богачи, как правило, готовы продать то, что нас не интересует: чревоугодие, страх обанкротиться и прочие грязные дела. Настолько грязные, что нельзя из них выжить абсолютно ничего потенциального.
Я заказала кофе на барной стойке. Аким что-то выводил ручкой в анкете.
«Товар» с которым мы работаем весьма не надежный, так как имеет тонкие психологические оттенки. Знать наверняка нельзя, выстрелит он или нет, когда мы его «вживляем» в другого носителя. У нас есть штатные психологи, хирургия и целая гильдия узкопрофильных специалистов. Как это происходит всё технически, мне не известно. Я лишь часть этой большой системы. Моё дело – это встреча с клиентами, сбор первичных данных и их доставка в офис.
За окном перестал лить дождь, и выглянуло солнце. Свет отражался и множился.
Я никогда не продавала часть своего сознания, для меня это равносильно ампутации какой-нибудь части тела. Есть такие части внутри, с которыми очень сложно справиться и как правильно, от них и не избавляешься, пока это не портит жизнь тебе или твоим близким людям. Общаясь с теми людьми, кто продает свои слабости, начинаешь понимать, что надо во всем развивать эссенциальный подход к жизни. Выделения главного и познание глубины.
Это не похоже на стирание памяти – человек всё помнит, но самое страшное в этом, что после нельзя ничего вернуть, каков бы не был исход.
- Ваш кофе готов.
Аромат окружил меня и вернул в реальность. Я села за столик, Аким смотрел в окно.
- Кажется, дождь кончился, - присаживаясь, сказала я.
Он удивленно посмотрел на меня, словно совершенно не ожидал меня здесь увидеть.
-А что будет после? – он выглядел потеряно.
- Это не может сказать никто. Когда вы расстанетесь со своей меланхолией, вы будете помнить, какая у вас была жизнь с ней, и что вы её продали. Но вернуть её уже будет нельзя. Как именно будет развиваться ваша жизнь, будет зависеть только от вас. - Не в наших правилах было обманывать, нечасто велась охота на эксклюзивный товар, когда обман был приемлем. Во всех остальных случаях мы старались быть откровенными до конца, чтобы у человека была возможность передумать или устранить в себе все сомнения. Меланхолия Акима не эксклюзивный товар. Я ответила на все его вопросы и даже рассказала про случаи самоубийств, которые совершались после продажи части своего внутреннего устройства.
Спешить было не куда. Акима терзали сомнения. За окнами кафе солнечный свет игрался с лужами на асфальте. Ветер теребил листву. Вот детские ножки в красных калошах медленно прошли по луже. Желтые калоши чуть больше зашлепали куда увереннее. Голуби ходили в поисках хлебных крошек и залежавшихся семечек, которые кто-то случайно просыпал. Когда-то давно мне встречался человек, который доверху насыпал в карманы бессменного пуховика семечки и сыпал их жменьками птицам всюду, куда бы его не занесли ноги. Иногда это случалось даже в общественных помещениях, что вносило переполох среди птиц и людей. Но этому человеку было все равно. Может быть, в прошлой жизни он тоже был птицей?  Я посмотрела на Акима, он мял уголки анкеты, покрылся испариной, сжал ручку и посмотрел на меня. Взгляд был очень неуверенный, испуганный...
- Я подпишу. Я пойду на это.
Меня удивило, что имея такие сомнения, он больше ничего не стал у меня спрашивать, прежде чем принять решение. Очень часто такие встречи для меня были похожи на сеансы психотерапии, где я выступала в роли психолога, помогая человеку разобраться. И бывали случаи, когда люди уходили при своем, ничего не продавая, но получив бесплатный для них сеанс психологической разгрузки. 
Таким образом, наше агентство стало обладателем еще одной частички психоделического оружия. Документы были подписаны и скреплены печатями с обеих сторон. Я выхожу из кафе первой. Мне необходимо доставить документы, и над Акимом буду дальше работать. Таким, какой он есть сейчас, я его больше никогда не увижу. Моя работа наложила некий отпечаток холодного взгляда на все. Учишься меньше говорить, но если говорить, что лишь самое необходимое. Если спрашивать, то самое цепляющее. Во всем моем поведении уже есть выявление лишь самого важного. Это дает мне безопасность, как профессионалу, экономит время и просто облегчает жизнь.
За углом на соседней улице меня ждало такси. В день допускалась только одна встреча с клиентом. Сейчас мне необходимо было заехать в офис и передать документы в ячейку для последующей регистрации. Я расслабилась в такси, положив папку на колени. Взгляд Акима показался мне отдаленно знакомым, словно у кого-то был похожий. Взгляд полный отчаяния и надежды. Что же происходит внутри него? Какая-то борьба, в которой чтобы выиграть, нужно выбросить лишний балласт.
Сегодня домой  попала достаточно рано. Я живу в студии над сгоревшим музыкальным баром. Раньше работала там. Его держал мой парень. Он вложил туда все свои деньги. Мы вместе жили в студии над баром. Я ставила пластинки и мешала коктейли. Уже тогда я научилась слушать самых разных людей с их самыми разными историями. Но бар сгорел через пару лет. Оставив мне студию, мой парень ушел искать себя, странствуя по миру. Он сильно изменился сразу после происшествия, в нем словно все умерло, в том числе и любовь ко мне. Отчасти я живу воспоминаниями, именно поэтому вот уже пять лет живу в этой маленькой студии над сгоревшим баром. Хотя у меня есть возможность переехать. Помещение снизу так и пустует, его даже до конца не вычистили. Иногда я захожу туда, полюбоваться остатками той жизни, которую больше никогда не вернуть.
Три дня будут изучать Акима. Как мужчина он не вызвал у меня симпатии, но что-то в нем такое было, что заставляло меня мысленно часто к нему возвращаться. В контору завтра надо было к обеду, встреч не было, только офисная работа. Я наполнила себе бокал красным вином. Надо готовить ужин. Не скажу, что приготовление еды было для меня страстью, но все, что я могу съесть, приготовленное не моими руками - это кофе, иногда выпечка. Поэтому всегда готовлю себе сама. Раньше мне готовил мой мужчина, сейчас я одна. Удивительно, как человек обрастает привычками и странными установками. В детстве я могла есть все подряд и у меня никогда не было с этим проблем, но сейчас от еды, приготовленной кем-то, тем более на общественных кухнях, меня выворачивает. Паста с мидиями в томатном соусе - это то, что сегодня будет моим ужином. Я люблю свой балкон, хоть и находится невысоко, но он достаточно уютный, я там часто ужиную или завтракаю, изучая прохожих людей и ближайший сквер. От парня мне досталась небольшая библиотека с томами русской классики и время от времени я читала тот или иной роман. Уже достаточно долго меня ждет «Идиот» Достоевского. И вот сейчас он лежит в кресле. За окном снова грянул гром.
Единственное, что поменялось после ухода мужчины – это моё увлечение. Вместо музыки, я стала увлекаться комнатными цветами. И сейчас в моей студии насчитывалось около тридцати горшочных растений. В такие свободные дождливые вечера я часто занималась уходом за цветами.

Работа в конторе шла своим чередом. Пока больше у меня не было выездных встреч, и я занималась офисной работой. Прошло четыре дня с момента встречи с Акимом, по идее его меланхолию уже должны были купить. Я решила посмотреть в нашей базе данных. Вбиваю имя, почему-то вышло две строки: с текущей датой и с десятилетней давностью. Это было весьма необычно, потому что редко один и тот же человек продает нам дважды. Доступ к старым данным оказался для меня закрыт. Я зашла в интернет.  Вбиваю его имя и понимаю, почему он казался мне таким знакомым. Это знаменитый художник. Его картины были на пике популярности уже пару десятков лет. Картины обладали свойством облегчать физические недуги. Часто висели в больницах, госпиталя, поликлиниках. Их тиражировали карточками и отдавали солдатам. Конечно, репродукции имели не такой сильный эффект, но все оригиналы уходили с молотка и даже мировые музеи не могли заполучить ни одной картины. Последний раз Акима показывали в СМИ лет десять назад. За это время он очень сильно постарел, и казалось, сознательно избегает публичности. Он рисует по картине в год, как по какому-то заранее утверждённому многолетнему плану. Значит, тут он уже появлялся и как раз примерно в то время, когда у него брали последнее интервью.
Я нашла эту запись, он рассказывал о своей последней на тот момент работе. Женщина с красной собакой. К этому моменту он продал ровно десять своих картин, и эта была одиннадцатой. Аким был то отстраненным, то немного безумным, когда говорил об этой картине. В интернете я нашла информацию, что картину купил некий швейцарский олигарх. Информации о нём было крайне мало. Полистала в интернете другие работы Акима, посмотрела несколько более старых интервью. Мой клиент оказался еще более необычным, чем казалось на первый взгляд. Почему он решил отказаться именно от меланхолии? По данным, к которым у меня имелся доступ, меланхолию у него купили на следующий день после нашей встречи. Видимо, много времени на его изучение не потребовалось, поскольку ранее он уже у нас бывал. Мне необходимо получить доступ к ранним данным.
Об этом я подумаю завтра. Сейчас мне захотелось побыть наедине со своими мыслями. Я ощущала себя потерянной и слишком отстранённой. На автомате достала ключ от сгоревшего бара, который почему-то до сих пор всегда носила с собой и открыла дверь. Воздух тут был спертый, оно и не удивительно, я тут бываю не часто. Поэтому дверь  решила оставить открытой. Проводка сгорела, и я сюда перетащила несколько светильников, которые запитывались от удлинителей со второго этажа. Создавалась сумрачная, по-своему уютная атмосфера и не сразу бросалось в глаза, что помещение горело. Когда у меня бывало настроение, я разбирала завалы, выбрасывала то, что стало мусором, убиралась, приносила какую-то посуду и выпивку. Сейчас тут можно было спокойно выпить несколько рюмок крепкого алкоголя, и даже было несколько бутылок вина. Я, как могла, отмыла и отполировала барную стойку, купила сюда пару дешевых барных стульев. Где-то стены еще хранили плакаты с музыкантами, но по большей части все выгорело дотла, и лишь чернела кладка кирпича. Сюда же я вынесла из студии проигрыватель пластинок и все пластинки. Где-то закрыла черные стены другими музыкальными плакатами. Я не курила, поэтому сюда же вынесла всю коллекцию сигар моего мужчины, который сейчас где-то далеко. И, наверное, со стороны могло бы показаться, что бар еще работает, просто немного запущен. За барную стойку я прикупила маленький холодильник для льда и газированных напитков.
- Миа-Миа, прекращай думать о всякой чепухе! И почему меня так вдруг заинтересовал этот странный мужичек. Он даже выглядит слишком неказисто. Явно не в моем вкусе. Да и староват. Я слишком устала, надо просто немного выпить и послушать музыку. Льюис Армстронг подойдёт. – Я поставила пластинку в проигрыватель и сделала себе коктейль джин-тоник со льдом и долькой лимона. Моя сумочка стояла на барной стойке, я сидела за ней на высоком стуле и наслаждалась с закрытыми глазами музыкой, держа в руке коктейль.
- Вы здесь одни?
Я испугалась и распахиваю глаза. Передо мной стоит мужчина, и я не сразу понимаю, кто это.
- О, простите, кажется, я вас напугал! Простите, не хотел. Вы меня узнаете?
Передо мной стоял невысокий мужчина, весь помятый и неказистый.
- Аким? Эмм. Что вы тут делаете?
- Я хотел выпить, а тут висит вывеска BAR. Правда без подцветки и тускловатая, что я подумал, что бар закрыт. Но потом услышал музыку и увидел свет в открытой двери, и решил зайти. А тут вы. И кажется, лишь только.
-Нет, этот бар не работает. Вы ошиблись. – Но не могу же я его так выгнать, тем более что кто, если не он сможет ответить на все мои вопросы? – Но  думаю, что выпить вы здесь сможете. Правда выбор не велик… Перед этим мне надо кое-что сделать.
Когда сгорел бар, и всё относительно улеглось, я поставила решетку перед входной дверью, если смотреть изнутри, она закрывалась на ключ. На случай, если кто-то решит пробраться. Не очень бы мне хотелось, чтобы под моим жильем был наркоманский притон и бомжатник. Окон тут не было, они давно были заложены кирпичами… Я подошла ко входу и натянула решетку, закрыла на замок, чтобы больше никто нас не тревожил, но воздух продолжал поступать.
-Если вы не против…
-Нет, пожалуйста. Вы же потом меня выпустите? Да даже если и нет, мне уже нечего терять.
-Просто чтобы никто нас больше не потревожил, приняв бар за открытый… Как прошла покупка вашей меланхолии? Как вы себя ощущаете? – я встала за барную стойку и мимолетно вспомнила, как пять лет назад часто наливала коктейли и слушала совершенно разные истории посетителей. – Что будете пить?
-Тоже, что и вы. Говорите прямо таки, как профессиональная барменша.
-Можно сказать, я ею и была. Правда, не так долго – всего лишь пару лет. До того, как бар сгорел.
-Я был в этом баре лет семь назад, кажется, он тогда недавно открылся. Замечательное место. Музыка… Пиво было вкусным. И радушный хозяин, молодой парень. Вы работали здесь?
-Держатель бара был моим молодым человеком, и я работала вместе с ним.
-Ничего себе! Что же произошло?
-Короткое замыкание. Бар сгорел, и он не выдержал, уехал колесить по миру, заново обретать себя…
-Давайте выпьем за вашу стойкость!
-За стойкость!
Два коктейля были выпиты до дна.
-Повторить?
-Повторить!
Я смешала два коктейля, переставила джин, тоник и лимон на стойку, чтобы было удобно готовить, не отходя от места, и подсела к Акиму.
- А я вас не помню. Хотя помню Геру. Он всегда ходил в гавайской рубашке, и улыбка не сходила с его лица. Моя меланхолия легко отщепилась от меня. Я боялся, что и сейчас ничего не получится…
-Почему?
-Возможно, вы и не знаете, но лет десять назад один из ваших сотрудников явился ко мне, чтобы кое-что у меня купить.
-В базе данных я видела только то, что ранее вы у нас были, но доступа у меня нет. Поэтому об этой истории мне ничего не известно. Я лишь немного знакома с вашим творчеством.
-Это всё взаимосвязано. В возрасте пятнадцати лет я внезапно для себя и всех, кто меня знал, начал рисовать. Хотя никогда этим не увлекался. И моя первая картина была нарисована машинным маслом на полу в автомастерской, где работал мой отец. Мне тогда сильно влетело. Самый старший в их смене мужчина, страдающий подагрой, встал со своего кресла и подошел посмотреть на мой рисунок, он улыбнулся и сказал мне спасибо! После уже мой отец увидел мой творчество, и я целый час отмывал пол.
-Что же стало с подагрой того мужчины?
-Ничего. Через несколько дней она к нему вернулась. Никто тогда еще не связывал мои картины с улучшением самочувствия.
-Но он же вас поблагодарил!
-Он вообще был странноватый, если размышлять категориями заядлых материалистов, к коим я себя не отношу уже давно. Возможно, он видел больше, чем все остальные. Рисование появилось во мне сильным спонтанным безудержным желанием, возникшим, словно из ниоткуда. Наверное, это можно было бы назвать приступами, но нет. Я все помнил, вел себя как обычный увлеченный человек, обессиленным потом не падал. Я рисовал гуашью, акварелью, тушью, акрилом, потом добрался до масла. Сначала рисовал часто и много. Это были абстрактные сюжеты. Рисунки грудами лежали в моей комнате на картонках, без подрамников. Я рисовал для того, чтобы просто рисовать. Меня отдали в художественное училище, но учился я там из рук вон плохо. Все эти каноны никак мне не давались. И скоро мне пришлось покинуть его стены. Доучился я в техникуме. Но при этом продолжал рисовать. И как-то раз, придя домой, я увидел, что мои картины развешены, и моя бабушка показывает их своим подругам. Я очень разозлился, потому что копались в моей комнате, мои рисунки были вывешены на обозрение незнакомым мне людям. И никто не поинтересовался моим мнением. По молодости лет я закатил истерику, срывал рисунки, мял их и кидал в камин. У меня ужасно разболелась голова и вот тогда впервые в моей жизни у меня начало появляться то, что я и хотел продать, когда первый раз приехал в ваше агентство. В моей голове словно поселилась саранча, с гулом, пожирающим изнутри. После этого я долго не рисовал, почти год. У меня попало желание, но гул временами напоминал о себе. Я не мог понять, по какой причине он появлялся в моей голове или исчезал и ничего поделать с этим я не мог. В восемнадцать лет я нарисовал свою первую полноценную картину. Это произошло при странном истечении обстоятельств. Я гостил в загородном доме своей девушки. Её мать - художник. На стенах было развешено много картин, была также импровизированная студия на веранде. Вся атмосфера была очень легкой и творческой. И я достал из угла большой холст на подрамнике. Взял кисти, краски и начал писать.  Я написал цветущую яблоню и под ней мужчину со стеклянным шаром. По словам моей девушки, я писал четыре часа, совершенно не обращая на неё внимания. Возможно, тогда это было похоже на какой-то транс. И пока я не завершил, не останавливался. Её мама очень заинтересовалась моей картиной и представила её на своей выставке. Нескольким критикам картина пришлась по вкусу, и она стала путешествовать в мире творческих людей. Попав к достаточно весомой женщине, ценительнице картин начинающих мастеров, было обнаружено необычное свойство картины. У этой женщины были частые и сильные мигрени уже на протяжении более пятнадцати лет. Мою картину она сначала повесила в зале, и лишь проходя мимо, смотрела на неё. Но однажды, в приступе мигрени, она присела в кресло напротив. Сидя какое-то время так, она смогла открывать глаза и смотреть вокруг, и её взгляд приковала картина. Она смотрела на неё, и с каждой минутой ей становилось легче. Так начался долгий путь изучения моих картин и становления моей личности, как художника. Люди делись на тех, кто жаждал изучить в лаборатории мои картины и меня, и тех, кто говорил, что это божий дар. С тех пор я не могу рисовать больше, чем одну картину в год. Причем совершенно спонтанно, и  не могу сказать, когда и где это произойдёт. Даже пытались воссоздать условия, которые были в том самом загородном доме, но и это не помогало. С годами я стал замечать лишь одну взаимосвязь: чем большим людям помогали мои картины, чем чаще и сильнее был гул и чернота внутри меня. Я неоднократно пытался покончить с собой, но у меня ничего не выходило. Сколько не пытался, всё мои попытки были тщетны. Словно кто-то проклял меня! Проклял на эти вечные муки! И однажды, прямо в парке, где я пил бурбон и валялся на скамейке, как последний бродяга, ко мне подошел мужчина в костюме.  Я не помню всех деталей, но когда я прибыл в лабораторию, чтобы изъять из меня эту черную дрянь, произошло обесточивание. Резервное питание тоже было выбито. Из меня трижды пытались вытащить эту тьму, но ничего не выходило. И когда уже начали гибнуть причастные люди, контракт был разорван.
-Гибнуть причастные люди?
-Да, профессор лаборатории и еще один технический специалист, он вроде бы работал электронщиком… Был взрыв, нас было трое в помещении. И они оба погибли, я остался жив…  Почти сразу после расторжения контракта я написал свою одиннадцатую картину. И дал последнее своё интервью…
- Да, я смотрела.
Повисла пауза, мы допили коктейли. Я повторила. Всё это никак не укладывалось в моей голове. Что произошло, что переломило ту тонкую грань, что, даже продолжая помогать людям, Аким страдал всё больше и больше?
- После картины с красной собакой я решил, что больше не буду писать картин, а если не смогу с этим справиться, то пусть о них лучше никто ничего не знает. У меня не получалось изолировать себя настолько, чтобы перестать писать. Потому что я начинал снова делать зарисовки палками на земле и прочими подручными материалами. И каждый раз борясь с этим, мне становилось только хуже. Я понял, что бороться с этим бесполезно. Поэтому я купил холсты, подрамники, масло. И снова рисовал раз в год по картине. Как бы я не шифровался, каким-то образом информация о картинах просачивалась. Их покупали, мне на счёт поступали деньги. Я почти не контактировал с людьми. Но моё состояние резко ухудшалось, когда картина выходила в свет. Когда её тиражировали. Волнами меня убивала медленно эта чернота изнутри. Я не смогу объяснить, каково это. Нет здесь таких слов, форм и цветов, чтобы рассказать, что происходит со мной. В те часы и редкие дни, когда я прибывал в здравом рассудке, я стал размышлять, что может помочь мне перестать писать картины, без насильственного ограничения себя. Что-то же активирует процесс создания картин. Я стал много анализировать своих воспоминаний, начиная с детства, и особенно уделяя много внимания тем событиям, которые предшествовали написанию картин. Я назвал это состояние меланхолия. Сейчас я не готов рассказать всё, что привело меня к этому, изложить весь ход своих мыслей. Но на это ушел ни один год. Чтобы выявить и конкретизировать своё состояние настолько точно, насколько это возможно, чтобы от него избавиться.  Уже пару лет я боролся с желанием пойти в ваше агентство и продать; и со страхом того, что опять ничего не выйдет. Пока, кажется, всё получилось…
Я сидела буквально с открытым ртом и не знала, что тут можно сказать.
-Может, выпьем за удачную для нас обоих сделку, Миа?
Мы выпили, в голове стало всё немного плыть.
-Но как же ваш шум? Неужели он ушёл?
-Нет, то, что вы называете шумом не ушло и даже не уменьшилось. Я отказался от своей меланхолии в надежде на то, что я никогда больше не смогу писать картин. Что больше в мире не появится ни одного моего произведения, которое лишь приумножает мою боль.
-Но что-то же должно помочь? Не может же быть такого, что в целом мире нет ни единого средства спасения?
-Что-то помочь должно… - взгляд Акима уткнулся в пол.

II

- Я хочу, чтобы люди ценили свободу! Вы не представляете, что это такое, когда приходит осознание, что ты можешь в абсолютно любой момент взять и уехать куда угодно. Поверьте, деньги тут не имеют самого прямого аргумента. Ко мне это тоже пришло не сразу. Я отсидел на зоне семь лет. Осознание пришло ко мне, когда я вышел. И не знал, куда мне ехать. Конечно, вы уже знаете мою историю, раз пришли. И знаете, что я не совершал преступление, за которое меня осудили. Эти семь лет я провел в размышлениях, в механической работе, в общении с совершенно разными людьми. Это очень тяжелый и странный опыт. Это то, что ломает изнутри. Я вышел. Я видел людей, простых прохожих, которые куда-то шли, говорили о своих проблемах, смеялись, сердились. Они имели абсолютную свободу! Но многие из них были хмурны. Даже выйдя за пределы тюрьмы, у меня уже не было той свободы, которые имеют они все! На мне клеймо, с ним вход не свободный. Я уже пострадал, я боюсь вновь несправедливого суда. Да, я сломлен. Но я счастлив, что я  здесь, а не там! Что я могу выйти ночью и прогуляться у реки. И сначала выходил только ночью. Это противоречие: свобода, постёгиваемая страхом её лишения. Мне кажется, нечто подобное чувствуют люди, которые смертельно больны… Жажда жизни сильнее, под страхом скорой и неминуемой смерти. Можно говорить об этом постоянно, но все это пустое, пока не пропускаешь через себя. Можно кивать головой и тысячи раз соглашаться, но и это ничего не дает. Даже убеждать себя бесполезно. Это как некое животное чувство, как инстинкт. Он появляется как следствие событий, но не как следствие размышлений. И, честно, я не желаю людям таких событий. Я просто хочу, чтобы люди жили полной жизнью, чтобы ценили её и были счастливы…
Сегодня я ездила на встречу с мужчиной, которого осудили за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. И осудили ошибочно. В его глазах было много боли и мольбы. Наше агентство покупает у него это чувство свободы, под страхом лишения для того, чтобы провести массовый эксперимент над людьми со склонностями к суициду и затяжным депрессиям. Я знаю, что к этому же эксперименту «покупается» страх перед смертью. Но что удивительно, не все люди хотят расставаться с этим. Потому что на многих это действует как наркотик, как адреналин, помогающий им делать то, что они делают: помогает жить.
По своей натуре я не авантюрист и чувство нехватки адреналина мне чуждо. Моя жизнь протекла в размеренном темпе. Но после этого разговора, я задумалась, а что если я тоже упускаю какие-то возможности, запершись в квартирке над сгоревшим баром и заживо консервируя свою жизнь? Все самое необыкновенно, что было со мной – связано с моей работой. Вот уже почти год я не спускалась в свой бар. Уже много лет никуда не ездила. А если быть точнее, то последний раз я ездила с Герой. Всё, что можно было хоть как-то отнести к интересному, нетипичному и развлекательному в моей жизни, относилось к периоду Геры. Осознав это, уже нет пути назад и сидеть дальше в своём болотце я не смогу.
Я думала взять отпуск, чтобы решить вопрос с баром и квартирой. А потом я хотела уволиться и на деньги с проданной недвижимости сорваться куда-нибудь и наполнить свою жизнь импровизацией и авантюризмом. И тут  опять мелькал «призрак Геры», который также уже поступил ранее. А я словно идут по его следам. Нет, меня это не злило. Просто мне хотелось чего-то совершенно нового. И эти мысли захватили меня в каждую свободную минуту.
Как-то возвращаясь после работы, я решила зайти в бар. Дверь оставила открытой, потому что воздух был очень спертый. Всё покрылось большим слоем пыли. Настало время тотальной уборки. Не только бара, но и всей моей жизни. Несмотря на поздний час, я очень увлеклась, что не заметила, как в углу зала за столом сидит Аким. Вид у него был скучающий, видимо он тут уже давно. Это меня удивило и даже возмутило. Я тут затеяла уборку своей жизни, а в этот процесс ворвался какой-то чудак! Который появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Видимо, он почувствовал  моё возмущение, и тут же посмотрел на меня, привстал и будто бы извиняясь, склонил голову.
- Я не знал, что вы заняты. И подумал, что не может быть совпадений, что проходя мимо, бар открыт… Вот и зашёл. А потом просто не посмел отвлечь. Вы так сосредоточенно и импульсивно убирались, а еще что-то бубнили себе под нос.
- Я? Бубнила? – почти сердито спросила я.
- Да. Не переживайте, так бывает.
Неожиданно я поняла всю комичность ситуации, что рассмеялась. Рассмеялся и Аким.
- У меня нечего выпить. Так что баром это место сегодня называется условно.
- Это не страшно. Я рад, что застал вас. Я перестал писать картины. Это помогло.
- О! Я рада за вас! Но… то, что вас тревожило?..
- Нет, это осталось…
У меня тоже всё осталось. Время как будто остановилось. И ничего не изменилось. Но могут ли существенные вещи меняться сами по себе, если мы не прикладываем больше никаких усилий? Почему мы думаем, что одного шага достаточно, чтобы пошла динамика? Я окинула взглядом бар, тускло освещенный лампами. Вот они – руины моего прошлого, которые я бережно храню и отмываю. Зачем отмываю? Ведь даже если продам, то тут всё равно будут тотально сносить под новый ремонт. Что-то я делаю не так.
Я положила тряпки на стол, сняла фартук, косынку и перчатки. Села напротив Акима и долго изучала его. Всё такой же лохматый, всё тот же помятый черный костюм, всё те же большие темные глаза. Кто ты? Зачем пришел? Почему не пришел раньше? Я поняла, что очень хочу помочь ему. В эту самую минуту, я поняла это.
- А что, если уничтожить все ваши картины? Может, это поможет?
Аким поднял взгляд со стола и посмотрел мне в глаза, словно отыскивая лучик надежды. Его глаза были настолько выразительны, что он мог ничего не говорить…
- Я думал об этом уже ни раз, но они все не доступны. Мои картины все раскуплены и находятся под охраной. Ко многим из них даже просто не подойти. Тем более у меня нет информации, где находятся все мои картины. И совсем не факт, что это всё поможет.
-А что, если попробовать хотя бы? Например, уничтожить одну картину. И вы поймёте, стало легче вам или нет.
- Но Миа, это же противозаконно! Нам придется вторгаться в чужую собственность, воровать и уничтожать чужое имущество.
-Почему чужое? Это же ваша работа!
-За которую уже заплатили.
-Ну и что? Разве от этого она перестала быть вашей?

Я не знаю, что тогда со мной произошло. Но сидя на работе и изучая запретные для меня данные из архива по Акиму, я поняла, что обратного пути нет. В его первичном досье описана судьба десяти картин. Когда они были куплены, кем и где находятся. Были собраны чудотворные случаи, коих уже тогда было очень много. Так же была статистика попыток неудавшихся самоубийств. Но файл с описанием его черноты был заблокирован даже для уровня высокого доступа. Что-то было фатальное в этой черноте. Что, если это и правда, проклятье? Меня манила и затягивала эта странная тайна, словно мной изнутри управляла некая невиданная сила, и меня ничто не пугало. Может это и был мой адреналиновый наркотик?
Нам повезло, потому что одна картина была очень даже доступна. Она находилась в больнице в соседнем городе. Висела в вестибюле совершенно открытой. Единственным препятствием были охранники пенсионного возраста.
Я взяла отпуск на работе. Это был мой первый отпуск, и начальница была удивлена. Меня отпустили беспрепятственно. Я уже нарушила ряд внутренних правил и заслужила как минимум два строгих выговора за использование высокого доступа, которого у меня быль не должно. Надо сказать спасибо коллеге, которая частенько забывала блокировать компьютер и выходить из баз. Но пока это не было выяснено, меня спокойно отпустили в отпуск, и мне хотелось бежать. Быстрее бежать. Словно сама моя работа была пятилетним якорем, который не позволял мне расправить крылья и сделать что-то, к чему я уже готова.
Все свои растения я отдала в соседнее букинистическое кафе. Это было не так просто, потому что всё свое одиночество я выражала в привязанности к ним. Но теперь настало время перемен, и эти растения будут получать любовь посетителей кафе. А моё одиночества подошло к концу. Мне не страшно идти вперёд.
Мы с Акимом сняли два номера в гостинице недалеко от больницы и стали разрабатывать подробный план, по уничтожению картины. Как на зло, это было большое полотно. Два метра на два двадцать. Но выбора лучше у нас сейчас не было.
-Может, устроить пожар? Кинуть горящую бутылку и убежать?
-А вдруг не успеют потушить пожар? Я больше не хочу никаких жертв. Ты вообще уверена, что готова пойти на это?
-Абсолютно. Мы должны это сделать!
Картину необходимо было уничтожить таким образом, чтобы она не подлежала восстановлению. Мы решили её выкрасть, разрезать на лоскуты и сжечь. Действовать будем ночью между двух и трех часов. Аким постоянно говорил, что мы профаны и ничего не умеем. Что вся наша операция накроется медным тазом, даже не успев начаться. В чём-то он был прав: никто из нас никогда в жизни ничего не крал и не портил чужого имущества. Но я ощущала невиданный до селе подъем энергии внутри. Быть может, это скопившийся за годы адреналиновый голод двигал мной? Может, мне всего лишь нужен был один прецедент, чтобы сдвинуться с мёртвой точки? Теперь мной завладела какая-то безумная жажда завершения начатого. И даже голос разума в лице Акима меня не останавливал.
Взращенный на боевиках мой разум составил идеальный, по меркам киношного сценария малобюджетного боевика, план. Мы купили маски кота и собаки, строительные перчатки, складные ножи, два детских пистолета (на случай, если придётся напустить вида), молоток, мешки. У нас даже не было отступного транспорта. Наш план состоял в том, чтобы через парадный вход попасть в больницу, снять картину со стены, срезать ее с подрамника, свернуть и вынести, не возвращаясь в номер, уничтожить картину и вернуться в бар.
Воры из нас были так себе. Два худых невысоких человека в маске кошки и собаки. Аким в своем помятом костюме. Мне кажется, я никогда не видела его в какой-то иной одежде. Я в теннисных туфлях, свободно сидящих джинсах и черной водолазке. Мы слепо рассчитывали на то, что охрана будет спать, а вход будет открыт. Точнее рассчитывала я. Аким же особо не доверяя этому плану, и построил альтернативный, о котором рассказывать  не спешил. Он вообще оказался молчаливым человеком, который часто уединялся. Иногда  у него случались приступы, он выл и стонал, скрипел зубами, рыдал. Они приходили неожиданно.
- Знаешь, Миа, этот шум, он почти всегда в моей голове, - мы залезли на дерево и сидели, облокотившись о могучий ствол. Аким смотрел в небо, на крону деревьев. – Он очень редко затихает. Но в последнее время частота приступов снизилась. Теперь я чаще нахожусь в нормальном сознании, а не блуждаю в пустоте. Я надеюсь, что смогу тебе помочь уничтожить картину, что приступа у меня не случится.
Я чувствовала его волнение. Единственное, что я могла сейчас сделать – это взять его за руку.
-Всё будет хорошо. У нас всё получится.
Мы сидели на разных ветках дерева, держать за руки, смотря то в небо, то вглубь леса. Я чувствовала спокойствие и свободу. Рядом со мной сидит человек, дар которого спас многих людей. Человек, который очень страдает, но почему от него исходит такое спокойствие? Что он сейчас чувствует? Спокойно ли ему рядом со мной? Эти вопросы я никогда не задавала, но я чувствовала, что ему со мной легче, чем без меня.

Больница располагалась в лесистой части и даже немного отдаленно от заселенной части города. Кругом были высокие темные ели. Воздух пропитан озоном. Была здесь атмосфера какого-то особого спокойствия. Белые стены, урбанистическая коробка из бетона и стекла, которая совершенно не вписывалась в общий ландшафт. Словно инопланетный корабль, приземлившийся с небес. Бывают такие места, когда манят своей несуразностью. Это было одно из них.
Картину больнице купил мэр города, когда узнал о чудотворном эффекте творений Акима. Несколько лет назад его мать лежала с переломом шейки бедра. Пожилые люди очень долго восстанавливаются после любых переломов. В этой больнице, к слову единственной в этом городке, программа восстановления была очень эффективной, но всё равно продолжительной. В городе большая часть людей была пожилой, и в больнице было очень много стариков. Мэр, зная не понаслышке, как это тяжело, восстанавливаться в пожилом возрасте, узнав о том, что картина выставлена на продажу - тут же её купил и подарил больнице. И это действительно дало положительную динамику: пациенты быстрее выздоравливали и восстанавливались. И поэтому один корпус отдали под санаторий.
- Вход на территорию и в больницу в рабочие часы свободный. Пропускной системы нет. Закрывается приём в восемь. По моим личным наблюдениям, охранников двое и засыпают они как по звонку в половину одиннадцатого. Полагаю, что парадный вход будет заперт, придётся лезть через окно. – Аким молча выслушал меня и едва заметно кивнул головой.
Ночью, в масках, в почти кромешной тьме мы бродили среди елей, в окрестностях больницы настраивая слабые диодные фонарики, проверяя готовность нашего снаряжения. На небе светила невероятно большая круглая рыжая луна.
-Аким, почему луна такого цвета?
-Это значит, что сейчас луна отражает оранжевые солнечные лучи и, проходя через атмосферу, эти лучи придают луне оранжевый окрас. Не думаю, что это Кровавая Луна и нас сейчас ждет сражение со стариками на игрушечных пистолетах до последней капли крови!
Несмотря на всю свою странность и все же некоторую эмоциональную отстраненность, Аким мог поддержать меня своими шутками. Мы смеялись. Из наших ртов вырывались облачка пара. Как это глупо может выглядеть со стороны: двое взрослых людей в масках кошки и собаки бродят среди елей ночью с игрушечными пистолетами под рыжей луной. Бродят, мечтая спастись. Женщина, мечтая спастись от одиночества. Мужчина, от тьмы. Мысли в моей голове кружились с невероятной силой и от радости, я обращалась в сокрушение на несправедливость! Мне хотелось как можно скорее изрезать на лоскуты эту картину! Она действительно была большой, но не казалась тяжелой. Видимо потому, что была написана в светлых тонах и все же имела чудотворный эффект. А вдруг мы не сможем уничтожить её? Вдруг просто рука не поднимется вопреки всем нашим желаниям?.. Эти часы до начала нашей операции для меня были наполнены волнительными мыслями. 
Когда мы направлялись к больнице, было очень темно и лишь звезды украшали небосвод, луна скрылась за тучей. В такие моменты начинаешь думать о вечности, и что человеческая жизнь - лишь суета в мире природы. Правда суета, которая не проходит бесследно. И, увы, для природы это бесследно не всегда хорошо заканчивается. Сияние звезд, ветер, шум деревьев, запах леса. В мире так много прекрасных и простых вещей, но мы не даём себе возможности наслаждаться ими. Не даем себе возможности получать счастье от малого. Как ненасытные гусеницы, мы стремимся съесть весь куст, вместо одного, вполне достаточного для пропитания, листка. В погоне за нарастающими потребностями, мы перестаем ценить простые вещи. Как похудеть в своем мышлении? Как выбросить лишние килограммы из головы? из желаний? потребностей? Чем меньшим обладает человек, тем счастливее он становиться. Нет мертвых грузов, мертвых баров, мертвых квартир... Я чувствовала сейчас всю тяжесть своих мертвых грузов, как чувствовала и необходимость прорыва, что сбросить этот балласт.
- Аким, пора! Мы залезем через вон ту форточку, ты меня подсадишь, я тебя потом подтяну. Благо, ты не здоровяк.
Но вскоре я поняла, что это было  и не «благо» одновременно. Измученный постоянными болями в голове и моральным истощением, тело художника оказалось достаточно слабым, что поднять даже мой не столь значительный вес. Форточка была достаточно высоко, и мне пришлось ещё приложить усилия, чтобы подтянуться и взобраться туда. Каким-то чудом я не рухнула прямо на подоконник с внутренней стороны.
- Открой мне дверь, - шептал Аким, жестикулируя на вход.
Да, дверь! Ведь мы не сможем вынести картину через форточку! Точно. И судя по всему, Аким не сможет нормально подтянуться.
Я подошла к двери. Охрана спала в отдельной коморке у входа. Ключ был воткнут прямо в замочную скважину, снизу стояла задвижка. Явных признаков включенной сигнализации или ночного видео наблюдения мы не выявили при осмотре места. Сейчас я тоже не наблюдала красных, синих или зеленых лампочек-маячков. Конечно, это не исключало того, что есть и сигнализация и нас уже давно снимают, но решить эту проблему мы никак не могли. Надо было быть готовыми ко всему и быстро реагировать на любые обстоятельства.
Кошка открыла дверь изнутри и впустила собаку. Все было по-прежнему тихо.
Именно эти кадры показывали мне на работе спустя неделю. Было показано все: как мы неуклюже снимали картину, она чуть плашмя не упала на пол. Как выносили ее и скрылись в лесу. Мы уничтожили картину. Еще пару дней скрывались в пригороде, пытались понять, изменилось ли хоть что-то в самочувствии Акима. Потом поехали домой, и виделись почти каждый вечер в баре. Он говорил, что ничего не изменилось. Хотя мы думали, что изменится многое, ведь картина висит в больнице! Она вобрала в себя боль многих десятков и даже сотни людей. Мы думали, что уничтожив ее, страдания художника значительно уменьшатся. Но тьма внутри него продолжала мучать его. Мы оба почти упали духом. Наш план провалился, но я не думала, что настолько…
- Миа, сегодня утром к нам пришла полиция и показала нам эту запись. Как ты знаешь, ты являешься частью системы, успешной частью очень влиятельной системы, причем не только в нашей стране. Ты много лет работала с нами, и благодаря тебе было реализовано много масштабных проектов. Но сейчас ты оступилась и достаточно серьезно. Незаконное проникновение, кража и уничтожение чужого имущества. Ты не представляешь, каких средств нам стоило, чтобы это дело не раздули и не предали огласке. Учитывая, как важна была эта картина. Но мы не могли поступить иначе, репутация компании важнее. Но самое ужасное, что ты вступила в сговор с нашим клиентом. Это противоречит кодексу и этике нашей компании. Мы не можем, несмотря на все твои предыдущие заслуги, оставить тебя в компании. Сегодня до конца рабочего дня принеси мне заявление об уходе по собственному желанию. С завтрашнего дня двери офиса для тебя закрыты. Инструкции по безопасности я тебе выслала по почте, ознакомься с ними. Там необходимо подписать некоторые документы о неразглашении. Полиция не будет тебя беспокоить по случившемуся происшествию. Это все.
- А что с Акимом?..
- Его определили в психиатрическую лечебницу Б. По существу, он избавился от своего же творения. Но это не отменяет предъявленные ему обвинения.
- А что будет дальше? Суд? Официальный приговор?
- Миа, я скажу тебе по секрету, лишь потому, что проявляю к тебе человеческое сострадание. Компания проявила великодушие по отношению к этому человеку, избавив его от суда и приговоров.
- Спасибо за все. Сегодня я предоставлю вам все необходимые документы.

Все доступы к базам данных были у меня уже закрыты, и я не могла проверить, имеет ли эта лечебница какое-то отношение в нашей корпорации. Я слышала пару лет назад, что корпорация постоянно проводила секретные эксперименты и много людей после таких экспериментов становились психически нездоровыми. Именно поэтому корпорации принадлежало несколько частных больниц, клиник и лечебниц. Поэтому у меня было ощущение, что эта лечебница принадлежит нашей компании. Ничего хорошего это не предвещало, на нём могли продолжать ставить опыты… Его надо вытаскивать оттуда!






III

Я вернулась в пустой дом. Где нет даже растений. Я хотела перемен, и я их получила: у меня нет работы; человек, с которым я сблизилась, лежит в психушке; дом опустел. К Акиму не пускали, по причине «возможности нарушения лечения» с обещанием, что скоро я смогу его навещать. Пустота. В моём сердце росла пустота. Она разливалась, как переполненное озеро по уголкам моей души. Но у меня еще есть цель – спасти Акима.
Каждое утро я готовила еду, складывала её в корзинку и шла в лечебницу. Каждый день мне отказывали.
-Миа, сейчас Аким в стабильном состоянии, завтра мы сможем вас пустить к нему. Правила вы помните?
-Завтра? Да, конечно! – словно тяжелый груз упал с плеч и сердце радостно затрепетало. Завтра я увижу Акима! Надеюсь, ему станет лучше, когда он меня увидит. Врачи мне ничего про него не рассказывают, кроме обобщённых данных: состояние стабильно, сон и аппетит регулярны и прочие ничего не значащие по-настоящему вещи. Никакой личной информации.
На следующие утро я собрала корзинку с апельсинами, хлебом, сыром, приготовила яблочный пирог, овощи. Я не знала, что он любит, поэтому постаралась собрать разнообразные продукты. В термос я налила чай, кофе не разрешали. А чай если только совершенно не крепкий. Я ждала его во внутреннем сквере лечебницы. Вокруг были высокие кирпичные стены с проволокой. Лавочка стояла напротив входа, чтобы я сразу его заметила.
Шаркающие шаги, какая-то пижама или спортивный костюм тёмно-синего цвета. Наверное, это их внутренняя форма одежды. Лохматые волосы. Он выглядел очень подавленно. Часто творческие люди ищут выход своих неразрешенных вопросов непосредственно через творчество, выплескивая наружу те чувства и эмоции, сдержать которые они уже не в состоянии. Аким этого сделать не мог. Всю жизнь он делал это посредством картин, но теперь ему словно отрубили обе руки. И как бы он не хотел, чтобы они выросли, обрубки беспомощно болтались, разрывая его нутро, не давая выхода накопившимся эмоциям.
Он встал напротив меня. Его глаза были как два глубоких чёрных озера, полных тоски. Это молчаливая невыразимая боль о том, чего уже никогда не случится. Это горе родителя, утратившего своего ребёнка. Это птица без крыльев и акула без плавников, медленно опускающаяся ко дну океана умирать.
Аким молча переносил всё это. И стал похож на героинщика, который хотел волшебную дозу, хотя и знал, что она его погубит. Но он уже не мог рисовать... В лечебнице ему кололи какие-то препараты подавляющие деятельность головного мозга: он почти не говорил, а если говорил, то очень медленно и нечетко; почти не двигался. Он засыпал. Они хотели, чтобы его душа уснула.
Мы перешли поглубже в сквер, на скамейку в тени деревьев.
-Аким, я знаю, что ты еще здесь, ты мне нужен. Мы еще кое-что не завершили. Мы не нашли способ уничтожить тьму внутри тебя. Я чувствую, что смогу. Это внутреннее чувство ничем не объяснимо, более того, сейчас я даже не знаю, как это сделать. Мне нужно, чтобы ты просто был рядом со мной. - Глаза Акима внимательно следили за мной, он все понимал. - Поэтому завтра мы просто выйдем отсюда, через эти самые ворота. Ты переоденешься, и мы уйдем. Вся эта клетка - очень реалистичная бутафория. Бутафория с трехметровыми толстыми кирпичными стенами, бутафория с колючей проволокой, стальными воротами, лекарствами и запахом смерти. Доверься мне. Мы просто уйдем отсюда. Завтра я приду в это же время, будь готов.
Я прекрасно понимала, что не смогу спасти его как-то иначе. Побег через стены и подкопы - абсолютный абсурд. Поэтому я решила действовать самый очевидным, в тоже время самым невероятным способом - выйти через дверь, в которую вошла. Я повторяла как заклинание, с просьбой ко всем небесным силам и покровителям: пусть всё получится, пусть всё получится.
Аким очень мало ел. Я пыталась понять, рад он меня видеть или он уже забыл обо мне. На мои вопросы, чем он занят целыми днями, какой у него режим, он отвечал немногословно. Видно было, что он отвык вообще говорить, и это стоило ему не малых сил. Свиданье не могло продолжаться больше часа и скоро художника увели.
Что они с ним сделали? Услышал ли он меня? Понял ли? Моё сердце заскрипело от боли. Аким, не сдавайся! Борись! Ты всё сможешь. Я тебе помогу.

На следующий день я жала его напротив входа в корпус, где проживали постояльцы лечебницы. Выходит он: невысокий, щупленький мужчина в мятом костюме с лохматой копной волос на голове. Походка неуверенная.
«Ну, натуральный псих! - пронеслось у меня в голове. И тут же - Мой псих».
Я взяла его под руку, и мы направились прямо к выходу. Мое сердце стучало так громко, что я не слышала шуршание мелкой гальки под ногами.

Пусть всё получится.
Пусть всё получится.
Пусть всё получится.

Моё нутро стало сжиматься в маленькое пушечное ядро, почти игрушечное, но невероятно тяжелое. Раз запустив такое, оно будет долго катиться. Мои ладони холодеют и покрываются холодным потом. Рука Акима сухая и тёплая. Мы вот-вот сровняемся с главными воротами, которые почему-то открыты. Но там сидит охранник. Сердце начинает бешено колотиться. Охранник нагибается, возможно, что-то уронил. Мы выходим и продолжаем идти в том же темпе. Я слышу, как за нами скрипнула калитка.
«Нет! Он идет к нам!» - проносится у меня в голове, но тут же я слышу лязг ключей. Дверь заперли. В оцепенении, я и Акимом держась за руки, дошли до поворота, свернули на перпендикулярную улицу, во двор на противоположной стороне.
-Ты понимаешь? У нас получилось! Невероятно! - меня пробирала мелкая дрожь.
-Почему же невероятно? Ты же сказала, что мы выйдем через ворота, вот мы и вышли.
Его спокойствие и невозмутимость стали меня раздражать. Кажется, он не до конца понимал, что сейчас произошло. Что вообще произошло!
-Сейчас мы идем прямо на станцию, на электричку и будем ехать перекладками до нужной нам станции. Сильно к югу от этого места я помню лес, в котором частенько гуляла в детстве. Там был дом, заброшенный дом из сруба. Пока я ждала тебя, навестила этот дом. Он в неплохом состоянии. Я наспех подлатала крышу, благо, сейчас тепло. Перевезла туда вещи первой необходимости. В общем, тебе понравится. Это явно лучше, чем было у тебя в последнее время...
Я держала его руку, и мне совсем не хотелось её отпускать. Его тепло и спокойствие стали растекаться по мне и заполнять изнутри. Как этот странный случайный человек стал столь важным для меня? Как он сделался центром моего существования? Сколько стихийных и невероятных вещей я уже сделала для него. Зачем? Почему? А сколько еще сделать готова? Очень много... Наверное, это называется любовь...
Мы молча шли до станции и молчали почти всю дорогу до дома, но не выпускали рук. Мы не обнимались и не облокачивались друг на друга даже от усталости, наши тела касались только левой и правой кистью друг друга. Мне даже не хотелось ни о чем его спрашивать. И отвечать самой на свои вопросы тоже. За спокойствием пришел страх. Страх своих чувств. Этот страх гораздо сильнее, чем страх перед законом, который мы с Акимом переступили. Слишком часто бывает страшно признавать в себе скрытые мотивы, истоки своих чувств. Надо успеть вовремя остановится в потоке своих мыслей, чтобы не растерять ту благодать, которую я сейчас в состоянии получить от момента в настоящем.
-Посмотри, какое звездное небо, Миа. Это озеро звёзд на пороге наших домов.
Он говорил медленно. Его глаза отражали блеск космических светил. Я понимала, что он говорит что-то важное... Но не понимала, что именно.

Мы совершили кражу. Мы совершили побег. И теперь скрываемся в южных лесах. Аким достаточно долго отходил от действия препаратов. Я переживала, что нас обнаружат и это повлияло на быт в домике, пусть и без электричества. Я не зажигала масляную лампу по ночам, готовила только в светлое время суток, надолго не покидала домик, рассказывала Акиму о своих планах по его спасению от тьмы. Он внимательно молча слушал меня, а потом изрекал что-то вроде: высокие ели растут верхушкой вниз. Иногда он подолгу мог описывать природные ландшафты, закаты и рассветы такими словами, каким мог это делать только художник и поэт.
Кажется, будто лишившись возможности выражаться через рисунок, он обрел дар выражать себя через слова. Аким ничего не записывал, а лишь говорил. В такие моменты рассказ меня так сильно увлекал, что я даже и не вспоминала про бумагу и карандаш. А повторить по памяти, чтобы записать, я совсем не могла. Это было словно волшебство, которое таяло как снежинка, завораживающе и мимолетно.
Мы стали засыпать в одной постели под одним одеялом. У нас не было сексуального влечения друг к другу, но нам было важно чувствовать тепло тел. От этого появлялось чувство безопасности. Как уязвим человек без чувства безопасности. Даже если вокруг все хорошо и спокойно, даже если ничто не угрожает, человек может сойти с ума от тревоги, если у него нет этого самого чувства безопасности. Порой самые простые вещи могу нам вселить это чувство – будь до запах духов и ламповый свет. И так же быстро мы можем лишиться его: резкий стук в дверь, звон разбитой чашки. Даже если чувство безопасности ложное, и опасность неминуема, это не рок судьбы, а забота о душе. В буддизме существует поверье, что душа, покинувшая мир в спокойном состоянии никогда не заблудится. Я не знаю, ложное наше чувство безопасности или нет, но мне совсем не хотелось его лишаться.
Через месяц Аким смог помогать мне по хозяйству: сбор хвороста, рубка дров, растопка печи, готовка, уборка. Он собрал качели и мы стали качаться почти каждый вечер, смотря на небо, звезды и кроны деревьев. Иногда мы вместе перечисляли разные способы, как можно уничтожить тьму. А иногда рассказывали разные истории из детства друг друга. И как оказалось, многие ощущения по восприятию мира у нас совпадали. Может, мы родственные души? При мысли об этом я испытывала легкий трепет, но никогда не высказывала это вслух.

-Мия, я пойду, прилягу. Извини, что не принесу сейчас хвороста.
-Что-то случилось?
-Нет, все хорошо. Мне просто надо полежать.
-Конечно! Не переживай, я сама соберу. Отдыхай.
Он никогда не жаловался, точнее это раньше случалось редкими приступами отчаяния, когда боль и тьма внутри него была нестерпимой. Наверное, сейчас ему снова стало плохо. В такие моменты он хочет побыть один. Я ушла за хворостом, а когда вернулась, Аким крепко спал, лежа на спине. Не видела раньше, чтобы он так засыпал, не свернувшись, не на боку, а просто на спине, голов лежит ровно на подушки, а руки вдоль тела ладонями вверх. Я накрыла его.
Понемногу начинало холодать, поэтому необходимо было готовить дом к зиме. Я решила наведать чердак, чтобы понять, в каком состоянии крыша. Уже прошло месяца полтора с момента, как мы тут живем. Я не переставала думать о спасении Акима, но каждый мой вариант спасения он не поддерживал и говорил, что надо подождать. Он чувствовал, что скоро это закончится. Я боялась и не понимала, что это значит? Умирать он, что ли, собрался?! Аким лишь смеялся и лохматил мои волосы на все эти опасения, высказываемые мною вслух.
На чердаке очень пыльно, много паутин, затхлых веток и сухой листвы. Надо это все убрать, чтобы обеспечить вентиляцию и предупредить случайное возгорание от разгорячившейся печной трубы. Разбирая чердак, я наткнулась на коробку детских пальчиковых красок. Вот это да! Я не помню их, когда готовила дом к приезду. Как они тут оказались?
Эта коробка с широкими баночками меня отчего-то очень взволновала. Я прижала ее одной рукой к груди и спустилась с чердака. В доме была старая печь. Большая часть побелки на стене за печкой осталась. Я села напротив стены и открыла краски.   Почти все баночки оказались пустыми, даже с чёрной краской, которая в моём детстве никогда не кончалась, а лишь засыхала. Осталось три цвета: жёлтый, синий, красный. Это забавно, потому что ещё из детского курса рисования я помню, что это основные цвета. Цвета, которые невозможно получить путём смешивания. И, конечно же, белый. Его никак не получить, уникальный цвет. Он отражает весь поток света, который на него падает. Мои пальцы машинально потянулись в краску.
 
Иногда бывает такое, задумаешься, а потом, когда возвращаешься, то ты уже проехал много станций метро; просмотрел часть фильма и все это мимо твоего сознания. Вот и сейчас со мной случилось нечто подобное. Я слышу, как меня кто-то зовёт.
-Миа... Миа.
Я вижу лицо. Молодое прекрасное мужское лицо.
-Миа, это восхитительно! То, что ты сделала!
Глаза человека устремились куда-то в сторону. Я посмотрела туда же. Картина. Четыре одноэтажных белых домика стоят бок о бок. Красные острые крыши венчают их. Озеро из звездного неба. Мириады звезд внутри мерцают или переливаются. И сразу становится ясно, что это не отражение в воде, а именно озеро с кусочком космоса... Бездна, портал, переход в открытый космос, который почему-то не вытекает, не заполоняет все окружающее пространство. Сверху нависают дремучие ели, которые растут сверху вниз. Словно мир природы перевернулся, и только часть человеческих творений осталась неизменно стоять. Хотя верно ли они стоят, эти дома?
«Посмотри, какое звездное небо, Миа. Это озеро звёзд на пороге наших домов».
«Высокие ели растут верхушкой вниз».

-Аким?- я перевела взгляд на лицо и поняла, насколько оно изменилось. Глаза светились радостным огоньком, цвет лица стал свеж, казалось даже ушли глубокие складки на лбу, углов рта и глаз. - Помогло?
-Помогло.
Я сидела на коленях перед стеной печи, где была нарисована потрясающая своей глубиной и объёмом картина. Три банки с краской были опустошены, все мои руки были перемазаны. Я не верю. Это не могла быть я! Аким, как он изменился... Я еще раз подняла глаза на него. Он протянул мне руку, я встала.
-Я знал, что ты сможешь. Спасибо тебе, Миа...
Он нежно коснулся моих губ ласковым поцелуем.

-Разряд! Еще разряд!
Слышу пиканье. Ви жу белый свет.
-Она открыла глаза!

***

После некоторых событий, бывает очень непросто прийти в себя. Особенно когда не понимаешь, какая из жизней реальная.
Бар загорелся ночью.
Гера была на фестивале пива в Германии. Можно назвать это рабочей командировкой. Пивовары выставляли авторский крафт и свои сорта, можно было заключить договора прямых поставок эксклюзивного пива. Именно на это Гера и рассчитывал. А я хотела устроить ему сюрприз и занялась росписью стен аэрографией, поэтому бар временно закрыли. На мне были наушники, очки и респиратор. Я не сразу услышала запаха дыма. Горел бар. Я заметила это, когда огнем была охвачена часть потолка. От шока, я сбросила с себя очки и респиратор на пол, а когда поняла, что происходит, найти их уже не смогла. Горел вход и окна. Сверху начали падать балки, и одна из них упала на правую руку, прижав меня к полу. Дальше беспамятство.
Соседи вызвали скорую и пожарную, меня откачали. Но на руке оказался поврежден нерв, и она полностью онемела. Я больше не могла рисовать. Для меня это было равносильно смерти. Вся моя жизнь была в живописи, росписи, рисунках, комиксах и мультипликации. Я пыталась рисовать левой рукой, но выразить себя так, как я хотела и делала раньше правой - не могла. Это привело к жуткой депрессии. Гера выхаживал меня и тратил все свои силы, чтобы хоть чем-то облегчить мои душевные муки. Мы поженились. Бар закрыли. Через некоторое время, когда эгоистичный налет страданий отпал, я заметила, как из счастливого парня с горящими глазами Гера превратился в уставшего мужчину. Мне стало нестерпимо больно, что я сотворила с ним такое. И ко мне пришла мысль совершить самоубийство. Чтобы сбросить груз с его плеч. Я бросала его, но он не хотел меня оставлять, он меня не отпускал. Мы очень любили друг друга. А если бы я умерла, он бы перестрадал и начал бы новую жизнь… Мой дух настолько ослаб, что мысли о суициде стал навязчивыми. Я не думала о том, что ему могло стать ещё хуже. Он и так пожертвовал ради меня уже почти всем: свободолюбием, своей мечтой, своим счастьем. Я не могла пересилить себя и начать снова дарить ему радость. Я пыталась, но это вскоре выливалось в мои истерики, что еще больше усугубляло положение. Моё чувство вины росло день ото дня. Нет ничего больнее осознания того, что именно ты являешься причиной страданий любимого человека. В один из вечеров, пока Гера работал в офисе, я напилась таблеток и почти ушла. Я впала в кому. Застыла в пограничном пространстве. Не знаю, сон ли это был или реальность того мира, но всё это время я работала в конторе, которая покупает страхи и странности людей; я боролась за Акима, я влюбилась в него и, я смогла спасти его. Я смогла спасти себя. Аким – это моё творческое я. Когда в другой реальности я рисовала картину, у меня наступила клиническая смерть и из нее меня вытаскивали разрядами тока. В той реальности прошло шесть с половиной лет, в настоящем Геры прошло два месяца.
Всё это время я боролась со своей тьмой, которая пожирала меня изнутри. Боль Акима – была моей болью. Моё творческое начало было потеряно, напугано и подавлено. Мне понадобилось пять лет, чтобы найти его. И полтора года, чтобы спасти. Я выжила. Моя рука снова чувствует. Я рисую. Я счастлива. Мы строим с Герой разные планы: открытие бара, путешествия, дети. Невозможно описать словами мою безмерную благодарность ему. Мы стали еще ближе друг к другу. Теперь я знаю, что самое главное в жизни проходит через нас красной нитью: это наше стремление к мечте. Моя мечта – рисовать. Мечта Геры – совместный бар. Наша мечта – вместе путешествовать.  И несмотря ни на что мы остались верны нашим мечтам, которые становятся реальностью.


Рецензии