Агей и Верка

Знахарь Лука из села Шигоны умирал затяжной, до крика мучительной смертью. Было ему в ту пору уже более ста лет, а опыт свой так никому и не передал*. Пришлось односельчанам поднимать угол его крыши.  Именно через него душа знахаря и вылетела наружу, представ любопытному взору в виде птицы, напоминавшей глухаря.
Любопытные мальчишки открыли в хозяйстве Луки странный погреб. У самого дна имелась круглая, как бы отполированная нора, в которую влезть можно было. Самый смелый – Колька Нечаев – в неё полез. Часа через три вылез из той норы уставший, зато с осиянным лицом. Рассказал своей братии такое, от чего у ней щёки пятнами пошли. Будто бы в мире ином побывал, с небесами радужными и прозрачными, как мыльный пузырь!
Сначала мальчишки, а после и взрослые, наслушавшись разных историй, стали в ту нору залезать. Действительно, подтвердилось: в конце норы, длинной, как труба самарского пивзавода, свет начинал брезжить. Будто бы человек, горный тоннель преодолев, снова в мир возвращался. А уж какой был тот мир – этот или другой – кто ж его знает?
Вскоре, впрочем, обнаружилась одна странная особенность того, что видели по ту сторону норы. А видели чаще всего то, что радовало душу. Один видел море, другой – степь, третий – горы, четвёртый – лес… Словно бы тысячу ответвлений нора та имела, во все концы земли!
Жил в ту пору в селе Шигоны крестьянин Агей Лисенков. Мужик набожный, работящий, толковый во всём. Загар кирпичного цвета даже зимой с лица не сходил. А вот баба ему попалась ленивая, с кондачка на жизнь смотревшая. Любезничала Липа – так звали его жену – с каждым заезжим мужиком, пальцем её поманившим да самогоном крапивной жгучести угостившим. Померла Липа, не дожив и до тридцати годочков, года три тому назад, а Агей до сих пор её в молитвах своих вспоминал, снова не женился.
Узнал Агей про ту нору, шибко разволновался и тоже в неё полез. Уж какую думу имел при себе, неизвестно.
Вот неделя, другая проходит – Агей всё не возвращается. Шибко испереживался за него народ: так ведь и с голоду умереть можно! А пуще всех испереживалась за него Верка Курицына – девка-пострел, девка-стрекоза, словно бы из материи ветра сотворённая. Давно Агей в её сердце квартировал, не внося платы за своё проживание. Потому и не выдержала Верка первой – полезла в ту нору своего горемыку искать!
Долго ползла в густой темноте, с мыслью о смерти возможной успела свыкнуться. Каждую царапину ощущала, как рану от ножа. Но всё Агей мерцал на её пути, словно лампада в опустевшей церкви!
Вылезла, наконец, Верка на свет божий. Видит поляну в незнакомом ей лесу, всю бабочками, словно листопадом, испещрённую. И сидит посреди той поляны Агей, на коленях живую Липу приютив!
Сарафан на Липе господский, синешелковый. Кокошник на голове – диво чужедальнее, алмазными звёздами так и сверкающее. Ласкает Агей свою Липу, ничего не видит вокруг. А рядом – что за диво! – ещё одна Липа стоит, спиной к милующимся повёрнутая. Сарафан на той Липе серый от пыли дорожной, один глаз синяком, как пунцовая астра, цветёт, сухие губы похмельный угар источают…
Завечерилась, глядя на такую картину, Верка Курицына, но не растерялась. Схватила сук, в траве лежавший, и давай им Агея и двух Лип угощать! Липы с испугу в кусты шарахнулись, а Агей словно бы от сна векового очнулся. С камня, на котором сидел, поднялся и смотрит удивлённо вокруг. Взяла его Верка за руку, словно дитя несмышлёное, и прочь с окаянного места повела.
Доставила Агея до его избы без всяких историй. На замок амбарный закрыла, чтоб никуда не ходил, а ключ под крыльцом схоронила.
В ту же самую ночь вспыхнула по непонятной причине погребка знахаря Луки. Зарево пожара далеко видать было. К утру лишь ветер пляску половецкую на пепелище плясал. Пробовали потом мальчишки под золой погреб отыскать – так и не нашли!
Агей же, как только поправился немного, к Верке-стрекозе сватов заслал. Вот какие события, со слов местных стариков, в селе Шигоны происходили!
Зажили Агей и Верка после свадьбы весьма примерно. Верка, один за другим, пятерых мальчишек родила, лицом – точь-в-точь их почтенный родитель!

__
* Согласно поверью, бытующему в Жигулях, знахарь, не передавший свой опыт другому человеку, умирает мучительной смертью. Местные жители в таком случае поднимают угол его крыши, помогая душе вылететь наружу.


Рецензии