Слезы в дыму. Ч. 3

…Но сердце молится, сердце строит:
Оно у нас плотник, не гробовщик…
Пускай нам кажется, что мы не верим:
Оно за нас верит и нас хранит.
(М. Кузмин)

Нечего говорить, что от Гримальди мы с Пыжиком вышли, себя не помня. Молча шли плечо в плечо, точно в строю или как обреченные. Свежевыпавший снег резко, зло визжал под ногами. Очень холодно стало — от мороза мы и очнулись.

— Все равно это только дикий аттракцион! — упрямо тряхнул головой Пыжик. — Что он такое, этот Гримальди? Ломается, кривляется: будущее ему открыто! А показал какую-то тарабань из цирка. Американцы и не такое придумают, the show (представление), но мозги человеку тоже не за хрен собачий даны. Нет, Ушастый, народ не обманешь!

— Обманешь, Пыжик, еще как обманешь! Наш народ — он тупой, ленивый и темный. Вспомни Ходынку! Все думали: после мятеж начнется, столько народу передавили — а царь к французам в тот же вечер на бал укатил. И что? Повозмущались в подушку — и баста. Да наш бомонд и не роптал: плясал себе! А сейчас? Сплошные в войне с япошками поражения, одно позорней другого. При Цусиме из тридцати восьми кораблей тридцать четыре мы потеряли! Царский дядя флот проэбал, царский зять новый флот у аргентинцев отказался купить, потребовал взятку в 300 тысяч (*около 400 млн по курсу 2017 г.). Те не дали, флота нет — и что, думаешь, наши бунт учинят? Утрутся, как миленькие! Всё на этом в России, на привычном безмолвии, держится.

Пыжик фыркнул — нехотя согласился.

— Ах, Пыжичек, мы сами не знаем, чего хотим и что любим! — (На меня философский стих, что ли, нашел?). — Ведь и мы с тобой, как и все почти у нас, только  т е п л е н ь к и е. А бог таких, Пыжик, не любит! Он на них за хладотеплость, как няня моя говорила,  л и х о  насылает. Ему больше подходят или вовсе холодные, как Гримальди, или горяченькие, как Роман… или, скажем, Теплицын?..

Последнее вырвалось у меня неожиданно.

— Да какой Теплицын горячий?! Дикий бардаш и шпион. На портрете рожа его вылезла — так это проекция была, le cin;ma. Говорю же тебе: аттракцион Гримальди нам показал!.. А Теплицын к тебе еще не подкатывал, чтоб ты ему про такие вот разговорчики доносил?

— Нет, — я покраснел.  — Пока только посмеивается, иногда. Он же видел нас с Мишелем… Как бы намекает, но этак игриво, нежненько.

— Ты аккуратней с ним! Он еще та ско …

— Э, господа хорошие! Ай подвезу?..

Роман нагнал нас. Усмехался из заиндевелого веника бороды.

— Ступай, братец! Нам тут недалеко, — ответствовал Пыжик надменно. И вдруг хлопнулся всей спиной на меня, толкнув от саней. Из передка их торчала, содрогаясь, стрела с нечастым оперением.

— В сани, прыщи! — рявкнул Роман.

…Лишь повернув на Невский, он придержал лошадей. Перегнулся вперед, расшатал, вытянул из облучка стрелу. Сунул нам:

— Осторожнее, баринки! Вдруг чем намазано…

Пыжик, как зачарованный, вертел ее в руках:

— Смотри, Ушастый!  М о н г о л ь с к а я!

— Почему монгольская?

—Наконечник плоский, без граней. Она и летит быстрее, и больше их в колчане помещается. В том числе поэтому лучники Чингиса были несокрушимы!

— Послушай — но монгольские стрелы здесь, в центре Питера?!.. — почти взмолился от страха я.

Пыжик не ответил, почему-то очень довольный. Похлопал стрелой плашмя о Романову спину:

— Эй, любезный!..

Он назвал свой и мой адресы.

— Нельзя, баринок! Дьявол их знает: может, там тоже уже пасутся, вас дожидаются? Айда ко мне, пересидите хотя б до утра. И тюляфон имеется домой позвонить, чтобы няньки-родители не бесилися.

— У тебя?! Есть  т е л е ф о н?!.. — изумился Пыжик.

— Где там мне! У братанА. Я ж у братана здеся живу, у Гришухи.

— Говорил же тебе: брат у него — Григорий Распутин! — дернул я Пыжика за рукав.

— Дикий, дикий хрен!.. — проворчал Пыжик растерянно.

Конечно, как и все в Питере, он знал о новой звезде — целителе, что недавно кровь остановил несчастному цесаревичу. Господи, сколько об этом разговоров по всем гостиным!.. Maman рассказывала мне об этом уже несколько раз и с новыми всё подробностями. Papa хмурится, называя все это «новой панамою».

А дело было вот ведь как. У великого князя Николая Николаевича захворала легавая. Его высочество приказал ветеринару, чтобы она выздоровела. Врач ответил: мудрено это выполнить, но у него есть один знакомый такой  м у ж и ч о к — может быть, он и заговорит  б о л е с  ь… Мужичок явился, животное встало на ноги.

— Согласись, душечка, само начало этой исторьи уже скандалёзно! — строго перебил papa. — Где пес — и где наследник престола?!..

— Я знаю, Карл-Фридрих-Иероним, вы неисправимый  с к э п т и к  и вечный спорщик со мной! — Сердясь, maman всегда переходила с papa на «вы». — Но всякий  р у с с к и й  сразу бы догадался, что если бессмысленное животное отозвалось на внушение, то человек разумный — тем более!

— Ah, je sais tout, ce que vous me direz! (Ах, я все знаю, что вы мне скажете!) — отмахнулся papa и ушел в кабинет.

Maman же победоносно продолжила:

— С тех пор Григорий Ефимович принят всюду, везде. Он и до этого вылечил массу людей, в том числе и каких-то купчих, и даже крестьян курировал, что, впрочем, естественно: Григорий Ефимович тогда жил совсем на пленэре. Он и сам был божий странник… И вот, вообрази, милый: у цесаревича открылось кровотечение! Ничем остановить не могли. В отчаянии государыня призвала, наконец, Распутина. Ах, мать готова на всё ради своих детей, даже и мужика во дворец позвать! (Но если бы дети ценили это!..) Старец только сказал: «Чух-чух! Злой дух — под крыльцо да и  с т у х!» И ведь стух! Старец лишь поводил руками над кроваткой его высочества — et la maladie est partie (болезнь ушла)! Какие же еще нужны доказательства?!.. Теперь он в свете для многих пророк, un proph;te. При нем и Аннет Вырубова сейчас, и Муня Головина (невеста несчастного Nicolas Юсупова, которого на дуэли убил из-за своей жены, этой femme facile, граф Мантейфель в прошлом году, в начале сезона), и эта красотка генеральша Лохтина, хотя мне всегда казалось, что она сумасшедшая… Ах, они там  в с е, кажется,  fou — но это так увлекательно!..

(Логика maman для меня всегда была непостижима, как и высшая математика…)

Мы въехали на Гороховую. Час был поздний, улица пустынна, здания сонные, полутемные. Распутины жили в пятиэтажном доме, ничем не примечательном, кроме башенки.

Роман провел нас по лестнице, удивительно будничной и нечистой, к двери на третьем этаже и своим ключом отпер ее.

Мы оказались на кухне — значит, лестница была черная. Очень толстая женщина в белом платке ставила на плиту огромный чайник. Лицо у нее было злое и хитрое.

— Это что еще за шлёндр приволок, Роман?! — напустилась она тотчас на нашего провожатого.

— Ша, Акуля, то не хрен собачий тебе: то пыжи!

— Каки таки пыжи?! Че мелешь-то? Сам пол мне сапожищами гвоздашь, так еще и пыжей приволок каких-то, язва сибирская!

Это была знаменитая Акулина Лаптевская, то ли секретарь Распутина, то ли экономка его — но точно знали все, что также и «полюбовница».

Роман хлопнул Акулину по заднице:

— Не на твоем подоле сижу-ездию, деушко! Чайку нам бы с чем-нибудь…

— Сушек дам, калача — да и хватит с вас! — огрызнулась двуспальная «деушко».

Но взглядцем отметила нас примечающе.

Мы с Романом прошли в его комнату. Она была совсем небольшой, тускло-серенькой от дешевых обоев, с половинным окном. Железная койка под лоскутным одеялом, стол, пара венских стульев — вот и вся обстановка. Ах, нет: над койкой картинка висела еще — голый юноша на красной лошади. Лицо юноша имел удивленного идиота, впрочем, породистого. Картинка была из журнала вырезана и наклеена заботливо на картон.

— «Купание красного коня» называется, — проследив мой взгляд, не без гордости сообщил Роман. — Петрова-Водкина какого-то (наверное, пьяница). Из «Нивы» давеча вырезал. Люблю картинки в журналах глядеть. Попадаются оченно подходящие!

— А зачем он голый? — спросил Пыжик, нахмурившись бдительно.

— Ты аль в деревне не был, баринок? Кто ж одежу неволит, коней купаючи? — удивился, в свою очередь, и Роман.

— А  к р а с н ы й  конь почему? — уличал Пыжик. Он настаивал на своем праве быть от разбойника независимым.

— Потому красный, что жисть в ем ажник горит! Ты стрелку-т на стол положь али, лучше, на подоконник. Покорябаешься.

— Это называется символизм, Пыжик, — мягко заметил я. — St;phane Mallarm; a dit…

— Надо дедушке позвонить! — строго перебил меня Пыжик.

— И то: уж десятый час! — Роман встрепенулся, улыбаясь, однако, в усы. Своим «супротивством» Пыжик, кажется, очень его смешил — а может, и нравился.

Ромча распахнул дверь в коридор. Оттуда явился нам голос, удивительно на Романов похожий. Он произносил слова ласково — тихо пел-курлыкал почти:

— Ой, миленькой, ничего ушко и не болит уже! На бочок повернись-ка да и спи себе… А я тебе говорю: не болит! До утра спать будешь, а завтра встанешь здоровенькой!

— Занятый покудова тюляфон! — Ромча развел руками. — Братан царевича лечит, вишь…

В голосе его звучала фамильная гордость.

Акулина внесла поднос — чайник, калач — с лязгом бухнула посуду на стол:

— Че ж они у тя, всю ночь, что ли, будут, пыжи? Эку моду взял: в братнином доме блудить!

— Ступай, деушко, ступай, милая; дальше мы  с а м и  управимся! — медово, точно к больной обращаясь, пророкотал Ромча. — Эвон, и тюляфон ослобонился уже…

Акулина, фыркнув, выкатилась.

Мы выглянули в коридор. Григорий — вылитый Ромча, только в шелковой лиловой рубахе — постоял перед двустворчатой дверью, наверно, гостиной, подвыдернул из-под пояска рубаху спереди, и с очевидным следом этого как бы от натуги возникшего (иль от нужды приспичившейся) беспорядка, шагнул к гостям. Дверь оставил за собой распахнутой.

*
Едва успели мы домой позвонить, как вновь «тюляфон» затренькал. Ромча машинально взял трубку. В ней раздался взволнованный женский голос с выраженным акцентом:

— О, Григорий Эфимович! Чудо! Он уснуль! Бэби уснуль, Григорий Эфимович!

«Старец» уж был тут как тут. Выхватив трубку у Ромчи, затараторил, заговорил громко, чтоб и в притихшей гостиной все слышали:

— Верь мне, Мама, спать ему до утра, а утречком всё пройдет у нашего андела. Да и сама ты теперь ложись, ведь намаялась! А я за тебя помолюсь, чтобы сны у тя были седни, у голубицы, как песенка.

— О, мой трук! — с пафосом отвечала трубка. — И я за фас пуду всегда молиться, фсегда! Плагослови фас косподь!

Григорий повернулся к своим гостям, рявкнул властно:

— Все за Маму и андела Алешеньку сейчас мы помо-о-олимся!..

Лицо его сияло, глаза горели, широко распахнутые. Он был само вдохновение и нас, кажется, не заметил — как бы даже перешагнул.

Из гостиной поплыл хор спевшихся (женских, главным образом) голосов, приторных и печальных.

Нас с Пыжиком от аппарата точно ветром сдуло уже. Одно дело — сплетни, другое — воочию убедиться в существовании таинственной силы и во власти этой самой силы над владыками земными, реальными…

— Ето што! Кажный день почти Гришка с царицей обчается, — похвастал Роман. — Садитесь-ка лучше чай пить, господа  п ы ж и. Да и один ли чай?!..

Роман подмигнул, нагнулся, извлек из-под стола темную бутылку, красным сургучом запечатанную. Повертел в руках, щелкнул по ее короткому горлышку черным ногтем:

— Настоечка наша, сибирская! Шаманская, почитай что, волшебная! Слыхали, небось: «Чтобы пелось и жилось, чтоб хотелось и моглось»?..

…А густая оказалась настоечка! Отдавала травами и чем-то еще очень животно интимным, стыдным почти и манящим, зовущим, дурманящим, подстерегающим, все запоры в человеке срывающим.

Мы с Пыжиком сразу улетели куда-то, где шум в голове, где тесно, просто и радостно; и ничего-то уже не жаль… И стихи читать хочется — это как минимум… И чтоб стихи непременно глупые-глупые были бы, очевидно для дур!

— Это было у моря! — возопил я истошно и радостно. — Где ажурная пена! Где встречается редко… едко… метко… В общем, Ромча, там  т а к о е  в с т р е ч а е т с я!..

Пыжик стукнул меня кулаком в плечо:

— Замолчи, дурак! Мало ли что и где тебе встретилось?!.. Ну и что?.. Нам вот стрела сегодня встретилась… и Peugeot!

Вдруг он во все горло, грубо, захохотал, упал на кровать и задрыгал ногами беспечно, беспомощно. Я метнулся к нему, совершенно Ромчи не стесняясь. Дядька повалился сверху на нас огромной душною глыбою, беспокойною.

— Йэх, пупырышки! Бесенятки мундирные!.. У-ух!.. — Ромча обнял обоих, вжал в грудь себе. Рубаха его пахла мужским терпким пОтом, хлебом и лошадью. И этим вот стыдным — тем же, что и «настоечка»…

— Ты задуть нам ведь хочешь, мужик? — вдруг спросил очень трезво Пыжик,  о т ч е т л и в о. — Хочешь?! Ведь так?..

— Нету в тебе такой дырки, чтоб от меня без кровей уйтить! Эх ты, Аника-вояка! Бабу еще не спознал — так хоть дружку задуй, он-то готов! А я погляжу!

Пыжик вырвался из его объятия и уставился на Ромчу, весь всклокоченный, с приоткрытым в беспомощном гневе и изумленье ртом.

— Сявка ты, сявочка! — потрепал его за нос Роман. — Спознайтесь уж по-людски, ребятушки! Инда ведь как детишки, сосетеся только-лишь. И что за радость все время вам эдак-то?..

Широкая мужицкая лапа полезла Пыжику вниз по штанам.

Все дальнейшее, что было в ту ночь, вспоминаю обрывками. Помню, боль была, сильная, и вдруг она расцвела в мозгу какой-то мучительной сладостью, как колючий алый цветок. А Пыжик стал яростный-яростный, гневный, отчаянный — таким я не видел его еще.

Потом он спал, откатившись совсем к стене, словно упрятался. Роман опять ездил по мне языком с жадной нежностью, и меж нами случилось, что и раньше было уже.

…Мы сидели, обнявшись, во тьме — погасло вдруг электричество. Газовый фонарь с улицы положил на стекло окна мутно-белесую полосу.

Пыжик храпел.

— Эк заливается! — усмехнулся Роман. — Мужичок растет! Надо бы ему женчину… Припозднился парнишечка.

— А я?..

— А ты — как и я: пчелка сахарна ты моя, размедовая… Другого, значить, мы коленкору с тобой. Как он тебя зовет — Ушастик? Ушастик и есть! Эх, не в то время родились вы, мои пыженяточки… Жалко вас! Да и всех жалко ведь! А Гришке, думашь, не жаль? Он же ж, как и я, знает, беднай, во всю ширь, кто здесь как упокоится. Очень царицу жалеет и цареночка. Вы думаете: злая Александра Феодоровна, гордая? А она всех вас смущается.

— Она у нас — как Алиса в Стране чудес? — догадался я.

— Чего?

— Книжка такая есть: девочка Алиса оказалась в стране, полной чудес. И никак она не может оттуда вырваться, хотя всё вокруг становится «чудесатей и чудесатей»…

— Чудеса-то больно злые пучатся вокруг государыни! А что дальше будет — ох, лучше не говорить. Не та, знать, страна ей досталася…

— Что ж, Ромча, будет и у нас революция?

— Будет, милой! Куда же мы денемся…

— Но потом станет всем хорошо?

— Кому? Кто в земле упокоится? Эх, милой ты мой родной! Лучше не спрашивай…

Он нашарил стрелу на подоконнике, повертел в руках:

— А не просто так нынче вас чуть не пришпилили! Мне-то ведомо, какие там концы в воду упрятаны — да сказать… Нет, помолчу я покудова. Не вмешаюся…

Внезапно под потолком вспыхнула лампочка: «дали ток». И тотчас из коридора услышал я неровный, нетерпеливый треск телефонного диска.

Голос Григория донесся до нас неотчетливо:

— Але? Это ты Валёк? Че бужу? То и бужу тя, душу чернильную! Ты че же про братовьев намаракал, про нас с Ромчею? Будто мы чуть не черти и пхаем Расею хер знает куда. Ты окснись, дуродел! Ты один из нас, Валёк, грамотей, а ведь пургу несешь! Державу куда готовишь — подумай сам!.. Мне Аннушка вслух нынче вечером зачитывала из газетки твоей — дык я чуть ее, бедную, тою газетою не пришиб. А надо бы автыра!

— Младшенькой у нас шибко грамотный выдался, странь бумажная… Газета «Искра» у него какая-то альбо «Канистра»… Большевик! — Роман сплюнул на пол. — Тьфу! Смотреть не на что…

*
Жизнь моя в ту зиму была пестрой необычайно. Словно всё вокруг стронулось с места и повалилось в разные стороны, открывая зияние самого разного нового. Прежде всего, по проискам неутомимой maman, я окончательно стал своим в доме — а точнее б сказать, «при дворе» — великой княгини Ольги Николаевны. Надобно знать, что свой двор был у каждого члена царской фамилии, и всяк такой «малый» двор имел свой штат, свой цвет и свой особенный колорит (что не одно и то же!).

Ольга Николаевна была простая и добрая девушка, и девушкой оставалась она все одиннадцать лет замужества за принцем Петром. За него и вышла, чтобы из России не уезжать. Великокняжеская чета обитала в длинном доме на Сергиевской улице (бывший дворец Барятинских), куда меня доставляла дважды в неделю придворная карета на «дежурство». Дежурство состояло, главным образом, в том, что надо было сопровождать Ольгу Александровну на бал или в театр. Собственно, окончательно моя судьба близкого их «семье» человека в театре-то и решилась!

Давали в Мариинском «Щелкунчика». Я стоял у двери ложи и что-то совсем разнюнился во время адажио. Эта музыка и сейчас сильно томит меня. В любом случае я довольно позорно для моего возраста и ответственной ситуации хлюпнул носом. Ольга Александровна была слишком добра и воспитанна, чтобы тотчас обратиться взглядом на неприличный звук — но все же покосилась мельком потом и вдруг указала веером мне сесть в кресло, полускрытое портьерой от зала. Позже она со смехом призналась, что подумала: мальчик простудился — но прочла на лице «мальчика» сильное волнение отнюдь не медицинского происхождения. Она поняла: со мной  м о ж н о  говорить об искусстве, о музыке.

Но истинной ее страстью была живопись. Мне нравились ее пейзажи и натюрморты. Краски предпочитала она осенние, пламенные, — душу в них отводила. Я признался, что тоже немного рисую, но больше «портретики». В сущности, это были шаржи. Увидев их, Ольга Александровна хохотала от души, велев также и ее не щадить. «Не щадить» ее я, естественно, не осмелился и изобразил в виде, пожалуй, беззастенчиво приукрашенном. На мой льстивый «шедевр» она ответила хитрым взглядом и довольной улыбкой. Вскоре я увидел свой рисунок в белой ажурной рамке на ее туалетном столике.

Лицо у son Altesse (ее высочества) с этими калмыцкими скулами, узенькими глазами и толстыми, почти негроидными губами при всей своей некрасивости было очень живое, подвижное и озарялось такой искреннею улыбкой и сердечною теплотой, что некрасота сразу же забывалась. Ольга Александровна то, что называется, «подкупала» и покупала вас с потрохами своей удивительной добродушной домашностью.

Мою принцессу я полюбил искренне и доверчиво, как котенок, которого приласкали после прозябания на холодной улице. И все же посещение ее резиденции давалось непросто мне. Плавный аттик над парадным входом навевал мысль о мрачных временах Анны Иоанновны, когда мой предок со стороны papa явился в Россию в обозе герцога Бирона в облике скромного конюшего.

Дело в том, что принц Петр, супруг Ольги Александровны, как и следовало ожидать, отметил меня своим  с т р а н н ы м  вниманием. Собственно, мы с ним сразу поняли, что оба «из одного лукошка» грибки. Но принц Петр был, по моим представлениям полуподростка, «стар» да и некрасив какой-то особенно породистой и порочною некрасивостью. Очень высокий, с длинной почти совсем лысою головой, с носатым внешне апатичным лицом, «Петя», как называли его в царской семье, носил и во внешности, и в характере своем откровенные черты вырождения: его родители были близкими родственниками.

Чисто физически он мне был неприятен. Я тянулся к людям мужественным и даже мужиковатым. Но это, оказалось, был и его вкус. В нем же самом таилось застенчивое дитя непонятного пола, и по свойствам характера своего он мне казался подчас младше меня. Его простодушие отдавало откровенною глупостью. При посторонних он даже царя называл по-домашнему «Колей», что было прямым нарушением этикета — но ему, «блаженненькому», прощали любую рассеянность и наивность.

Когда мы оставались наедине в его огромном перегруженном «сувенирами» кабинете в стиле Louis le Juste (Людовика Справедливого — Людовика XIII), некая судорога проходила по всему его телу от темени до пяток, и кислая, морщинистая улыбочка искажала лицо.

— Итак, мальчик мой, наконец-то мы можем не чиниться… Ну здравствуй, дружок!

«Не чиниться» значило дрочить и тискать его сквозь штаны. Впрочем, он никогда не кончал. Целовался «принц Петя» тоже довольно неестественным образом: водил надушенными щеками по всему моему лицу — я даже стеснялся губы в движение приводить. Потом он жадно расспрашивал меня о «пажиках». Детали интимных отношений в Корпусе занимали его чрезвычайно — глаза щурились и умасливались: оказывается, юный  б у д у щ и й  мир человечества полон был «нашими»…

Человек добрый и бесхарактерный, он часто страдал от яростных выволочек бурного своего родителя, который, кажется, не простил себе «такого вот сына» (к тому же единственного).

Была, наверное, у принца Петра своя потаенная жизнь. Во всяком случае, нередко он проводил ночь «в клубе» — но что это был за «клуб», во дворце как-то не уточнялось.

У кого я мог это выведать? Только у моего «куратора» — поручика  Теплицына. На мой прямой вопрос я получил прямой грубый ответ.

Что же, мне остается набраться сил и рассказать вам про самое неприятное…

*
— Ну, как вам стрела, барон? А кстати, и где ж она? — этим вопросом, заданным безмятежным тоном в гулком гимнастическом зале, Теплицын столкнул меня в пропасть, на дно которой я все еще лечу и лечу, — и конца полету этому пока не предвидится…

Я был в майке, весь в мыле после скаканья через «коня» — и наверно поэтому показался себе насекомым, которое беспощадный крючок извлек из уютного теплого панциря.

— Vous dites?.. — лепетнул во мне «тихий ужас». Кажется, волосы на моей голове шевельнулись..

— Бросьте, барон: со старшими говорят на языке, который  о н и  вам  заказывают!

— Виноват, господин поручик…

В зале мы были вдвоем: он вызвался натаскать меня, пентюха, индивидуально — чтобы я сдал, наконец, зачет.

— Эк, бродит здесь эхо… Пошли-ка ко мне, — кивнул поручик на дверку в конце зала.

Там, в тесной каптерке, пропахшей кожей мячей, ремней и спортивной обуви, он уселся за кургузый стол. Я прилепился напротив, на краешек нижней свободной полки.

— Ваньку валять не будем, барон: за вами охотятся! И сами понимаете, в качестве вашего наставника по гимнастике я об этом бы — знать не знал…

Я молчал. Глаза у этого коренастого лысоватого крепыша были прозрачно-серые, почти белесые. Читать в них не представлялось возможности. Оставалось наслаждаться едкой его улыбочкой.

— Вы с Пыжиным пытаетесь распутать клубок? Берегитесь, мальчики: силы-то неравны.

— Господин поручик, можно вопрос?  К т о  за нами охотится? Вы  и х  знаете?

— Вопросом на вопрос отвечу, барон. Вы ведь не думаете, что задача моя — лишь уберечь вас и Пыжина от опасности? То есть, оно, может, и верно: уберечь вас мне хочется даже чисто по-человечески. Поверьте, мы все не звери! И вы, и Пыжин — ребятки-то симпатичные. Но — дело прежде всего! Точнее, взаимная выгода…

— Господин поручик?.. — я тряхнул головой. Гордая кровь Муруковых ударила в голову.

Проплешина в редких рыжевато-желтых его волосах покраснела.

— Да, барон? — он откинулся на спинку стула, равнодушный, скучающий.

— Но, господин поручик… вы хотите сказать… вы хотите мне предложить…

Он разглядывал меня с легкой улыбочкой, поигрывая ключом от каптерки. Взгляд на меня — на ключик, на меня — на ключ.

— Mais c'est bas, monsieur, — выдохнул я последний свой довод, последний воздух.

Поручик точно не услыхал. Но вдруг резко наклонился ко мне через стол:

— Я хочу вам предложить  с п а с е н и е! Барон — ваше спасение!..

Я молчал, уставившись на носки его сапог, торчавшие из-под стола. Носки показались мне чересчур что-то острыми.

— Вы даже не представляете, барон, кто с нами работает! Вы бы в обморок сейчас грохнулись, услышав эти фамилии. А все почему, барон? Потому что существует  б л а г о  о т е ч е с т в а. И это редкая удача, барон, когда служба на благо отечества совпадает с вашей собственной выгодой! Поверьте мне,  о ч е н ь  редкая! Вы слишком молоды, чтобы на своей шкуре это узнать — mais croyez-moi sur le mot…

В его словах прозвучала какая-то грусть сожаления.

— И в чем оно, это благо отечества, которому я должен служить, по-вашему? — сипло осведомился я.

Он тотчас сбросил ключ с пальца:

— В вашем конкретном случае нас интересуют только три человека: Роман и Григорий Распутины и Гримальди. Если явится на сцену еще и третий братец — звать его Валентин, — то и о нем, что уж сможете… Ну, а дура Вырубова, стерва Лаптевская, сумасшедшая Лохтина — это само собой, но как текущий момент. Все они соус, не более.

— А Ольденбургские?

— Мы не смеем вести слежку за членами высочайшей фамилии. Разве что, если вы что-нибудь за чайком и про них мне расскажете… Мы ведь приятели…

— Я вообще-то не дал согласья еще!

— Так мы же и не торопимся! Это  о н и  торопятся, понимаете? И в любую минуту может случиться, что вы или Пыжин свалитесь от стрелы в сердце, горле или еще где-нибудь. Или не от стрелы… Неужели вы думаете, что князь Михаил Муруков своей смертью помре?..

Он взял ключ, как бы давая понять, что разговор на сегодня окончен.

— И все-таки кто  о н и? — не удержался я.

— Барон, я сказал: сведенья баш на баш, иначе разговора у нас не получится. Одно скажу: я бы в сортире их всех замочил! Связал бы и всею гирляндой — в очко…

Последнее поручик сказал с жаром сердечным — искренне, гневно так. Глаза у него потемнели от гнева, лицо стало красным почти до испарины. Он поднялся из-за стола.

— Je suis d'accord… — пролепетал я, не смея себя услышать.

(Продолжение следует)


Рецензии
Продолжение моего сериала о пажах начала 20 века.

Cyberbond   27.09.2019 13:18     Заявить о нарушении