Птенец твоего разума. Часть 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «светофоры»; Антон, набережная канала Грибоедова.

Было восемь часов, когда я наконец вышел из дома, еще с десяток раз обдумав и провентилировав в голове все мысли по поводу сегодняшнего вызова к Псовскому и предложению вновь сотрудничать с Отделом Снов.

После нашего разговора в больнице я почти полгода не видел его и не контактировал с ним напрямую. Разве что в Информационном Отделе доводилось слышать разговоры о распоряжениях «свыше», касающиеся и персоны моего бывшего начальника. Хотя иногда словно мурашками по спине приходило ощущение, что за мной наблюдают. Незримо.
Но был ли это он?..

А еще эта новость с напарницей… Почему дело, не требующее оперативного вмешательства, нуждается в разбирательствах сразу двух людей? А если нет и от нас потребуется быстрое решение проблемы, тогда я вообще ничего не понимаю – я никогда не входил в группу чрезвычайного реагирования…

На набережной канала никогда не бывало мало народу, особенно по вечерам: тут тебе и жители соседних домов, и студенты-вечерники экономического университета, возвращающиеся после занятий, и вездесущие приезжие – гости города с фотоаппаратами в руках, желающие запечатлеть каждый клочок достопримечательностей на пленку.

Таких, если встретишь на улице, узнаешь по взгляду: желание объять необъятное и серебристый, как в глазах Снов, пьянящий детский восторг.
Души таких Петербург ловит десятками и сотнями, обкрадывая другие города, навек привязывает к себе невидимыми красными нитями судьбы, опутывает неощутимыми связями. Зовет светлой тоской по ажурным разводным мостам и старой архитектуре, по дождливой погоде и мягкому туманному сумраку вечеров, в который люди волей-неволей становятся ближе и ценнее друг другу.

Это самый затерянный город из всех, что я знаю. Самый мистический и загадочный. Когда-то давно я тоже угодил в его сети, приехав на учебу. Приехал – и остался навсегда…

…Возле моста с грифонами, как всегда, оказалось большое количество людей, но фигуру Никаноры я приметил еще издалека. Она стояла чуть в стороне от огромных крылатых зверей с молочными круглыми фонарями над головами, облокотившись на парапет набережной и задумчиво смотрела в пустоту перед собой.
Ветер косыми росчерками вспарывал темную гладь воды в канале, косо, почти касательно, рифлеными зигзагами, и уносился прочь, чтобы вновь вернуться и резко спикировать вниз.

Проходящий мимо поток людей обтекал девушку, как волна, наткнувшаяся на препятствие, не обращая на нее никакого внимания. Длинные платиновые волосы свободно и недвижимо лежали на плечах, не беспокоемые движениями воздуха. Как будто Никаноры не существовало вовсе. А потом я понял, в чем дело: она нырнула сквозь свет фонаря в реальность Снов. Поэтому прохожие и не замечали ее – для них у парапета набережной действительно было пусто. Максимум, на что способен в такой момент человек со стандартным порогом чувствительности к потустороннему, – заметить легкую рябь в воздухе или краем глаза увидеть смутный темный силуэт. Не более.

Я и сам удивился, что через полгода без тренировок смог заметить Никанору сразу.

– Привет.
– Посмотри туда… – негромко произнесла девушка вместо приветствия, не поворачивая головы. На ее лице было написано выражение абсолютного, немного отсутствующего спокойствия, на грани медитации. Я проследил за направлением ее взгляда.
Пешеходная мощеная дорожка, высокая светло-желтая ограда экономического института с главными воротами, увенчанными золочеными пиками, и раскидистое дерево, растущее прямо среди парковки для автомобилей.

То и дело кто-то замирал с телефоном или фотоаппаратом, направленным на мост, возле фигур крылатых зверей останавливались люди, десятки ладоней проскальзывали по гладким чугунным телам с облупленной краской. Со дня на день скульптуры собирались демонтировать для реставрации на год, и любителей успеть запечатлеть прекрасное было особенно много.

Всматриваясь в лица, я не увидел ничего особенного, когда внезапно взгляд скользнул по силуэту немолодой полноватой женщины с рыжими вьющимися волосами, что стояла у самого дерева, прислонившись к нему спиной. Наверное, цвет волос и привлек мое внимание – чуть искрящиеся, будто металлическая проволока, они блестели в полумраке, ловя отсветы фонарей, и это выглядело магически, даже привлекательно.

И все-таки Никанора явно ожидала, что я замечу что-то другое. Ну, или хотя бы попытаюсь…

– Не вижу ничего необычного, – пожал я плечами.
Какая-то девушка с фотоаппаратом наткнулась на меня, пятясь назад в поисках лучшего ракурса для фотографии, испугавшись отпрянула, улыбнулась извиняющейся улыбкой. Я рассеянно улыбнулся в ответ, надеясь, что она не слышала мой увлеченный диалог с самим собой.

Невидимая Никанора по правую руку от меня усмехнулась.
– А так ты ничего и не увидишь. К тому же здесь слишком много народу. Ныряй, – призывно махнула она рукой.

…После почти полугодового перерыва сложно было сходу поймать это чувство, подцепить его, снова ощутить, как знакомыми покалывающими мурашками лежит на спине свет от фонаря. Принять это сияние, рассеяться, раствориться в нем, позволяя разрушить себя и собрать во что-то новое, иное, не доступное простому человеческому взгляду.

Мир внезапно потерял краски, резко становясь темнее, теснее, пустыннее, словно надвинулся вдруг сверху непрозрачный матовый купол. Лишь светлая голова фонаря на той стороне дороги осталась неизменной и даже тянула, приковывала взгляд своей ослепительной белизной, не рассеивающей окружающий сумрак.
Никанора обернулась ко мне, позволив себе одобрительную полуулыбку.
– Неплохо, Информационист Крайности.

По сторонам от нас, словно в замедленно воспроизведении, заторможенно и вяло двигались монохромные силуэты людей. Вода мятым бумажным полотном застыла, замкнутая берегами канала. Вода не имеет собственной энергии, она ее лишь поглощает. Как и многое неживое. Если взглянуть на фасады домов, в большинстве из них можно увидеть черные просветы вместо окон, но там, где творилась история, где жили и чувствовали люди, где происходили не оставляющие равнодушными события, стены вбирают в себя жизнь.

Чем старше здание, тем более самостоятельным оно становится, приобретая свой характер, привычки, свой способ общения с хозяевами. За это мне всегда нравился исторический центр Петербурга – за то, что за много столетий он сделался практически живым существом, впитав чужие судьбы. Говорят, для такого есть даже определенное слово – эгрегор, но я был не слишком сведущ в подобных вещах.

Взгляд упал на тот берег, и я вздрогнул. Возле дерева, прислонившись спиной к шершавой коре, неподвижно стояла девушка. В легком, не по погоде, парящем платье в мелкий цветочек, волосы рыжим ореолом вспыхивают над головой. И ее силуэт был единственным, не растаявшим при прохождении через фонарный свет. А значило это только одно – мы находились в одной реальности…

– Она – Сон? – чувствуя, как сердце начало выдавать торопливый нервный бит,
я торопливо потянулся к карману, доставая темные очки. Снам нельзя смотреть в глаза, они через них действуют, подчиняя себе сознание и волю. Высушивая все твое естество до дна.

Я нашел их дома. Белая диагональная царапина, пересекающая правое стекло, напомнила мне о последнем зимнем дежурстве и о мальчике-подростке в переулке. Если бы не Отдел Снов со всеми их правилами, он мог бы получить шанс на вторую жизнь. Если бы не Отдел. Если бы не я…

С тех пор эти очки мне так и не пригодились.
Никанора перехватила мою руку, останавливая на полудвижении.
– Они тебе не понадобятся. Тут другой случай.

Я снова вскинул голову, глядя на другой берег. На отстраненном, не доступном пониманию, лице незнакомки плотной печатью лежал след глухой непробиваемой тоски.
Нас разделяла вода и толща неподвижного, густого в этом слое реальности воздуха, но пронзительно-чистый взгляд словно тонкой иглой прошивал пространство, заглядывая в самый дальний уголок нутра. Так смотрит только не связанная с телом Душа, поток чистой энергии и информации, не обремененный телесностью, заставляя тело прошивать разрядами белого искрящего тока.

Я мог поклясться, что Никанора чувствует в этот момент то же самое.
– Она каждый вечер сюда приходит, – негромко произнесла она. Голос девушки заметно изменился, перестал быть монотонным, сделался глубже, будто проникнувшись каким-то… сочувствием. – Уже полтора года. Эта девушка спасла свою мать: пожертвовала необходимую ей почку, но во время операции что-то пошло не так, и она скончалась. Наши ребята заметили ее во время одного из заданий. Кто-то из них догадался взглянуть сквозь реальность и сравнить друг с другом образы, которые увидел.

Я внимательно смотрел, не понимая, к чему клонит Никанора, а затем сознание как волной прошило догадкой, вспыхнула зеленая лампочка, обозначающая понимание.
Рыжие пышные волосы, отливающие бронзой, неуловимая схожесть черт лица и эта взаимная замена составляющих – либо душа, либо тело, – видимых каждая на своем уровне. Словно они не плотно подходили друг другу, а были лишь наскоро приметаны вместе скользящей тонкой ниткой. Балансировали на грани.

Увидев озарение в моем взгляде, Никанора утвердительно качнула головой.
– Ты не задумывался, почему Сны выглядят людьми, хотя, по всем понятиям, уже не должны иметь ничего общего с материальной оболочкой?.. – она тут же ответила, не давая мне шанса опомниться. – Мы слишком тесно связываем себя с телом, в котором живем. Многие даже не задумываются о возможности другого состояния. Поэтому, даже оказавшись свободным, человек некоторое время предпочитает выглядеть так, как привык видеть себя при жизни. И эта девушка…

– …душа, занявшая не свое тело, – произнес я. – Но… как такое возможно?..
– Если Затерянными чаще всего становятся люди, чья смерть оказалась не для кого не предвиденной: результаты несчастных случаев, ошибки судьбы, жертвы стихийных обстоятельств, то этот случай вне классификации. Мы выяснили: тот, кто имел возможность спасти кого-то ценой собственной жизни, не уходит легко. Душа такого человека цепляется за любую возможность остаться на Земле и часто, если оказывается достаточной сильной, может вторгнуться в чужую жизнь, перетянуть на себя чужую судьбу.

Если вдуматься, под эту классификацию подходил и я. Просто я занял СВОЕ место.
– Почему вы не предпринимали никаких действий? Раз знали о происходящем? – спросил я. Даже если этот случай не из классификации, ему же нашлось объяснение. Значит, следовал определенный алгоритм. Все, как принято у нас в Отделе, – причина и следствие, между которыми находится поступок.

Никанора пожала плечами, зябко передернула ими, как будто пыталась стряхнуть с себя ауру слов.
– В таких случаях нет никаких возможных решений. Если душа, засевшая в чужом теле, окажется сильнее, то со временем она вытеснит первоначальную сущность в безвременье, а затем и погибнет сама, потому что нельзя долго продержаться на границе миров. Есть только один шанс спасти человека, чье место было занято, дать ему возможность перерождения, пока он еще здесь. То есть избавиться от материальной оболочки.

– Но ведь это же…
– …убийство, – закончила Никанора за меня.

Есть такой тип людей, масштаб действий и мыслей которых не предполагает счастья отдельно взятого человека. Служители вечных, непостижимых истин, великого всеобщего блага. Демиурги местного разлива, стражи баланса сил, пренебрегающие маленькими погрешностями во имя общественного блага.

Для таких все окружающие – не живые существа, а так – цифры в столбце статистики на пути к намеченным достижениям. А к цифрам не принято проявлять хоть каплю сочувствия…

Я резко дернулся, намереваясь уходить. Если начальник считает, что я способен приложить руку к подобным вещам в нашей реальности, то грош цена его интуиции!..
Никанора поспешно ухватила меня за локоть, останавливая.

– Ты не дослушал меня, Антон. Есть еще другой метод. Он пока в теории, и мы не знаем, сработает ли такой ход. Но именно на него – и на тебя – надеется Псовский.
– Почему он считает, что я могу снова взяться за это дело?.. Что я снова начну работать на Отдел Снов? – поправился я.
– Потому что у тебя уже был опыт работы не по правилам, который закончился позитивно.

От обилия канцеляризмов в речи Никаноры мне стало неудобно. Немного жутко. Конечно, теорию удобно объяснять сухим и доступным языком, но за годы работы в Канцелярии я так и не смог привыкнуть к тому, что вопросы чужой жизни и смерти решаются мимоходом, за чашкой чая, следуя определенным нормам, а не законам морали и простого человеческого сочувствия.

– И этот опыт чуть не стоил Дине жизни!..
– Без обид, Антон, но на его месте я не оставила б в живых вас обоих…
Вот то-то и оно. Я повернулся, заглядывая в лицо навязанной Псовским напарницы, внимательно вглядываясь, пытаясь угадать в сведенных бровях и напряженных плотных губах скрытые за ними потаенные мысли. А также подцепить ты болтающуюся сумеречную вуаль узнавания и сдернуть ее с девушки.

Худая и тонкая, по-прежнему выглядящая старше своих лет: не внешностью – взглядом, повадками… ощущением самой себя. Серебряные волосы, струящиеся по плечам, лунная прозрачная кожа и эта плавная, занудная мягкость движений, очень напоминающая мне кого-то…

Никанора выжидающе косилась на меня, как будто для нее имела значение моя реакция, и за то время, пока я смотрела на нее, неоформившийся вопрос наконец прояснился у меня в голове.

– То есть ты хочешь сказать, что Псовский заранее знал исход той истории с Диной? А оттого и… принял решение…
– Да, Антон, – с сожалением покачала головой Никанора. – Безопасник Звягинцев не промахнулся в тот вечер. Целью той охоты была вовсе не Дина. Тогда мишенью должен был стать ТЫ. И стал.

– Но зачем?.. Жертвовать чужими жизнями… во имя… чего?
– Он вовсе не злой человек, Антон. Хотя некоторые его решения попахивают цинизмом.
– На грани жестокости…

Видя, что разговор начинает сворачивать не туда, Никанора спохватилась.
– Он просто хотел дать тебе спокойной жизни, которую ты заслуживаешь. Думаешь, Псовский просто так столкнул тебя с Гердой Суваровой? Думаешь, информаторам Отдела больше нечего делать, кроме как учить новичков? Он хотел, чтобы ты выбил из себя воспоминания о своей прошлой девушке.

– Почему это его беспокоило? – неприязненно поморщился я.
Меня поражало, насколько подробно Никанора ознакомлена с моей личной жизнью. Она явно говорила от своего лица. Сложно поверить, что перед встречей со мной кто-то дал ей подобный инструктаж – такие вещи в личные дела не пишут. Разве что напутствовать ее мог лично сам шеф.

Опять эта странная, непонятная связь между ней и руководителем Отдела…
– Потому что каждый из наших сотрудников подчиняется определенным правилам. А что как не любовь было создано для того, чтобы заставлять людей пренебрегать системой?.. Но ты никогда не полюбил бы ее так, чтобы пересечь черту. Это было ясно как белый день. Но кое в чем мы все-таки ошиблись…

– В человеческих чувствах, – нехотя сказал я.
– Точнее, в их значении для нашего дела, – подхватила Никанора. – За все время работы мы никогда не учитывали фактор человеческой воли и привязанности. Ты сумел найти подход к Дине во время вашего первого контакта. Благодаря тебе она держалась столько времени и не сорвалась, не натворила глупостей. В конце концов, именно ты вытянул ее обратно, подарил новую жизнь. Ты умеешь работать с душой человека, ты видишь их страхи и надежды…

При словах «с душой» меня передернуло. Дурацкий каламбур. Все мы в Отделе так или иначе работаем с душами. Частенько не проявляя при этом ни капли собственной.
– Подумай о том, сколько людей ты мог бы спасти, сколько судеб изменить. Сколько ошибок ты предотвратил бы, Антон… – голос Никаноры упал, и она подняла глаза, оборачиваясь. Впервые за все время нашего разговора она смотрела прямо на меня.
– И теперь он ждет помощи. Чтобы я вернул должок за подаренную мне любовь. И что он хочет, чтобы я сделал? – вконец обескураженный, спросил я, имея в виду, конечно, Псовского и его план.

Я вспомнил больницу и наш разговор в первый день, когда я узнал, что Дина вернулась к нормальной жизни. «Редчайший случай!.. Вы, ребята, тут всех на уши поставили!.. » Тогда мне казалось, что за этими словами не скрывается фальши. Что начальник в кои-то веки сам убедился в ошибочности своих расчетов, в возможности выхода за рамки базовой теории перерождения. Я думал, что возвращение Дины – чудо, внезапный дар с небес, но оказалось, что все это было заранее просчитано им и выверено.

Чтобы добиться другого…
Никанора продолжала, как бы не замечая замешательства на моем лице.
– Есть один возможный способ: уговорить Душу добровольно вернуть занятое ею место и уйти на Перерождение. Но это будет очень нелегко. Я тебя предупреждаю. Во всяком случае, я не требую твоего решения прямо сейчас. У тебя еще остались два законных дня.

Я не смог удержаться. Они отлично знали, куда стоит давить, чтобы вызвать во мне жалость. Однажды, больше двух лет назад, при принятии в Отдел, я уже заложил этим людям свою совесть, и за время хранения они успели изучить все ее нюансы.
– Хорошо. Я согласен.

Никанора улыбнулась, внезапно с какой-то особенной искренностью.
– Спасибо, Антон.

Глядя в эти горящие надеждой глаза, я неожиданно почувствовал себя неудобно, будто пообещал выполнить то, что было мне не под силу. Хотя, если смотреть правде в глаза, то именно такое обещание я только что дал. Без единой гарантии…
Я торопливо отвернулся, ловя и соскребая с асфальта сияющие покрывало фонарного света. Чтобы шагнуть внутрь и очутиться уже в нормальном, привычном, нашем мире, наполненном красками и жизнью.

Но все-таки обернулся, не удержавшись от еще одного вопроса, грызшего меня:
– Никанора, скажи: отчего всегда такие сроки? Это его любимое число или, может, какой-то особенный ритуал? Я не понимаю…

Девушка усмехнулась, привычно задирая левый уголок губ.

– Он неспроста всегда дает на размышления три дня. Три дня – это как в перерождении: у тебя есть ограниченные промежуток времени, чтобы принять решение, проститься с прошлым. После этого будущее постучится в твою дверь…


Рецензии