Я выплыву

Очевидно, что гештальт не закрыт, ответ не найден, а вопрос неверен, иначе я с воистину маниакальным упорством не возвращалась бы вновь и вновь к теме. А я возвращаюсь.
Имела ли я право на надежду, точно зная, что шансов нет? Как это - знать точно - человеку сомневающемуся буквально во всем? Как смела бездумно, опираясь исключительно на инстинкты, удерживать здесь ребенка, стремящегося уйти?
Я сделала то, что сделала и живу с этим вот уже двадцать без малого лет. И, уверяя окружающих, что любой выбор правилен, сомневаюсь в правильности своего, а потому пишу и переписываю заново одно и то же в разных вариантах. Ответ ищу, ответ. Или правильно заданный вопрос.

****
Пробило меня утром. Я пил кофе и смотрел сквозь окно, как падают вверх, в небо, в дождь листья. Что же я делаю? Это не я держу его здесь. Это он держит мою голову над водой, чтобы я не захлебнулся ненароком. Он готов уйти, он хочет уйти, ему давно пора уйти, но нельзя - слабый и неразумный друг не выплывет в одиночку. Я должен его отпустить?

Я приехал раньше срока – Саша ещё наверняка дома. Как у неё духу хватает оставлять его одного на целый день, ведь она же не знает о наших дежурствах. Или знает? А ведь знает, наверное, иначе не отходила бы от него ни на шаг. Как бы он тщательно  ни скрывал своё состояние - обмануть любящую женщину практически невозможно. Наверное.  Сложно как всё, Господи!
Я должен его отпустить, более того – я готов его отпустить, его усилия не пропали даром – я набрался сил, наглотался кислорода и дальше смогу плыть сам.

Сашенька вышла из подъезда, постояла под навесом, доставая из сумки зонт. Мне было хорошо видно, что она плачет, не утирая слёз, я бы рванул к ней через кусты, напрямик, я бы утешал её, но чем, чем я мог её утешить?

Она спустилась со ступенек и пошла под дождём прочь, так и не раскрыв зажатый в руке зонт. Я проводил её взглядом до угла, сильную, прекрасную, столь любимую когда-то. Когда-то у меня хватило сил отпустить её. Теперь мне предстояло отпустить его. Я готов, я решился, я точно знаю, что именно это и есть – любовь. Количество аргументов подтачивало и сводило на нет все мои утренние озарения. Я себя уговаривал, я всё ещё сомневался, а он стоял среди яблонь и улыбался мне благодарно и нежно.

Откуда он мог знать, что я прозрею/созрею именно сегодня? Откуда? Но он знал, заранее знал и приготовился к моему приходу - яблоневые ветви сплели вокруг него подобие кокона, поддерживали, не давали упасть.

- Проводишь

Не вопрос, не утверждение – просьба из серии обычных его просьб. Не ему нужны эти проводы – мне, мне надо почувствовать, что я его таки держал. Пусть. Я решил быть достаточно мудрым, чтобы принять от него этот подарок.

Ветви яблонь сдали мне его с рук на руки, и мы двинулись куда-то вглубь сада. Я не понимал – зачем, но он шел и шел, ухватившись за меня обеими руками.

- Зачем так далеко? – спросил я его минут через двадцать.

- Избежать          соблазна, - он задыхался и  не договаривал предложения, произнося только необходимое.

Да, конечно. Мою решимость и впрямь стоило укрепить.

- Я не донесу тебя обратно, - сказал я бездумно и тут же пожалел, что сказал.

- Не придется, - выдохнул он, и я вынужден был подхватить его, усадить и сесть рядом. Опереться было не обо что – мы как раз вышли на небольшую поляну среди деревьев, - Я бы предпочел остаться здесь.
Уложить его я не мог – лежать ему было тяжелее, чем сидеть. Его голова покоилась на моём плече, его сердце отсчитывало последние удары под моей ладонью. Мне удалось избежать соблазна, я не испытывал желания звонить Кальфе, вызывать «скорую», пытаться задержать его. Я его провожал и только. Я сидел, обнимая его двумя руками и ждал. Я его провожал, потому как ему давно пора было уходить, а мне давно пора было перестать насильно удерживать его здесь.

В какой-то миг я понял, что уже несколько минут, как Ника со мной рядом нет. Его вообще больше нет. Горе не захлестнуло меня, отчаянье не потащило на дно, скорбь не расплющила о камни. Спина затекла, руки одеревенели, я боялся, что не удержу его, если попытаюсь сменить позу, и даже представить не мог, что он от моего неловкого движения ударится о землю. Сейчас он казался мне особенно хрупким и беззащитным.

В обступавшем меня со всех сторон Саду ничего не изменилось, а я ведь был уверен, что как только Ника не станет, с Садом приключится нечто катастрофическое – ураган, мороз, или снегопад уничтожат его осеннюю прелесть, но Сад сиял, как ни в чём не бывало, светился нежными предзакатными красками. Сад не оплакивал его, не бился в истерике, потому как живой или мёртвый, Горин был неотъемлемой частью Сада.
И моей, и моей частью - живой или мёртвый.

- Серёжа! - Прямо передо мной на коленях стояла Сашенька. Строгая. С сухими невидящими глазами. - Отпусти его!

- Не могу. Он упадёт.

- Не упадёт, я его держу, отпусти.

Я попытался, но руки не слушались, я просто не мог их расцепить.

- Сейчас, - сказал голос Кальфы у меня за спиной. Его ладони осторожно легли на мои и силой развели их, Сашу качнуло вперед, но она удержалась и очень медленно опустив  Ника на траву, легла с ним рядом. Стоящий у меня за спиной Кальфа растирал мне плечи и спину, по которым огненными змейками струилась боль, а потом рывком поднял  на ноги.

- Пойдём, пусть она попрощается спокойно.

Я оглянулся – Саша нежно перебирала  волосы Горина, уткнувшись ему в плечо – и сделал первый шаг – прочь, потом ещё и ещё один и вдруг оказался сидящим на хлипкой скамейке.
Было очень холодно, с неба летели редкие колючие градинки-снежинки, изо рта вырывался пар.

- Мы где? - Спросил я стоящего рядом Володю.

- На Волковском, - ответил он и как-то странно на меня посмотрел. Изучающе. Если бы не голос, я в этом сумеречном свете друга бы не признал. Здоровенный дядька в самом расцвете сил выглядел худым высоким стариком, на котором как на вешалке болталась куртка. Куртка? Да где мы? И почему так холодно? В саду случился-таки катаклизм?

А потом я увидел – мы на старом кладбище, у моих ног – недавняя, заваленная как уже вылинявшими, так и совсем свежими цветами могила, и сомнений – чья она - быть не может – надписи на памятниках рядом не оставляют никаких вариантов. А вокруг – ноябрь или начало декабря. Листьев на ветвях не осталось вовсе, они уже успели слежаться в мокрое неопрятное покрывало.

- Когда он умер?- спросил я стоящего рядом Кальфу.

- Вчера было сорок дней, Серёжа.

Он сел рядом со мной и закрыл руками лицо. Плечи его вздрагивали от безмолвных рыданий.

- ВЧЕРА_ БЫЛО_СОРОК_ДНЕЙ?

- Да, Сережа. Вчера.

- Дома? В больнице? Где?

- На Невском. Внезапно. Хотя, какое тут к чертям собачьим – внезапно! Все же, и он первый понимали, что вот-вот… прохожие пытались помочь, но сделать ничего нельзя было. Девушка, вызвавшая скорую, позвонила с его трубки тебе – ты был последним, с кем Ник разговаривал по телефону. Ты отреагировал странно. Настя, ту девушку зовут Настя, говорит, что она, неловко стараясь подбирать слова, сообщила тебе, что человек, владевший этим вот номером телефона, только что скончался на углу Невского и Литейного. А ты ответил, что нельзя, недопустимо так жестоко шутить, и что владелец этого вот номера телефона сидит напротив тебя и пьет чай. Самое странное, что перед тем, как пошли гудки, Настя отчетливо слышала, как чей-то надтреснутый голос спросил тебя – Кто там, Сережа? – Идиотка какая-то говорит, что ты умер, - ответил ты, а кто-то сиплый хмыкнул – Преувеличивает.

Да! Я помнил этот звонок. Я пришел к Нику с роскошным, специально для него заказанным и привезенным из Китая знакомым знакомых чаем. Когда на моей трубке высветился его номер, он разливал ароматный напиток по чашкам. Это был явный глюк связи и/или чья-то омерзительная шутка. Девичьим запинающимся голосом трубка сообщила мне о смерти сидящего напротив меня Ника. Он и бровью не повел, хотя слышал каждое слово, и остановил поток моего возмущения совершенно нейтральным - кто там? Голос у него, и правда, был хриплым последние полгода - в реанимации ему случайно повредили дыхательной трубкой гортань. 

Преувеличивает! Да, именно так он и сказал тогда. Насмешливо сказал и горько. Мы оба знали, что дела его плохи, а оттого звонок выглядел форменным свинством, но я
довольно быстро уверил себя, что произошла какая-то нелепая ошибка - трубка Ника лежала рядом, на подоконнике, – я настоятельно просил, чтобы он таскал её с собой везде. В принципе это был последний относительно спокойный день. Потом только его боль и мой страх. Страх и боль.

- Потом Настя набрала меня. В списке вызовов мой телефон был следующим. Я был совсем рядом – в подвале у Ларисы. Ник, думаю, туда и шёл, хотя вроде бы собирался из издательства сразу поехать домой. Мы успели добежать до того, как его увезли.

- А потом?

- А потом я долго думал, что потерял сразу двоих друзей. Хотя, с другой стороны – ты всех нас спас.

- Я был невменяем? Требовал постоянной заботы?

Кальфа молчал.

- Не расскажешь?

- Зачем? Там, в твоей реальности, он ещё жив?

- Был. Пару часов назад. А теперь уже нет. Ты увел меня от него, лежащего на траве в Саду, и оплакивающей потерю Сашеньки. Сюда увёл. А теперь скажи мне, которая реальность реальна?

- Это важно? – Кальфа поднялся и протянул мне руку. – Пойдем, ты замерз совсем. В любой из них его больше нет, а ты, слава Создателю, есть. Я страшно тебе рад, Сережа. С возвращением.

Я поднялся, постоял, глядя на ворох озябших цветов и двинулся вслед за Кальфой вдоль ограды Литераторских мостков. Значит ты, уже мертвый, продолжал выталкивать меня наверх. Я выплыву. Обещаю тебе. Я выплыву.


Рецензии