Вьюжная ночь

      После окончания рабочего дня Олег заглянул в магазин. Возвращаться в гостиницу с пустыми руками было как-то несолидно. Сегодня у него был день рождения – первый из числа тех, которые ему предстояло отмечать здесь, на севере. Надо было «накрывать поляну».
      У прилавка он столкнулся с соседом по общежитию, офицером-вычислителем из экипажа Рогового. Валера – так, кажется, звали этого старшего лейтенанта – пошевелил пшеничными усами и снисходительно взглянул на исчезающую в портфеле Олега бутылку коньяка.
      – Да, видать, не просто вам, любителям, даётся здесь служба.

      Офицером-любителем иногда называл себя товарищ Олега Пугачёв, прибывший вместе с ним на это соединение. Так он представлялся своим коллегам, появившись в экипаже. Первым делом всех, почему-то, интересовало, какое училище заканчивал вновь прибывший.
      – Вы, – пояснял он тем, кто не совсем улавливал суть этого странного сочетания, – настоящие профессионалы, и служить вам здесь долго. Снимаю шляпу. А я – всего лишь любитель. Так, погулять вышел.

     Бравада эта была, скорее, напускной. Лучше самому высмеять свои недостатки, если учёбу в институте можно было считать таковым, чем предоставить возможность это сделать другим. Дескать, что вы хотите – с меня и взятки гладки. Этим он стремился обезоружить оппонента, лишить его почвы для возможного упрёка или язвительного комментария. А опасаться ему было чего. Многие на флоте к студентам относились с некоторым пренебрежением, если даже не с недоброжелательностью. Как же, в ту пору, когда они наряды тянули и гальюны драили, эти девок щупали.
 
      Такое вступление нередко достигало своей цели. Тон собеседника, изначально настороженный или даже несколько агрессивный, смягчался и принимал боле дружелюбный оттенок. Действительно, что с него взять – какой-никакой, а всё же свой, к тому же с юмором.

      Олег иногда тоже пользовался подобным приёмом, но с гораздо меньшим успехом. Ему не доставало пугачёвского артистизма. К тому же не последнюю роль здесь играли очки на лице его приятеля: они удачно вписывалась в формируемый им образ. Очки вообще были большой редкостью для выпускника военно-морского училища. Кандидатов с плохим зрением обычно выбраковывали ещё на этапе приёма туда, а если же оно портилось за время обучения, то таких исключали из плавсостава перед выпуском, и на корабли они не попадали.
 
      Так или иначе, но со временем к ним стали привыкать, и границы отчуждённости постепенно таяли. Хотя окончательно принять их в свой круг «профессионалы» не торопились. Большинство резонно полагало, что не мешало бы проверить их в деле, посмотреть, на что они способны ещё, кроме наскоро освоенного ими умения подшивать воротничок к кителю и использовать специфический флотский жаргон. Что означало время от времени вставлять свою речь утвердительный термин «фактически», а «годков» гонять за то, что они «бакланят» после отбоя, собравшись в кубрике и уминая «птюхи» – здоровенные ломти хлеба с маслом, или просто «шлангуют» во время приборки. Причём называть всё это своим именами и ничего не путать.   

      Олег щёлкнул застёжкой на портфеле.
      – А ты, братец, никак за конфетами сюда пришёл? Или за сушками? – он не любил, когда его пытались оценивать по какому-то формальному признаку и тут же вешать на него ярлык.

     Валера сверкнул глазами, и на его скулах заходили желваки. Его экипаж считался боевым, в отличие от какой-то «бербазы». Так, с оттенком слегка наигранного превосходства, офицеры иногда выражались в адрес своих коллег, не обременённых в силу каких-то причин обслуживанием лодочного «железа», а потому сидящих на берегу и несущих гарнизонные наряды. Этим вот уже не первый месяц занимался экипаж Олега. Да и сам он, ко всему, по известным причинам считался пока белой вороной.

      Олег уже успел заметить, что офицеры из разных экипажей, несмотря на схожее во многом училищное прошлое и общую среду обитания, избегают тесного общения между собой, выдерживая некоторую дистанцию. До неприязни или противостояния это никогда не доходило, что выглядело бы чересчур уж нелепым, но возникало ощущение, что среди них существовало какое-то скрытое соперничество, имелся какой-то незримый внутривидовой барьер.
 
      Может быть, эта разобщённость коренилась в эпизодической смене экипажей на лодках, и процесс приёмки-передачи матчасти не всегда проходил гладко. И если сдавали своё заведование без сожаления и с надеждой на скорый послепоходовый отдых в санатории, а то и вовсе для убытия в полноценный отпуск, то принимали его по-разному. Кто-то сквозь пальцы, в силу врождённого пофигизма, а, может, по неопытности, а кто-то – въедливо и дотошно. Последние часто не гнушались внести в акт приёмки любую незначительную мелочь, вплоть до сгоревшего предохранителя, чтобы не иметь головной боли в будущем. Зная при этом, что на боеспособности это вряд ли скажется, но с дальним прицелом – кому ещё придётся передавать всё это в своё время? Сдающий, понятное дело, терял терпение, а иногда и самообладание. Пока не устранено замечание и не подписан последний акт, корабль переданным не считался: маленькая частная проблема вырастала в большую, а недовольство конкретным лицом переносилось на весь экипаж. Поэтому излишне придирчивых недолюбливали.

      А, может, причиной всему была всего лишь банальная зависть – не каждому экипажу в силу уровня подготовленности или накопленного опыта доверяли частое несение боевых служб. И авторитет командира здесь играл далеко не последнюю роль. А сидеть на берегу, при казарме, отрабатывая «табуреточные» учения и неся гарнизонные наряды, претило всем – и морякам, и офицерам.

      Другая особенность также бросалась ему в глаза. Экипажи в дивизии называли по именам их командиров. Несомненно, это было проще, чем запоминать пятизначную комбинацию цифр, соответствующей той или иной войсковой части, или тактический номер лодки, тем более, что экипажи на ней часто сменялись. Кто сегодня уходит на основное мероприятие? «Важинские». А в гарнизоне кто нынче наряды тащит? «Секиринцы». Удобно. При этом каждый экипаж не похож на другой, каждый по-своему самобытен, со своим характером и своим особым духом, и пойди, разберись, в чём тут причина – в наличии харизматичности у его командира или в особенностях мировоззрения костяка его офицерского состава. Скорее, и то, и другое, но в разной пропорции.
 
      К «жуковцам», к примеру, отношение особое, уважительное. Появились они здесь одними из первых, пригнав в дивизию новейший атомоход, и хоть в автономку по сей день так ни разу и не сходили, из морей почти не вылезали. Сплошь капитан-лейтенанты, и «задницы у всех в ракушках». Матчасть знают с закрытыми глазами, и взаимодействие боевых постов отлажено, что называется, до безобразия. На дивизионном камбузе их легко распознать по вальяжному виду и небрежно расстегнутому воротничку кителя. Впрочем, эта лёгкая небрежность – как знать – вполне могла отразиться впоследствии и на судьбе их лодки. С ней нередко случались разные напасти – то о лёд стукнется, то загорится. Хотя самая первая нештатная ситуация случилась ещё в ходе сдаточных испытаний, когда лодка тюкнулась носом в грунт. Но все эти беды, как и в первом случае, обходились без жертв.

      Над новичками подтрунивали. Кто это у нас в общежитие нынче так расшумелся? Это «захаровцы» гуляют! Им, наконец, корабль доверили. Вернулись из моря после первого выхода и отмечают это событие. Радуются, как дети малые, такой мелочи. Зелень подкильная!

      К членам экипажа Рогового – а по-другому их просто не называли: уж как-то неблагозвучно, и даже обидно звучали производные от этой фамилии – относились по-разному. Часто – с настороженностью, но чаще – с иронией. Офицеры его в чём-то походили на своего командира. А отличался он высокомерностью и некоторым барством. Ходили слухи, что на их лодке для него была даже оборудована персональная сауна.

     «Банышевцев», к числу которых с недавних пор принадлежал Олег, выделяла на общем фоне, как ему казалось, какая-то хроническая раздражённость и недовольство судьбой. Экипаж только недавно прибыл сюда из учебного центра после курса переподготовки и готовился принять корабль у своего первого состава, у «белецких». Эти, как и «жуковцы», тоже считались бывалыми, и их тоже отличала некоторая заносчивость и расхлябанность. 

     Банышев, по характеру человек мелочный и прижимистый, у командования дивизии особым расположением не пользовался. Приходя из штаба, он, придав лицу суровое выражение и слегка прищурив раскосые глаза, ставил перед экипажем очередную «боевую» задачу – перегнать лодку в док или поставить её под погрузку боезапаса. А затем передать другим. Море опять откладывалось. Офицеры недовольно роптали. Да и сам командир ходил, мрачнее тучи. Это не могло не сказываться на его отношении к подчинёнными, словно они были причиной всех его неприятностей. Нередко, даже за небольшую провинность, он задерживал им звания, и, подписывая представление, делал это так, словно звёзды для их погон отрывал от своих. Поговаривали, что он был не совсем чист на руку – в автономном пайке его экипажа хронически не доставало положенных деликатесов.
 
      И вот всё это – и экипажная принадлежность, и сословные различия – как в капле воды нашло сейчас отражение в коротком диалоге у прилавка.

      Олег не стал дожидаться реакции этого типичного члена экипажа Рогового и развернулся к выходу. Дальнейшая пикировка ничего хорошего не сулила. Тем более, что в общежитие его уже дожидались товарищи – два старлея с его экипажа, Боря Татищев и Саша Чекушкин, и, конечно, всё тот же Вова Пугачёв.

      Под коньячок разговор сослуживцев Олега перекинулся на свою извечную, вдоль и поперёк избитую языками миллионов, если не миллиардов острословов тему, но тем не менее никогда не утрачивающую свою актуальность и каждый раз в чём-то новую. Поскольку никто из них не был женат и, похоже, делать этого пока не собирался, нетрудно догадаться, что речь шла о скудности ассортимента плотских утех в условиях этого маленького гарнизона. Ветераны поиска столь редких в суровых арктических широтах крупиц первородного удовольствия – а Татищев с Чекушкиным принадлежали именно к их числу – наперебой делились с новичками рассказами о трофеях, добытых на пути своего нелёгкого старательства. С их слов выходило, что ближайшими к окрестностям Оленьей местами, где с этим делом обстояло более-менее сносно, была лишь пара посёлков – Полярный и Вьюжный.
      О службе не заикались – Олег уже знал, что говорить о ней начинали только в приличном подпитии, и что само по себе было неплохим мерилом выпитого. По его наблюдениям выходило, что у многих тяга к обсуждению наиболее насущных проблем, покоящимся в глубинах подсознания под многослойными напластованиями поверхностных рефлексий и бытовых переживаний, просыпалась, порой, лишь под напором довольно солидной струи крепкого алкоголя. Ну а пока же всё было под контролем.    
      Немного огорчило всех лишь то, что Саша Чекушкин от своих рассказов вдруг сам раззадорился не на шутку. Потому, как, схватив шинель и пожелав приятелям хорошего вечера, он направился к выходу.
      – В Полярный? – бросил ему вслед Татищев.
      – Туда, – кивнул Чекушкин и исчез за дверью.
      Последняя его пассия работала там на местной почте.

      Боря с некоторой завистью посмотрел ему вслед и повернулся к своим молодым приятелям.
      – Господа, а не махнуть ли тоже куда-нибудь? Например, во Вьюжный? Это и поближе будет, и рыбу там на гриле неплохо готовят.
 
      О Вьюжном лейтенанты уже много слышали, и, по рассказам сослуживцев, он представлялся им этаким заполярным Ивановым, городом северных невест. Хотя никто из их дивизии свою судьбу здесь, насколько им было известно, так и не нашёл. Но, в любом случае, отказываться от такого предложения было бы неразумным. Тем более, что была суббота, и завтрашний день был свободен от служебных обязанностей.

      Через десять минут товарищи уже вышагивали по заснеженной тропинке, ведущей по льду замерзшего озера к остановке автобуса. Время от времени они прикрывались рукой от порывов колючего ветра, который с каждой минутой набирал силу. Но это обстоятельство нисколько не сказывалось на их решимости. Боря умело подбадривал приятелей, с видом знатока объясняя, какого сорта девицы посещают единственный в посёлке ресторан и какие вкусовые предпочтения в их среде господствуют. В порыве откровений он на мгновение утратил бдительность, обмолвившись, что лейтенантские погоны там не котировались. Но тут же осёкся, почувствовав свою промашку. Впрочем новичков это нисколько не смутило. Каждый из них делал вид, что ехал туда совершенно не для этого. Или не совсем для этого.

      Ресторан уже был заполнен посетителями, и только благодаря Бориному знакомству их посадили за свободный столик, над которым возвышалась табличка с надписью «Резерв». И вскоре столичный салат и прочие закуски уже украшали его белую скатерть. В центре красовался запотевший графин.

      Нет ничего лучше – придя с мороза, выпить рюмку водки, закусив её традиционной селёдочкой и хрустнув лучком. И тут же налить вторую.

      Товарищи быстро справились с графинчиком и заказали ещё один. Вечер складывался, как нельзя лучше – играла музыка, дамы с интересом поглядывали в их сторону, настроение у всех было приподнятым.
      Наполняя в очередной раз рюмки, Боря заметил кого-то на входе в зал. Его лицо заметно вытянулось, глаза округлились.
     – Ба, Александр Дмитриевич собственной персоной! Вот уж кого не ожидал увидеть здесь!
      Это был старший помощник командира их экипажа, Бакуменко. Старпом был женат, его семья проживала в Оленьей. Каким ветром его сюда занесло?

      Боря привстал и помахал ему рукой – мест в ресторане уже не было. Старпом откликнулся на призыв, разделся и подошёл к их столику. Он с некоторой насторожённостью покосился на молодых лейтенантов – один был из его экипажа, второго он видел впервые, – и присел рядом с ними. Боря осторожно предложил старпому нейтральный тост, чтобы сгладить неловкость. Пить с подчинёнными такого уровня тому ещё не приходилось, но отказывать было бы не совсем этично, тем более, что предлагалось выпить «За наших в море». Он аккуратно пригубил рюмку и поставил её на стол.

      – Да не стесняйся, кап-два, давай по полной!
      Он недовольно покосился на Пугачёва –это что ещё за перец в очках, до этого момента сидевший, вальяжно раскинувшись, на стуле, а теперь пытающийся небрежно долить ему доверху початую рюмку. Он отодвинул её в сторону и, подозвав официантку, стал делать заказ. Татищев, почувствовав растущее раздражение старпома, решил незаметно ретироваться, что называется «от греха подальше». Воспользовавшись паузой, он раскланялся и пересел за другой столик, к каким-то знакомым девицам. Похоже, терзавший его вопрос начинал успешно разрешаться.

      Приняв заказ, официантка отошла. Преисполненный благодушия, Пугачёв неожиданно обхватил старпома за плечи и снова предложил ему выпить – ну что тут ждать, когда тебя ещё обслужат. Такое открытое панибратство явно покоробило Бакумеко. Он сбросил с плеча руку Пугачёва, несколько отстранился от него и взглянул на Олега.
 
      – Твой кореш, Кондратьев? Тоже, поди, из студентов?
Олег кивнул. Володя между тем, не найдя поддержки, опрокинул рюмку и стал шарить вилкой в салатнице в поисках маслины.
      – Хорош, ничего не скажешь.

      На самом деле ситуация ничего хорошего не предвещала. Олега беспокоило сейчас даже не раздражение Бакуменко и возможные последствия для него, хотя старпом был куда более важнее и значительнее, чем его непосредственный начальник. Тревогу вызывал взгляд Пугачёва. В нём отсутствовала привычная осознанность. Э-э-э, да тут дело пахнет керосином, почувствовал он.

     Он взял товарища за руку и решительно потянул его за собой, в сторону туалета. Тот неохотно поднялся, не совсем понимая, что от него требуют, и последовал за ним. Впрочем, со стороны он выглядел вполне трезвым и даже ничуть не шатался. Но вот глаза…

      С алкоголем у его приятеля были довольно странные отношения. Пугачёв мог выпить изрядное количество спиртного, особо не закусывая, и редко кто способен был посостязаться с ним в этом. Но иногда, под влиянием какого-то неведомого фактора, в его организме вдруг переключался некий тумблер, и всё выходило из-под его контроля. Это была не его вина, а, скорее, беда, коренящаяся в перекосе процессов какого-то специфического метаболизма. И отследить этот переход сам он был не в состоянии.
      Он продолжал выпивать, не чувствуя меры и внешне проявляя признаки вполне ещё трезвого человека, неплохо владеющего собой. Выпившего – да, но не напившегося. Он поддерживал беседу и сохранял при этом чувство юмора, но адекватность реакции его сознания на происходящее была мнимой. В ней уже господствовал чисто рефлекторный отклик на внешние раздражители. Спроси его об этом позже – он совершенно не помнил, о чём говорил, а, главное, что делал. На самом деле, его здесь уже не было. Или почти не было.
 
      Об этом его состоянии можно было судить лишь по косвенным признакам, и Олег знал, по каким. По взгляду. Сейчас был именно тот случай. Нужно было срочно что-то предпринимать.
      Но до туалета дойти им было не суждено.
      – А, господа любители! Гуляем?!

     Рядом со стеклянным тамбуром, ограничивающим выход из ресторана, стоял давешний старший лейтенант. Он улыбался, и в его голосе не было той задиристости, которая звучала накануне в магазине. Олег кивнул ему в ответ, улыбнулся и хотел было пойти дальше; останавливаться не хотелось, нужно было побыстрее провести товарища к конечной цели. Но эта фраза неожиданным образом вернула Пугачёву утраченное было внимание к окружающей обстановке. Он взглянул на Валеру, тоже узнал его и остановился.
– А, профессионал! Ну, привет.

      Видимо, у них уже имелся опыт прежних отношений. Ну да, вспомнил Олег, недавно эти ребята принимали корабль у экипажа Козлова. Пугачёв был «козловцем», и в его заведовании был тот же самый вычислительный комплекс, что и у Валеры, этого типичного представителя экипажа Рогового.
      – Центральный, «Алмаз», – продолжил Пугачёв каким-то странным тоном. – Выдаю данные по цели. Цель одиночная, въедливая.
Валера пошевелил усами. Улыбка исчезла с его лица.
      – Ребята, да вы отдыхайте. Целей хватит для всех. – Он кивнул на проходящих мимо девиц.

      Но Пугачёв даже бровью не повёл в их сторону. Он неожиданно его взял Валеру за лацканы тужурки и придвинул его к стеклянному тамбуру.
      – Ты мне что-то там насчёт зрения и очков намекал, когда у меня «Алмаз» принимал. Дескать, я там что-то не доглядел и матчасть свою плохо освоил. А знаешь ли ты, что в вашем экипаже с твоими обязанностями даже мои запасные очки не хуже бы справлялись?
      –  А это почему же?
      – Да потому, что они у меня роговые! – Володя криво ухмыльнулся.

      Продолжая держаться за лацканы, он прижал своего оппонента к стеклу и, словно шутя, слегка встряхнул его, а затем с небольшим усилием надавил ему на грудь. Со стороны казалось, что это движение выглядело вполне невинным – Пугачёв продолжал улыбаться, хотя какой-то недоброй улыбкой – и внешне угрозы не представляло. Но только лишь при одном условии – если бы за спиной у Валеры находилась не стеклянная перегородка, а обычная стена. Стекло же не выдержало такого фамильярного обращения с ним и, незначительно подавшись, с треском лопнуло. Осколки со звоном посыпались, на испуганного Валеру, при этом его голова тут же инстинктивно вжалась в плечи, практически сравнявшись с ними. Эк лихо он убрал выдвижные, мелькнуло забавное сравнение в голове у Олега. Этим, уже привычным для него термином обычно называли перископ и прочие антенны. Он тоже опешил от случившегося.
 
      Опомнившись, все отпрянули в сторону, опасаясь быть порезанным более крупными фрагментами стекла. Но, к счастью, этого не произошло. Тут же послышался женский визг и крики администратора.
      – Это что такое происходит! Я сейчас вызову милицию!

      Пугачёву на какой-то миг вернулось сознание. Он посмотрел на свои руки в осколках и перевёл взгляд на зал, не совсем понимая, что происходит и где он находится. Но это длилось всего лишь мгновение. Алкоголь снова надёжно заблокировал связи между нейронами, и его глазам вернулось прежнее, полуотстранённое выражение.

      Олег не помнил в деталях, как он выхватывал у опешившей гардеробщицы шинели, как пытался расплатиться за разбитое ограждение, уговаривая её принять деньги и засовывая в карман её юбки червонец, и как в конце концов оказался на улице вместе со своим товарищем. Казалось, на это ушли какие-то секунды. Но он уже видел, как в нескольких сотнях метров от них, недалеко от автобусной остановки, мелькнула голубая мигалка патрульной машины и послышалось завывание сирены.

      Олег оглянулся вокруг. За спинной у них оставалась здание ресторана, сразу за которым начиналась сопка. Справа был пустырь, слева овраг, за ним виднелись жилые дома. Где-то там, среди них, должна была быть заводская гостиница. Между тем звук сирены нарастал. Выбора не оставалось – он подхватил ничего не понимающего товарища под руку и нырнул с ним вниз, в овраг.
      Буквально через несколько шагов Пугачёв потерял равновесие и покатился вниз. Олег догнал его и попытался поднять. Занятие это было не из лёгких – в зимнем обмундировании, в шинели и тёплом шерстяном белье под формой вес товарища приближался к центнеру. Всё, что ему удалось сделать, это кое-как оторвать его от земли и с трудом усадить. Но вставать он явно не собирался. Наконец он поддался на уговоры и привстал, но, пройдя ещё несколько шагов, снова завалился. Теперь уже основательно.
      – Отстань, вражина, – невразумительно мычал он, отпихиваясь руками и пинаясь ногами. Похоже, ему было вполне комфортно в этом рыхлом снегу, и ему хотелось только покоя.

      В душу Олегу закралось отчаяние. До дна оврага было ещё метров пятьдесят, а дальше начинался такой же крутой подъём наверх. Вокруг – ни одной живой души. Одному ему, похоже, справиться с этим битюгом казалось просто не под силу. Но не бросать же его и не бежать за помощью! Его же в одночасье заметёт снегом – пурга к этому времени разыгралась уже не на шутку. Да, не напрасно посёлок назвали Вьюжным.

      Он на всякий случай оглянулся и посмотрел наверх. В ночных сумерках освещённость была довольно скудной, но он всё же сумел сквозь метель разглядеть, что рядом с тем местом, откуда они только что скатились, маячило два силуэта: один указывал рукой в их сторону, а другой с сомнением мотал головой и делал жесты в направлении домов на той стороне оврага.
Он сбросил меховые кожаные рукавицы, набрал в руки снег и принялся растирать им щёки Пугачёву. Тот зашевелился, зафыркал и стал отбиваться; затем рванулся, перекатился на другой бок и, развернувшись спиной к ветру, снова затих.

      – Ах ты, гад, – рассвирепел Олег. – Не дам спать. – Он вспомнил, что эти слова в схожей ситуации произносил герой какого-то фильма. Кажется, это был «Порожний рейс». Звучало символично. – Устроил праздник. Тоже мне, подарочек...

      Он схватил лежащую на снегу рукавицу и с силой врезал ею по щеке товарища. С его лица слетели очки, и он снова замычал. Олег подобрал их, засунул во внутренний карман шинели и снова несколько раз смачно приложился к его физиономии, нещадно матерясь. Это, наконец, возымело своё действие. К Пугачёву вернулись признаки сознания: он ожил и, кряхтя, стал подниматься.
      – Ну, так-то лучше.
      Олег подхватил его под руку, затем перекинул её себе через плечо и потянул за собой. Они кое-как спустились в овраг.


      Через полчаса Олег затащил приятеля в помещение гостиницы. Его сознание уже начинало выдавать редкие проблески. Но они, скорее, больше походили на вспышки всё ещё стоящей перед глазами милицейской мигалки, чем на осмысленное и связанное восприятие происходящего. Правда, не такие частые и не столь яркие.

      – Девушка, приютите бедного путника, – кивнув на приятеля, обратился Олег к невзрачной даме среднего возраста, дежурившей за стойкой.
      – У нас мест нет. – Она с явным недовольством окинула взором этих странных посетителей, больше походивших на сельских мельников, нежели чем на офицеров.
      – Ну что же мне с ним делать? В Оленью я его никак не смогу доставить. Ну придумайте, милая, что-нибудь. Не замерзать же ему на улице в такую стужу!
Не дожидаясь её реакции, он посадил товарища на диванчик; тот сразу прислонил голову к стенке и мерно засопел.
      – Ну хорошо, но здесь я его не оставлю. Пусть он поспит у меня в дежурке, не раздеваясь и без белья, – понимая всю безвыходность положения, сжалилась над ними сердобольная дежурная. – Но только до восьми. В девять я сменяюсь, и чтобы его уже здесь не было.
      – Вы просто красавица! Ну что бы я без вас делал!
      Она слегка зарделась, услышав столь щедрый комплимент, и покосилась на Пугачёва.
      – Да вы не бойтесь, он у нас смирный.
      Тот оторвал голову от стенки и буркнул что-то невразумительное, похожее на «Флаг и гюйс поднять!», после чего снова затих. Видимо, последнее слово вызвало у него ассоциацию с командой «Смирно!», подаваемой при подъёме флага.

      Разместив товарища в дежурке, он проверил его карманы. В нагрудном он обнаружил комсомольский билет, в котором лежали четвертной и пара червонцев. В другом был пропуск в зону. Его он засунул обратно, остальное взял с собой. Затем поблагодарил участливую даму.
      – Завтра я за ним приеду, будьте уверены. Всё будет хорошо.

      Выйдя из гостиницы, Олег перевёл дух и направился в сторону ресторана, теперь уже по улице. Нужно было ещё расплатиться за столик.

      Когда он подошёл к заведению, оно уже закрывалось, и его покидали последние посетители. Ни Татищева, ни Бакуменко среди них не было. Он разыскал официантку и протянул ей деньги. Она чуть ли не с благодарностью приняла их и  даже принялась отсчитывать сдачу. Олег отвёл её руку, извинился за посеянные в её душе сомнения в порядочности офицеров-подводников и выскочил на улицу. Теперь следовало поймать попутку – автобусы уже давно не ходили. Вспомнив, что в таких случаях Боря советовал делать это на выезде из посёлка, у шлагбаума, он двинулся туда.
      Да, такой вот необычный день рождения... Только сейчас, трясясь в кабине бензовоза, он осознавал он весь трагикомизм произошедшего сегодня. Погуляли. Хотя комичного, кроме вида взъерошенного и напуганного Валеры, было немного. Но и до трагедии, слава богу, тоже не дошло.


      На следующее утро с первым автобусом Олег выехал во Вьюжный. В гостинице товарища он не обнаружил – дежурная сказала, что тот рано утром уже отправился к месту службы.
– Кстати, вчера здесь был наряд милиции. Искали какого-то подводника в очках. Я сказала, что такие к нам не заходили.
– И правильно сделали. Хотя они, наверное, что-то напутали. Офицеры с плохим зрением на лодках не служат.
Олег нашел Пугачёва в общежитии Оленьей, в своей кровати. Они разминулись с ним в дроге. Вид у него был не самый свежий. Уж как-то очень быстро интеллигент может принять облик бомжа, подумалось ему. Один глаз товарища был заплывшим, второй тоже открывался не полностью. На щеках отросла щетина.

      – Ну как ты тут, как дела?
      – Представляешь, гады какие! Избили меня, правда, не помню, кто именно. Украли деньги и документы. И очки, вот, пропали.
      Он подслеповато щурился и потирал опухшие глаза.
      – Линзы теперь, наверное, закажу. А то достали все.

      Да, прикинул Олег, разглядывая его. Видать, он слегка переборщил вчера в запальчивости. Меховые варежки, снятые с рук, на морозе моментально задеревенели и превратились в настоящие боксёрские перчатки. Но он не стал подавать виду. Сам виноват. Олег полез в карман и достал оттуда очки, билет и деньги.
      – Держи, потерпевший. Только вот объясни, – не сдержался он, – зачем ты Валерой стекло в ресторане выдавил?
      – Каким Валерой? Что за стекло?
      Глаза его, несмотря на отёчность, стали круглыми. Олег понял, что дальнейшие расспросы бесполезны, хотя об этом можно было догадаться ещё с самого начала.
      – Побрился бы хоть, ходячее бессознательное, а то смотреть на тебя страшно.



      К обеду в общежитии появился Чекушкин. Ни о чём не говоря, он сразу завалился в койку. Вскоре из Вьюжного вернулся и Татищев. Этот был бодр.
      – Ну, господа студенты, и задали же вы вчера жару. В посёлке только и разговоров об этом. После того, что вы там учудили, прибыл наряд, и вас долго искали. Вам повезло, что не нашли.
       – Как, не нашли? Нашли.
       Олег нисколько не кривил душой, припоминая силуэты над оврагом.
      – Только руки у них коротки оказались. Отбились мы. – Он кивнул на Володины «отбитые» щёки.

      Боря, казалось, только сейчас обратил внимание на Пугачёва. Он тихо присвистнул.
      – Круто!

      При этих словах Чекушкин приоткрыл глаза и покосился на них. Несмотря на усталость после бурно проведенной ночи, в них также читалось уважение.
      Больше вопросов задавать им никто не стал.

      Таким вот странным образом закончилась эта история. Хотя не совсем закончилась, поскольку имела она некоторые, весьма неожиданные для них последствия. И в силу этого её с полным основанием можно было бы назвать историей о потерянных и набранных очках. Потому, как случай этот удивительным образом добавил очки в их с Пугачёвым условную копилку.
      Слух об их похождениях во Вьюжном в скором времени стал достоянием многих и попутно оброс новыми, весьма неожиданными деталями. Немало тому поспособствовал ещё один их непосредственный участник, известный многим балагур из экипажа Рогового. И с той поры любителями, а тем паче, студентами в дивизии их уже почти никто не называл.

      Следовало бы также добавить, что этот, казалось бы, неправедно заработанный ими бонус вскоре был перекрыт другими, более достойными заслугами. Оба они побывали в автономке, и не в одной, где вполне сносно справились со своими служебными обязанностями. После чего по праву влились в семью подводников. А к пугачёвским очкам все привыкли, и перестали обращать на них внимание. Даже «жуковцы» с «белецкими».


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.