Мамаша

    I

    О чём мечтает девочка десяти с лишним лет, в каких мыслях теряется её белокурая головка, если куклы уже не вдохновляют, а мальчишки ещё не прельщают? В тихом, домашнем уединении и душноватой комнатке, где слышны отдалённые возгласы чумазого хулиганья с улицы и несмолкаемое тиканье вечного настенного маятника… Чистое белое лицо растворяется в глубокой задумчивости – оно сияет ярко своею свежестью, и в то же время тускло мерцает, словно дряхлый ночной фонарь: вот-вот, и он выйдет из строя, потухнет навек. Девочка грустная, а зовут её Оля. Думает же она о своей маме, которую помнит так смутно, что кажется, будто её и не было никогда, и только фотографии помогают сохранить в памяти нежный образ женщины с большими, накрашенными глазами без слёз; думает и об отце, но не как о неком смутно запечатлевшимся в сознании образе или о пёстром изображении в семейном альбоме, а как об идее, о вялой абстракции папы, который, как ей всегда говорили, и не укачивал никогда родное дитя, и ни одной сказки на ночь на ушко не прошептал. И тогда, в минуты уединения и печали, Оля достаёт из ветхого, надорванного томика Жюля Верна несколько надёжно припрятанных бумажных листочков, потёртых и зачитанных почти что до дыр, и начинает бегать по бледно-чёрным строчкам мечтательными своими, влажными глазёнками…

               
                Привет, мой зайчик!

Ты не представляешь, как я рад, что у нас родилась доченька! Я вчера себе места не находил в магазине, всё время звонил. Потом мама мне позвонила и сказала, что прямо домой позвонили с роддома! А в приёмный покой звоню, говорят, что ещё не родила. Ну, в общем, слава Богу, что всё хорошо. Я ведь тебе говорил, что всё будет отлично! Что значит слушать мужа, видишь! Сижу, и даже не знаю, что писать, ничего в голову не лезет. Ириша, мёд перемешаешь с орехами и будешь кушать. Завтра, может, поедем с Женькой заберём кроватку. В общем, зайчик, всё, мы пошли к тебе. Держись, всё о’кэй! Я тебя очень люблю и нашу девчонку. Всё, целую! И поцелуй доченьку за меня (в шейку)!

   
   Второе письмо – такое же мятое, и всё те же бледно-чёрные строчки, тот же меленький почерк:


                Привет, мой зайчик!

Вот, быстро сейчас пишу, такой дурдом дома! Никто не знает, что делать. Мама на кухне, папа бегает – убирает, я тоже сейчас что-то буду делать. Только что позвонил Славик с работы, сказал, чтобы я приходил в магазин – завтра открываемся. Теперь не знаю когда пойду к тебе на работу. В общем, ты, может, позвони на работу, скажи. У Женьки поломалась машина, так что мы своим ходом к тебе приедем. Ирка, ну всё, сейчас поглажу чепчик и буду убирать. Женька придёт в час, и поедем. Ну всё, зайчик, я тебя целую и очень люблю. Смотри, чтобы всё было хорошо. Привет нашему карапузу! И поцелуй его. Пока!

                Целую,
                твой муж Пашка


P.S. Позвони вечером.

   А дальше – один большущий лист, сложенный вчетверо, исписанный крупными, смелыми буквами:

               


                Паша!


Давай решим всё по-человечески по поводу алиментов, потому что тебе их не один год ещё платить, и если я буду у тебя их вытягивать через скандалы, то ты сам понимаешь, что это ни к чему хорошему не приведёт. По-моему, алименты платятся от той суммы, которую ты получаешь, а пугать меня не надо официальными алиментами, я уже пуганая. Я, по-моему, не против твоего общения с Олей, и она каждые выходные бывает у вас, но, пожалуйста, старайся, чтоб Оля с НЕЙ не общалась, я тебе не приказываю, но это чисто человеческая просьба. И не нужно на меня злиться и нападать, я прошу для ребёнка. Насчёт официальных алиментов. Тебе что, сильно хочется, чтоб об этом знали все? По-моему, мы всё можем решить между собой. Ты не смотри на тех козлов, которые вообще ничего не платят, ты лучше сравнивай себя с папами, которые помогают своим детям по-настоящему. А то получается, что твои родители сделали из меня богатую, а ты в конце концов оказался нищим. Так нельзя. Ты мне и так всю жизнь испортил, не порти её дальше. Не нужно Оле общение с НЕЙ. Тебе это любая женщина и любая мать скажет, которая находится на моём месте. Мне надоели эти дурные ругачки, давай найдём компромисс и не будем друг другу портить нервы. Ты знаешь, что ты не прав, но только ты такой человек, который этого никогда не признает. Всё. Перезвони мне на работу, чтоб я знала, на что мне рассчитывать.

                Ира


   Оля сложила эти три письма аккуратненько и укрыла их от всякого любопытного глаза в толщине жюльверновских страниц, - книга послушно отправилась на верную деревянную полку – дожидаться следующего часа уединения и грусти своей юной хозяйки. 
   Где теперь эти люди, почерк которых она знала так же хорошо, как и свой собственный? Каким воздухом они дышат, с чем пьют чай по утрам… А главное – вспоминают ли они хоть когда-нибудь о горькой ошибке молодости, о том, как клялись в вечной любви и выбирали имя своему уже суетящемуся и толкающемуся в маме ребёночку? Врачи говорили, что родится мальчик, и супруги пообещали себе, что он будет Ваней, но запищала в роддоме маленькая, красненькая девчушка, и после недолгих раздумий, сделался ребёночек Олей. Это бабушка подсказала.

    II

   - Какая она, моя мама? – спрашивала Оля, любопытно уставившись на молодые морщины у бабушкиных глаз.
   Та задумчиво вздыхала, гладила внучку по волосам и разводила мысленно больными руками.
   - Хотела бы я знать, Оленька… хотела бы я знать.
   А на кресле отдыхал за газетой нахмурившийся дедушка - оторвавшись от чтения, он осудил грозным взором ответ бабушки. И позже, после вечернего чая, когда Оля уже согрелась в кроватке и смотрела очередной милый сон, он прогремел угрюмо бровями на свою уставшую пятидесятилетнюю жену:
   - Почему ты не сказала ей?
   Та отошла от плиты, повернулась к нему и дрогнула голосом:

   - А что я должна была ей сказать?
   - Правду! Правду сказать! – заревел дедушка, - что мамаша у неё – дрянь! Что чухнула она за океан к дядюшке Сэму! И нет дела ей до неё, до родимой…
   Дедушка положил свою могучую ладонь на лицо и проглотил предательски подступившие слёзы.
   - Ведь ей уже двенадцатый год скоро пойдет, - убрал он ладонь от лица, - пора знать.
   Бабушка подошла молча к столу и уселась тихонечко возле дедушки. Она притронулась кротко к не дряблому ещё плечу, и когда поняла, что муж не собирается дёргаться и вон прогонять её руку, погладила ласково стареющую уже, но любимую кожицу, – так гладила она днём белокурые внучкины волосы – с теплом, с любовью.

   - Не горячись, Фёдор, не горячись, родной… Авось и вернётся наша путешественница, - голос её звучал по-доброму, успокаивающе.
   - Это Ирка-то? Вернётся? – удивился смиренный уже немножко дедушка, - как же! Где ж так возвращались…
   - Ты, главное, верь. Не отчаивайся – и я не буду. Случается, что и сыновья блудные возвращаются, и дочери…
   Дедушка отмахнулся. И возразил:
   - Как же, как же… Была б ей нужна дочь, уже б давно вернулась. А то и не улетала б вовсе! Где ж это видано? Чтоб мать от родного дитя… открестилась… - могучая ладонь вновь показалась на грозном, опечаленном лице.
   Бабушка в тот вечер больше не говорила. А дедушка шепнул перед сном:
   - Говорю тебе, Валька, забыла она уже в этой своей Америке и о несчастной Оленьке, и о стариках-родителях, и о бедной, холодной России…

   III

   Случается, что и отцы мира сего ошибаются – мудрые, седовласые, они выносят строгое, здравое суждение, но судьба подчас бывает так коварна и непредсказуема, что отгадать её замыслы не удаётся никому, даже самым мудрым и седовласым. Так ошибся и дедушка в отношении своей дочери.
   Одним прекрасным, но зябким утром, совсем ранним, пятичасовым, уже бодрствующая, страдающая бессонницей бабушка услышала резкий щелчок в дверном замке. Тихий, он прогремел своим противным звяканьем на всю квартиру, погружённую в ещё более тихое утреннее безмолвие.
   «Воры!» - забилось в тревоге сердце бабушки.
   - Мама! – ответил сердцу из прихожей пришелец.
 
   Утреннее безмолвие было нарушено – квартира ожила. Через минуту все повылазили из своих комнат – дедушка в одних трусах, Оля в пижаме, а бабушка в наспех накинутом халате. Они стояли и молча сверлили покрасневшими глазами своего нежданного гостя, улыбка которого ползла всё выше и выше по лицу, достигала ушей и, казалось, вот-вот заползёт на стену, а то и на самый потолок. Гость оказался гостьей. По имени Ира.
   - Ну, чего молчите? Не узнали, что ли… - смущённо и будто с обидой произнесла гостья.
   Чья-то робкая, растерянная рука дёрнула бабушку за халат.
   - Бабуля, кто это? – прошептала застенчиво Оля.
   Бабушка лишь открыла от изумления рот и выдавила из себя какой-то невнятный, чавкающий звук.

   Дедушка испепелил взглядом уплывающую от ушей обратно к подбородку улыбку гостьи, хмыкнул сердито и прошёл не спеша на кухню.
   - Чего это он? – озадаченно посмотрела ему вслед гостья,- не выспался, что ли!
   - Ира… - непонятно к кому обращаясь, констатировала бабушка.
   - Ира, Ира. Кто же ещё? – гостья похоронила многообещающую свою улыбку и с лёгким остервенением принялась стаскивать с себя красно-жёлтую шубу, - валяете тут дурака, будто бабайку увидели…
   Оля расположилась тихонько по правую от бабушки руку и наблюдала вопросительным, детским глазом за чужой, непонятной тётей, вторгшейся в её родной дом. Тётя спрятала свою одежду в толстый, лакированный гардероб и сделала мягкий, неуверенный шаг в сторону бабушки. Оля была ошарашена – бабушка протянула дрожащие руки к чужой, непонятной тёте.

   - Дочка! – воскликнула она и растворилась в объятиях гостьи, и зарыдала.
   Так стояли они какое-то время, между кухней и залом, обхватив друг друга руками и немножко покачиваясь – родная Олина, любимая бабушка и какая-то тётя. Оля всё глядела на них, глядела, без мысли и чувств, разглядывала – никогда прежде бабушка не обнимала никого так тепло, так сердечно, только её и дедушку. А тут кто-то… пришёл… и…
   Тётя выпустила бабушку из объятий и повернулась неуверенно к Оле. Наклонилась тётя немножечко, и со словами «какая ты уже взрослая» протянула к ней свои руки.
   - Иди ко мне, милая…

   Оля отпрянула. Тётя пугала девочку, ведь она была человеком извне, непонятно откуда взявшимся, её никогда не было в маленьком Олином мирке. А такие мирки – важные, сокровенные – присутствуют в жизни каждого ребёнка. И этот ребёнок не был исключением – Оля совсем неохотно впускала к себе под купол новые лица, с опаской и недоверием смотрела она на неизвестных людей, проявлявших к ней какое-то внимание. Таков был нрав этой девочки. Подобное поведение считается в обществе диковатым, чудным – оно негоже, порицается, - возможно, что такая позиция справедлива, но вдруг - нет? Что, если критичный, рассудительный взгляд на людей есть проявление самого здравого здравомыслия и трезвости ума? Ежели так, то как не поворачивай язык, как не выкручивай его, дабы назвать девочку Олю чудачкой или дикаркой, он не повернётся и не выкрутится ни на чуть; тогда имя ей – здравомыслие, прозвище – трезвость ума.

   Такая холодная, неприветливая реакция дочери на возвращение матери виделась самой матери как вопиющий, из ряда вон выходящий случай, ведь она – единственная, родная, кровинушка… Что за дурной тон, какое безобразие! Несмотря на своё возмущение, гостья не стала предпринимать повторной попытки склонить дочь к объятиям, она лишь пробубнила себе под нос: «ну, ничего», - и отдалась воле бабушки, которая, почувствовав щекотливость и неуклюжесть момента, тут же потянула новоприбывшую на кухню. А там дедушка – жарил себе яйцо.
   - И чего ты припёрлась, доченька? – уставился он на Иру плешивым, незагорелым затылком.
   - Фёдор! – взбаламутилась бабушка, - ну как так можно! Ведь это же наша… Ирина.
   - Я соскучилась, - встала на свою собственную защиту гостья, - хотела повидать Олю и… вас.

   Дедушка обернулся, обратив свою седоватую лысину к треснувшему, немытому окну и предоставив без пяти секунд подгоревшую яичницу саму себе.
   - А где же ты была все эти семь лет? М? – забасил он своим взлетающим голосом, - что-то не заметно было, чтоб ты скучала! Или ты вчера только соскучилась… или когда там?
   Бабушка схватилась за свои встревоженные щёки. «Фёдор! Феденька! Федуша!» - хотела угомонить она драконящегося мужа, но слова не слетали с уст, они будто застряли намертво в горле – прямо под комом, что разрастался, как гриб после ливня – и всё вглубь, вглубь, - достигал самого сердца – ёкающего, аритмичного.
   - Вижу, мне здесь не рады… - обратились к вздувшемуся линолеуму смущённые Ирины глаза.

   - Не рады! – завопил дракон в дедушке, - я уж точно не рад! Бросила дочь! Плюнула на мать! На отца! А тут нате вам… явилась! Встречайте её – с почестями! Кидайтесь в ноги! За все семь лет ни одной открытки ко дню рождения дочери, ни одного звонка! Чего припёрлась, я тебя спрашиваю? Над дочерью поиздеваться? Она ведь тебя забыла, забыла! И тут вспомнит… полюбит, а потом что? Снова свалишь! Бессовестная! Сидела б уже в своей вонючей Америке, да не рвала душу старикам и несчастной сиротке!

   Дедушка погрозил блудной дочери своим кулачищем и, весь красный, вспотевший, рухнул на табуретку – хвататься за сердце. Ира бросилась тотчас же к стенке – всхлипывая, воя, - уткнулась сморщенным, напудренным челом в блеклые, выцветшие обои и принялась заливать гнилой родительский пол горькими, едкими слезами. Разрыдалась следом и бабушка – ком в горле разросся уже непомерно и поработил опечаленное вкрай сердце. Она обхватила дочь короткими своими, дряблыми руками, стиснула её в утешительных, материнских объятиях и затряслась с нею вместе – в такт её резким, конвульсивным вздрагиваниям. Дедушка посмотрел на них кисло, скривился губами и, стряхнув блеск пота со лба, освободил табуретку.
   - Ну вы… - заскрежетала возмущённая челюсть, - бабы! - он махнул отчаянно своей недовольной рукой и убрался из кухни.
   Прошмыгнув зрелой рысью мимо застывшей в прихожей внучки, он отправился на балкон. «Курить», - каркнула единственная мысль. А на плите догорало одинокое и никому не нужное, убитое яйцо.               

   IV

   Это было самое необычное, дивное утро за все десять лет жизни девочки Оли. К ней приехала её… мама. Мама! И она так выла, так плакала, и вместе с бабушкой – никогда Оля не слышала, чтоб люди так выли и плакали; а дедушка так злился и кричал, как никто до этого на целой планете не злился и не кричал. Она не знала, что делать в такой ситуации. Успокаивать бабушку, ма… му? Взглянуть вопросительно на дедушку? Оля не знала, что делать… И она закрылась молча в своей комнате и затихла, как затихают мышки в глубоких, беспросветных норках. 
   По мере того, как улицы заливались утренним солнечным светом, страсти, бушующие в Олиной семье, утихали. Прекратились рыданья, а следом и всхлипыванья, высохли слёзы и перестал нервничать дедушка. Вскоре все собрались за кухонным столом (где же мириться семьям, как не на кухне?) и молча уставились друг на друга: дедушка сверлил тихим взглядом свою дочь (он пообещал себе, что не проронит в это утро больше ни слова), та пугливо и робко рассматривала щёлкающую ногтями Олю, которая и вовсе не знала куда пристроить свой взор, а бабушка глядела сразу на всех, - она и взяла на себя ответственность нарушить тягомотную и гнусную тишину.

   - Оленька, это приехала твоя мама, - прикоснулась она к хрупкой, прохладной руке, - ты не поздороваешься?
   Оля стрельнула прытко своими глазками – вначале в бабушку, а потом в тётю.
   - Здрасьте, - выпалила она и спрятала в никуда свой растерянный взгляд.
   Бабушка окончательно взвалила на себя роль посредника-примирителя.
   - Может быть, ты хочешь сказать что-нибудь своей… маме? – спросила она.
   Олина голова живенько замахала: нет. 
   - А может быть…
   - Оля, - перебила бабушку Ира, - я так виновата перед тобой… и я хотела… сказать… Я так много хотела тебе сказать!
   Одно маленькое, мокрое всхлипыванье напомнило о себе на мгновенье – Ира поддалась ему, и какое-то время снова никто не говорил.
   - Неужели ты совсем… не узнаёшь меня? – она прогнала прочь подступившую к горлу горечь.
   Оля молчала, не решаясь ответить – она понимала, что от неё ждут ответа, но где же взять смелость?

   Она закрыла глаза, запустила свои тонкие, миниатюрные пальцы в карман (на ней были надеты тёплые домашние штаны с широкими карманами) и вынула цветную, мятую фотографию. На снимке смеялась молодая, красивая женщина в длинном бежевом платье, на голове её красовалась светлая летняя шляпка, а на руках приютилась девчушка – малышка двух или трёх лет, - её пухлые щёчки украшали неглубокие ямочки, а из густых белокурых кудрей выглядывал стеснительно аленький цветочек, и так живо, так спело глядел с фотографии этот цветочек, что ещё миг, казалось, и он запахнет на всю кухню, на всю квартиру, на весь дом.
   - Узнаю… - шевельнулись мягкие Олины губки.
   Ира кинула взгляд на старую семейную фотографию и закрыла руками зашумевшее вдруг лицо.

   И снова – безмолвие. Секунда, минута, две. Опять пришла на выручку дочери мать – с революционным, смелым предложением обратилась бабушка к внучке:
   - Оленька, не хочешь ли ты со своей мамой… познакомиться?
   Оля пожала неуверенно своими узкими, круглыми плечиками.
   - Столько лет прошло… Думаю, вам есть о чём поговорить. Мы с дедушкой выйдем, а вы пообщаетесь тут… наедине.
   Оля заёрзала смущённо на табуретке.
   - Не знаю… - глянула она на маму.
   - Я никуда не пойду, - нарушил своё обещание дедушка, - мне и здесь хорошо, - добавил упёрто он.

   Бабушка посмотрела на него возмущёнными, молящими глазами. Тот ответил ей взглядом: нет. Бабушка помешкала недолго в раздумьях, посомневалась чуть, а затем собрала всю свою волю в кулак:
   - А не прогуляться ли вам на свежем воздухе? Как в старые добрые времена… Ты помнишь, как вы гуляли раньше с мамой, Оленька?
   Оленька замахала отрицательно головой.
   - Эх, а ведь вы гуляли… - вздохнула мечтательно бабушка, - как сейчас помню: гляжу в окно, а вы идёте – не торопясь, но сразу видно – голодные. Только переступите порог, так я вас сразу и кормлю – голубцами, блинчиками, борщом…
   Бабушка окончательно замечталась.

   - А не испечь ли мне блинчиков, Оль? – продолжала она, - твоих любимых, ну?
   Оля краешком губ улыбнулась.
   - Можно… - чирикнула она.
   - Вот и славно! Вот и хорошо! – захлопала в ладоши бабушка, - а вы пока с мамой воздушком подышите, аппетит нагуляете, ну?
   Ира смотрела на дочь полными надежды и страха глазами – ей так хотелось, чтобы девочка ответила «да» или «ладно», но что она скажет ей? Прости? Помилуй? Люблю?
   И Оля произнесла застенчивое, но храброе слово:
   - Хорошо.

   V

   Они шли по центральному проспекту – мама и дочь, они не держались за руки, не осмеливались заговорить. Единственное, на что решилась мама, был вопрос: «Хочешь поесть мороженого?» В ответ дочь пожала плечами – так же, как давеча за столом. Мать расценила это как согласие.
   Молча продолжили они свой путь, молча поднялись по ступенькам, молча зашли в пёстрый, сверкающий ресторан. Вывеска закричала: McDonald’s. Двери за ними закрылись.

   - Свободная касса! – улыбка на все тридцать два.
   - Две порции мороженого, пожалуйста, - протянулась гибкая, молодая купюра.
   - Простите, но мы не принимаем доллары, - ответила улыбка на кассе.
   - Ой! – купюра нырнула обратно в кошелёк.
   Улыбка.
   - Вот, - показались скомканные, надорванные рубли.
   - К сожалению, мороженого нет, - улыбка, - возьмите гамбургер.
   - Оленька, ты любишь гамбургеры? – склонилась Ира над дочерью.
   - Не знаю, - честно ответила дочь.
   Ира приняла решение самостоятельно.
   - Тогда дайте нам два гамбургера… и две колы.
   - Колу маленькую, большую, детскую?
   Улыбка.
   Ира задумалась на секунду.
   - Две… маленьких. Да, нам две маленьких.
   Улыбка. Улыбка. Расчёт.
   - Ваша сдача!
   Улыбка.
   - Спасибо.
   - Приятного аппетита!
   Улыбка.

   Они расположились за самым дальним, удобным столом – на мягких диванчиках, в углу. Ира вдруг почувствовала себя в своей тарелке, она преодолела страх, сомнения, робость – ей вдруг стало легко на душе и спокойно. И она заговорила с дочкой:
   - Ты когда в последний раз была в Макдональдсе?
   Оля поглядела на неё задумчиво, собралась с мыслями, и ответила:
   - Я никогда не была.
   Ира так удивилась, что даже пришлось ухмыльнуться, но удивление быстро исчезло.
   - А в Лос-Анджелесе дети ходят в Макдональдс почти каждый день. Макдональдсов там знаешь сколько? Ууух сколько! А у вас в городе всего один.
   Какая-то странная радость мелькнула в этих словах, почти что восторг. 
   - Лос-Анджелес – это так далеко… - непонятно зачем сказала Оля.
   - Да… далеко, - подтвердила мать, - но там так классно! Океан, пальмы… понимаешь?

   Оля живо вообразила себе и пальмы, и океан, хоть и видела их только в кино, а затем нарисовала в уме местную городскую речку и липы в центральном сквере, - и не увидела разницы.
   - Понимаю… Америка, - вяло проговорила она.
   - Точно, Америка! – заблестели оживлённые Ирины глазки, - ты знаешь, в Америке всё по-другому. Всё-всё! Там люди другие, улицы, дома! Вот ты бы хотела…
   Она запнулась на мгновенье. А как мгновенье истекло, продолжила:
   - …хотела бы жить в Америке, Оленька?
   Оля качнула отрицательно головой. Мама её немного смутилась и, удивившись, спросила безрадостно:
   - Почему?
   - Потому что там нет бабушки с дедушкой, - без всяких раздумий произнесла Оля.
   «Но там есть я», - подумала Ира, но не стала озвучивать мысли.

   - Неужели тебе нравится жить здесь, в России? – сказала вместо этого она, - ведь тут всё так… хмуро.
   - Мне нравится жить с бабушкой, - громко проговорила Оля, - и с дедушкой, - добавила она.
   - И что же, - какая-то обида слышалась в Ирином голосе, - ты всю жизнь будешь жить с бабушкой и дедушкой?
   - Я люблю бабушку и дедушку.
   «А меня?» - скользнула в голове мысль.
   - Конечно, я понимаю… любишь. Но ведь когда-то ты станешь взрослой, а бабушка с дедушкой…
   «Умрут», - шалила наглая мысль.
   - …состарятся.
   - Что значит - состарятся? – удивилась Оля, - они уже старые. Они всегда были старые.
   Ира улыбнулась – странноватой, неуклюжей улыбкой, - она не стала спорить с дочерью. Она лишь сказала:
   - Оленька, скушай гамбургер.
 
   Дочка посмотрела с подозрением на завёрнутый в бумажку чудо-комок, покумекала чутку, посомневалась - «а стоит ли?», - но таки взяла в руку дивное угощение, развернула и откусила разок-другой. Детские челюсти заработали, зажевали – чудо-комок оказался всего лишь хлебом с котлетой, но уж больно странным был этот хлеб, и котлета тоже – странная.
   - Ну как, вкусно? – глаза Иры горели ожиданием, предвкушали одобрение, восхищение дочери.
   - Не знаю, - вновь пожались Олины плечи, - бабушкины блинчики вкуснее.
   И она завернула чудо-комок обратно в бумажку.
   - Ты не будешь доедать? – удивлённо уставилась на дочь Ира.
   На устах девочки заиграла маленькая, застенчивая улыбка.

   - Я… не хочу… портить аппетит перед едой, - она подумала о бабушкиных блинчиках с мясом, которые та наверняка уже заворачивала, о сметане, дожидавшейся её в холодильнике, и о горячем чае с молоком – их любимом семейном напитке.
   - Ну выпей хоть… колу, - не унималась мать.
   Улыбка Оли стала ещё застенчивей.
   - Мне не нравится кола… Я пила её только раз – меня угостили в школе. Это какая-то не вкусная вода. Дедушка говорит, что она отравленная.
   Ира вдруг засмеялась – прямо хохотом разразилась, но какой-то он был неискренний, этот хохот, будто не от души, – так почувствовала девочка Оля – детским своим, всемогущим чутьём. Посмеялась немножечко мать, и перестала. Оля сидела и молча смотрела на неё, ожидая, что та ещё скажет.

   - Ты знаешь, Оленька… - начала она, - я очень виновата перед тобой… не знаю – сможешь ли ты меня простить… Я верю, что сможешь, ведь у тебя доброе сердце. Я скажу тебе честно… я думала о тебе. Я думала о тебе все эти годы, днями и ночами. Я постоянно о тебе думала. Ты понимаешь… я хотела построить свою жизнь. Я хотела добиться чего-то в жизни – там, в Америке. А потом забрать тебя к себе, чтобы мы жили вместе, как и подобает, жили счастливо, радостно… Но у меня всё никак не получалось, понимаешь? Я не хотела… я не могла забрать тебя к себе… Но сейчас всё изменилось. Видишь ли, Оленька, я вышла замуж. Наконец, спустя столько лет, я нашла свою любовь. Ты понимаешь, что такое любовь? Не та любовь, которой ты любишь бабушку с дедушкой, а другая любовь. Любовь между мужчиной и женщиной. Так вот, мой муж… он очень хороший, у него большой дом! С бассейном, бильярдом, джакузи, представляешь? У него большая машина и такая работа… Понимаешь, с таким папой ты могла бы путешествовать по всему миру! Мой муж – его зовут Стивен – он очень хороший, он любит детей. Но своих детей у него нет. Понимаешь, бывает такое, когда человек не может иметь детей. То есть хочет, но не может. Так и мой Стивен – хочет, но не может… Он очень, очень любит детей! Он даже хотел взять ребёнка из приюта… но это всё так сложно, так сложно… А когда он узнал, что у меня есть ты – он так обрадовался! Даже немножко обиделся на меня… Всё спрашивал, почему я не сказала ему раньше? А я хотела сказать, собиралась сказать, но как-то не было подходящего случая… А когда он завёл разговор о приюте, я тут же вспомнила про тебя… то есть, я имею ввиду – сказала ему! Наконец… Представляешь? И вот… он так обрадовался! Он хочет с тобой познакомиться. И он хочет, чтобы ты… жила с нами. И я тоже этого очень, очень хочу! Я понимаю, это всё нелегко… но… Я хочу, чтобы ты знала – я приехала за тобой. Теперь мы сможем жить вместе… в большом доме, с бассейном! Конечно, бабушку с дедушкой мы с собой взять не сможем, но мы будем приезжать к ним в гости! Точнее, прилетать… Ты когда-нибудь летала на самолёте, Оленька? Ай… что это я! Конечно же не летала. Но ничего, полетаешь! Мы теперь с тобой будем много летать. И в Испанию, и во Францию, и в Тайланд… Оленька, я так счастлива, что ты у меня есть! Оленька, ты должна сказать мне… своё слово. Милая моя… ты полетишь с мамой в Америку?

   И в ту же секунду, как Ира закончила говорить, в то самое мгновенье, как с её восторгающихся уст слетело последнее вопросительное слово, девочка Оля подорвалась с места и кинулась со всех ног к выходу; она распахнула перед собой широко дверь и нырнула в хорошо знакомую с детства улицу. Она остановилась лишь на миг, только чтоб преодолеть предательски преградившее ей путь стеклянное препятствие, а затем продолжила бежать – ещё шустрее, ещё живей. Она убегала от чужой, непонятной тёти, она хотела поскорее вернуться домой – к своей настоящей маме, к своему настоящему папе, которые всегда были старыми, они – это её семья, её прошлое, настоящее и будущее.


Рецензии
Можно было написать о лаконичности, выразительности языка, верности характеров, переданных не мало говорящими сердцу описаниями, а точными репликами. Но хочется писать о другом - о той боли, с которой читаешь написанное. О той боли, с которой писался этот рассказ. И о той любви, которую не купишь никакими гамбургерами и мороженым. Которая или есть - и тогда её не променяешь ни на какие коврижки, или ее и нет, не было, настоящей, с самого начала - ни к родителям, н к мужу, ни к ребёнку, ни к родине. Спасибо!

Александр Парцхаладзе   17.11.2020 18:54     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.