Блокадник из кронштадта-2

    Это надо было поместить в "Блокадник из Кронштадта" после раздела "О войне".               

                ПРЕДКИ
   

   Появился я на свет в городе Кронштадте на  Ленинградской  улице   в   доме № 4  кв. № 11 в 1938 году  (Родильный дом находился на ул. Высокой.
   Отец  родил  меня  на  45  году,  мама на 32-м.  Я третий сын, хотя родители ждали девчонку. Отец (1893 – 1977) на 12,5 лет старше матери  (1906--1997), братья Виктор (1927—2007), Юра (1929--2013).

   Родители из Тверской губернии, деревня Щёголево. Там родились, там поженились летом 1926 года, а детей нарожали в Кронштадте.
   Дед, отец отца, Василий Фёдорович Коротков (1870-1910), говорят, любил заложить  за воротник.  Поэтому рано умер.
Бабушка Варвара Венедиктовна, его жена, прожила дольше (1871-1937).

   За свои 40 лет дед с бабкой наклепали 8 детей.  Правда, трое умерли ещё в детстве. Дожили с семьями до старости пятеро: Михаил, Иван (наш отец), Татьяна, Ирина и Прасковья.
   По словам отца, он  прошёл два класса и два коридора сельской школы. Однако, помогал мне решать задачки 4-го, 5-го классов.

   Лет в 18--20 отец чуть не умер от воспаления в брюшине. Его на телеге мать с сыном Михаилом  повезли в Торжок в больницу. Хирург, старичок с бородкой, сделал операцию, зашил брюхо и, не долго думая, отправил домой помирать, сказав матери, что долго он  не протянет.

   Погрузили отца на телегу, укутали и покатили домой. Мать идёт и плачет, жалко Ванюшку.  Михаил  идёт  и грызёт сухарик.
Отцу так захотелось сухарика, хотя и нельзя. Но мама дала отцу кусочек, сказав при этом:
   -- Ванюша, перед смертью так всегда бывает.

   Пока везли Ивана, швы на его брюхе разошлись, вся дрянь потекла под него на тулуп.  Думали, что помрёт. Вылечила и выходила отца молодая деревенская фельдшерица (как говорил он). И через какое-то время отец опять явился в Торжке к тому же доктору. Тот вспомнил отца и сказал:
   -- Так ты что? Не помер?
   -- Как видите, живой, -- ответил отец.

   Папа дожил до 83,5 лет.
   Брат Михаил и отец стали Васильевыми в гражданскую войну. Служить в продотряде им довелось вместе. Записали их по их отцу Васильевыми. Так и прижилось. А Коротковыми остались только сёстры, да и те сменили «короткую» фамилию на фамилии мужей   Куда только отца не заносила война. Это отдельная история  (см. «Рассказы отца»).

  Мама Александра Корниловна (урождённая Белоусова) стала  второй в семье, где семеро из десяти детей до неё умерли в детстве.  Остались Афанасий, Александра (мама) и Елена (любимица отца Корнилы). Мама закончила 5 классов, больше отец не велел. Работать надо по хозяйству.

   Дед, отец мамы, -- Корнила Кузьмич Белоусов (1866—1942).  (Кстати, а его родитель почему-то Кожевников.)
   Дед с бабкой Марией Алексеевной (1868—1941) и троими детьми переехали на хутор, который выделили им по указу Столыпина недалеко от дер. Щёголево. Это была целина с корнями от деревьев.

   Дед был хорошим мастеровым. выкорчёвывал пни, пахал землю, заставлял всех помогать строить избу. Это место затем назвали деревней Лутьяново.
   Корнила очень любил красавицу Марью. Сам же был лысоват, кривоногий, мал ростом. Зато здорово выплясывал перед жёнушкой. Та только улыбалась и махала на него рукой. Дед читал Библию, подписывал все фотографии, изготовленные в фотографии Cabinet Portret в Петербурге. За это ему спасибо

                РОЖДЕНИЕ

   Когда я сравниваю свой день рождения и день зачатия (9 месяцев назад), то получается следующее. В 1937 году в 20-х числах апреля отец с матерью, как обычно сделав «общее» дело, решили родить дочку, благо двое пацанов уже есть: Витя 10-ти лет и Юра 8 лет. А в это время страна отмечала 67-ю годовщину со дня рождения В.И. Ульянова (Ленина).

   В январе 1938 года в день, когда вся страна скорбела в 14-ю годовщину со дня смерти В.И. Ульянова (Ленина) в день его памяти (22-го), мне пришлось  появиться на свет. Ни какая не дочка, а опять пацан, Олег. С того дня никакой мой день рождения в этот день отмечать  было  нельзя, надо скорбеть по В.И. Ленину.

   Начинаю думать, что меня может связывать с этим гениальным человеком, и не нахожу.  Он рыжий, я белобрысый, он лысый, я с волосами, он умер в 54 года,  мне уже 77, он умный, а я ... не знаю. Сложу-ка я 67 и 14, получаю 81. Может, это мой возрастной предел?  Посмотрим… (Сейчас мне в 2019 году уже 81 год.

   Жили мы впятером в одной из трёх комнат на Ленинградской улице, дом 4 кв.11 в Кронштадте. Соседи Фёдоровы (тоже впятером)  размещались в двух других. У Фёдоровых Юли, Дины и Виталия был  злой и матерный отец, за что его прозвали почему-то  Керенским.

   Наша мама как-то справлялась с тремя  ребятишками, работала фильтровщицей на водокачке. Имела дело с хлоркой и подобной гадостью для очистки питьевой воды.

   Отец работал на Морском заводе в шлюпочном цехе плотником. Благодаря своему «служебному положению», папа изготовил для меня люльку-качалку.  А качать меня было поручено Юре, что ему очень не нравилось, т.к. я в такт качалке акал: а. а, а, а (кровать качалась с боку на бок). Юра, проявив сообразительность, привязывал к люльке полотенца, верёвки, протаскивал их через дверную ручку до кухни, где приятно пахло едой, и качал или дёргал мою люльку, не заботясь, что я мог вывалиться из неё.

   Т.к. моё воспитание доверялось Юре, то он любил с братьями Козловыми делать из моей одежды чучело. Клал куда-нибудь в комнате, а все ждали, как испугается мама, увидев меня валяющимся под столом или кроватью. Маме было не до смеха. У Юры любовь к чучелам с годами так и не прошла.

   Гулял я во дворе с подружкой Людой Ломуновой, жившей под нами в кв.№ 9. Три наши флигеля дома № 4 имели закрытый со всех сторон двор, поэтому родителям нечего было беспокоиться за детей. Да и соседи приглядывали  за своими и чужими детьми, благо отношения в доме были дружелюбными.

   Жилось нам перед войной неплохо.  Мама частенько ездила с детьми в Ленинград, Петергоф на фонтаны. Поездки организовывал от профсоюза директор водокачки тов. Гинкин.  А мама всегда была в передовиках производства, не чуралась никакой работы, за что и награждалась бесплатными поездками.


    Этот фрагмент надо было мне вставить "Блокадник из Кронштадта после раздела "возвращение" перед разделом "Школа". 

                БРАТЬЯ

   По возвращении в Кронштадт из эвакуации в 1944 году Виктора взяли кочегаром в котельную на улице Аммермана, которая отапливала баню, дом с детским садом, в который некоторое время меня водили. Витя, как и мама, выполнял всякие взрослые работы, справлялся с механизмами, с топкой на угле, вентилями, задвижками и прочим. Позже Витя пойдёт на Морской завод в дизельный цех, где он проявит себя отличным механиком. Там он вступил в «Досфлот».

   Он с энтузиастами отремонтировал катер (лимузин). Начальник цеха (кажется, Чарторыжский, фамилию которого рабочие исправляли на «Чёрт рыжий») разрешил ребятам пользоваться этим катером и я неоднократно с Виктором ходил на катере в Ленинград,  Петергоф.

   Как-то вечером мы хотели причалить в Ленинграде у площади Труда. Надо было проехать в правый створ под мостом. И не заметили красный светофор, указывающий, что плыть нельзя – препятствие, натянутый трос. Катер на всём ходу врезается в трос и его   отбрасывает назад. Напугались, но повреждений не было.
   А ещё случай, когда Витя с двумя его матросами (досфлотовцами) потерпел столкновение с баржой.

   Был сентябрьский дождливый тёмный вечер, когда они возвращались в Кронштадт по морскому каналу. Курс держали посредине канала, т.к. у берегов были камни и мелко. Ещё не успели они покинуть канал, как навстречу показались габаритные огни буксира. Витя взял немного правее и не заметил по левому борту буксира пустую баржу с керосиновой лампой (летучая мышь) на носу.

   Удар был неожиданный. Витя помнит, как его сильно прижало к баранке, стекло разбилось. Затем он оказался в холодной воде за баржей. Хорошо плавая, он взобрался по деревянному рулю на баржу. В воде барахтался его парень со спасательным кругом. Его вытащили. Третьего звали, кричали, светили прожектором – не нашли.

   Виктора и капитана буксира, такого же молодого парня, судили. Присудили им штрафы по сто рублей и лишили прав вождения. Третьего парня нашли значительно позже.

   Его брат учился со мной в параллельном классе и всегда с презрением смотрел в мою сторону, считая, наверно, в гибели его старшего брата виновны  Виктор и я.
   Катер весной достали. Вид у него был жалкий.  Крышу снесло баржой, когда катер поднырнул под неё. Как Виктор спасся, одному Богу известно.

   Виктора вместе с отцом за хорошую работу впоследствии  наградили  медалями «За трудовое отличие» и фотографии прикрепили на Доске Почёта завода.
   В 1949 году Виктор женился на Нине Петровне Ермолаевой. Свадьба проходила в комнате тёти Лены. Брага, танцы под патефон. На следующий день красную половую краску смывали  со всех  предметов,  так  соскоблили ногами пол. В 1950 году у них родилась Лариса.
   
   Юра в 1944 году поступил работать слесарем на завод № 52 на Коммунистической улице. На самом деле он работал на кораблях, ремонтировал подъёмные механизмы для снарядов (элеваторы). Снаряды из трюма корабля с помощью цепного конвейера доставляются к орудию и производится выстрел. Руками такой снарядище не поднимешь. Работа грязная, масляная, в неудобных шхерам (собачниках). Работать приходилось лёжа, ползком демонтировать части подъёмника, ставить их, смазывать. А это происходило и зимой, когда смазка замерзала, не говоря о руках.  Но Юре нравилась работа.

   Не раз он с бригадой отправлялся в командировку на корабли в Либаву (Балтийск), Пилау, где-то у Кёнигсберга (Калининграда), дружил с моряками, фотографировался с ними. Многие годы спустя только Юре из нас присвоят звание «участника войны», т.к. завод № 52 работал для фронта.

   В 1957 г. Юра женился на Людмиле Алексеевне Гусляевой  (1936-2008). Мы с Валей Щукиной на их свадьбе были шафером и шаферицей. В 1958 г. У них родился Игорь. У Людмилы было много подруг и большой гурьбой мы ходили на танцы в Офицерский клуб на Июльской улице. Удавалось и мне потанцевать с кем-нибудь из её подруг.

   Порядки на танцах были строгие. На входе тебя осматривают, чтобы опрятно был одет и скромно подстрижен. Девчонки в платьях (брюки не носили). Раз брата Юру не пустили из-за длинной волнистой шевелюры. Пришлось ему спускаться вниз в парикмахерскую.

   Надо сказать, что кронштадтские девчонки были избалованы  обилием мужчин в закрытом городе. На 300 тысяч военнослужащих (мужчин) только 30 тысяч гражданского населения, из которых часть женщин. Так что, не каждая ещё пойдёт с тобой танцевать.
   
   Лёва (1931-1994)  всю свою жизнь отдал токарному станку, пению в хоре (голоса у него не было), футболу,  боксу и рыбалке.
   Множество его грамот  висели в рамках  на стенках в комнате. Был он и осордмильцем (добровольцы, помогавшие милиции следить за порядком в кинотеатрах и других местах. Затем их стали называть «дружинниками»).   Лёва дежурил в к/т «Экран». Там перед сеансом всегда проходил небольшой концерт с оркестром и бесплатное кино.

   Сначала Лёва дружился и вместе ходил гулять с Витей. После свадьбы Виктора Лёва стал дружить с Юрой, а после  Юриной свадьбы – со мной.

   В 1960 г.  Лёва нашёл свою половинку в лице Людмилы Сергеевны, жившей в Ленинграде. Там же осенью справили с размахом свадьбу.  Лёва пригласил из Кронштадта знакомый оркестр (аккордеон, контрабас, гитара и ещё кого-то). Свадьба пела и плясала. Музыканты так напились, играть уже не могли. Кто-то спал за столом. А я с Вовкой Васиным в коридоре продолжал музицировать: я -- на аккордеоне, Вовка  -- на контрабасе. В 1963 году осенью Люся родила Серёжу.

   Лёва приучил меня к рыбалке и зимней, и летней. Подарил мне рыбацкий деревянный ящик с принадлежностями для зимней рыбалки, мама сшила тёплые рукавицы. Несколько раз весной, пока лёд держал рыбаков, с Лёвиными друзьями мы ходили на Финский залив на корюшку. На последней электричке приезжали в Репино, или Зеленогорск, ночевали на снегу в лесу у берега с костром. А по утру всей гурьбой в валенках с галошами, в фуфайках, полушубках, кто с санками, кто на горбу с ящиками – на лёд, километра 2-3 ходу.

   Несмотря на мороз, становится жарко, сверлишь лунку, другую, а первая уже льдом покрывается. Если кто первым ловит корюшку или миногу, все бегут к нему за наживкой. Рыбёшку нарезают кусочками для всех и… по рюмочке выпивают за начало лова.  Больше 1 кг мне не удавалось поймать, а некто и по 5 кг ловил.

   Летом мы со Львом ловили в Гостилицах, на озёрах приморского направления. Юра возил нас с ночёвкой летом на своей машине. Увлекательное дело, если не обращать внимания на комаров и мух.

 
                ОКОНЧАНИЕ  ШКОЛЫ

   Пошёл я в 8-й класс «г» в 422-ую школу на Козьем болоте. Это с Ленинградской улицы через весь, считай, город к кинотеатру «Трёх эсминцев». Этот «г» класс организовали в последний момент. Оказалось, что не поступивших никуда ребят собралось в Кронштадте больше, чем ожидалось и всех затиснули в этот класс. Кого там только не было? Были опять переростки,  Многие бросили учёбу через месяц, два.

   Химию вёл  директор школы Иван Алексеевич Наумов, хороший добрый грузный дядька, заслуженный учитель. Уроки химии обычно проходили в кабинете химии, там стояли чёрные столы человек на пять, на четыре. Наумов был глуховат и этим пользовались ученики-хулиганы. Учитель что-то говорил, рассказывал, а один из нас повторял, или комментировал, шутил, смеялся над учителем, смеша класс.
 
   Наконец терпение у учителя иссякло, он понял, кто хулиганит, подошёл к парте, взял этого парня за грудки, вытащил его через стол и бросил на пол. Мы были потрясены поступком учителя, видать мы его здорово достали. Смеяться, однако, перестали.

   Классным руководителем был учитель русского языка Анатолий Фёдорович Базникин, бывший работник колонии для несовершеннолетних. Как он меня невзлюбил и третировал, ставил в четверти даже двойку. Зато он делал спектакли. В одном я играл шамана, а Толька Тупикин (впоследствии -- зам министра спорта, председатель федерации шахмат) -- высланного в Сибирь революционера. Затем был спектакль «Три апельсина», где я был дублёром парня, исполнявшего роль принца. Играть не пришлось, заболел.

   Помню март 1953 года. Все классы собрали в зале и сообщили о смерти И.В. Сталина. Ком в горле перехватывал дыхание, слёзы навёртывались на глазах. Многие плакали. Позже смерть любого руководителя страны не вызывала у людей подобного горя и жалости.

   8-й «г» к концу учебного года развалился и оставшихся ребят распределили по трём девятым классам. Базникина тоже не стало. Так я попал в 9-й «а» класс. Я оказался среди незнакомых ребят. Но во втором полугодии меня посадили рядом с тихим хорошим мальчиком Юрой Климовым.  Нашей дружбе с ним уже  более  60  лет.
   
   Юрин  учебник  химии 8-10 класса   мною был разрисован карандашом в тон  изображениям великих учёных. Они все у меня сидели в валенках на скамеечках, некоторые в обнимку друг с другом. Жаль, что потерялась книга. С тех пор мы часто ходили друг другу в гости и наши родители тоже дружили до конца жизни.

   В 1954 году в Кронштадте объединили женские и мужские школы, кроме 10-х классов. На переменах 9-тиклассники ходили с девушками, а мы, 10-ти-классники, как отчуждённые, одни. Кто это придумал в отделе образования, не знаю. Классным руководителем стала Киричёва Антонина Алексеевна, учитель географии, обычная женщина средних лет. Зато запомнилась учитель английского языка Елена Казбулатовна Костюкова, скуластая, но внутренне красивая женщина средних лет нерусского происхождения. Даже ученики её уважали за сдержанность и спокойствие. Другие учительницы были гораздо моложе и мы, конечно, во многих были влюблены, благо разница в годах у некоторых переростков составляла несколько лет.

   Людмила Георгиевна Анцулевич,  историк, проходила между рядами и от неё пахло женщиной, которой негде было подмыться (ванных в домах не было. Многие  ютились в снятых комнатах). А она как будто не замечала повышенное к ней внимание учеников. Когда она наклонялась над классным журналом, класс поднимался и смотрел не в журнал, а в разрез платья, где по обе стороны от ложбинки проглядывались  притягивающих взоры  два упругих шара.

   Однажды перед началом следующего урока мы не могли попасть в класс, потому что староста Женька Комаров объяснялся с Анцулевич и держал дверь закрытой, не выпуская её, как в фильме «Весна на Заречной улице».  Наконец с приходом кого-то из учителей дверь распахнулась. Из класса выскочила Анцулевич вся красная, но красивая, зараза. А Женька с поникшей башкой убрался восвояси. Видать, согласия не было достигнуто.

   В конце года всех, кто не комсомолец, принимали в комсомол. И нас с Юрой Климовым тоже.  Иначе не поступишь в институт, говорили. А как-то в мае мы пришли к своему закрытому на ключ классу. Кто-то бросил клич:
   -- Пойдём гулять, раз не пускают.

   И весь класс пошёл во двор, оттуда к Летнему саду к бассейну. Был тёплый солнечный день, кто-то хотел было искупаться. Настроение у всех было отличное, кроме старосты Женьки Комарова. Он почему-то посчитал, что ему попадёт больше других, и вернулся в школу. Но попало нам всем на полную катушку. Нас стыдили, как комсомольцев, грозили не выдать аттестат зрелости, собирали собрание с родителями.

   Тогда со мной пришёл отец. Сели все в спортзале, ждут, что будет. А отец во всеуслышание пошутил:
   -- Погода шепчет, бери расчёт.
   Я чуть не провалился от стыда сквозь землю. Все серьёзные, суровые, а он так шутит. Кто-то улыбнулся.

   Весь класс проработали, попугали, постыдили комсомольцев. Однако, всё обошлось. Закончили мы 10-тилетку, получили аттестаты, из комсомола никого не исключили, только попугали. А мы тот прогульный день запомнили на всю жизнь.
Начинался следующий этап жизни, поступление в ВУЗы, кому-то в армию, кому-то на завод.

   Все эти годы учёбы я жил со сломанными  когда-то передними зубами. Вставлять было нельзя – рот ещё рос и дёсны тоже. Только перед выпускными экзаменами мне вставили металлические коронки, к которым трудно было привыкнуть. Зато с Юрой Климовым, встречаясь с девчонками, я уже мог даже при девчонках улыбаться. А застенчивость меня преследовала многие годы, пока я сам себя не заставил её побороть.

   Когда приходилось выступать на людях, я мысленно «вылезал» из себя и наблюдал за собой со стороны, говоря про себя:
   -- Так тебе и надо. Красней, заикайся, путай слова и мысли,  пусть тебе будет стыдно. А я посмеюсь над тобой. Пускай и другие посмеются.  Посмеёмся над ним (надо мной) вместе. А ведь некоторые из присутствующих ещё более застенчивые, чем я.  Так что не всё у меня потеряно.
   И это сработало!

                РАБОТА

   В 1955 году мы с Юрой Климовым готовились к вступительным экзаменам, выбирали ВУЗы. Я остановил свой выбор на Электротехническом институте им. Бонч-Бруевича, радиотехнический факультет. Это потому, что я увлекался электричеством и радио, даже построил детекторный приёмник, который ловил центральные радиостанции. Юра направил стопы в Пушкин в Сельскохозяйственный институт. Ни мне, ни ему не удалось с первого захода зацепиться, не прошли по конкурсу. А тогда действовало правило: вне очереди принимались бывшие участники войны, военнослужащие и отработавшие на производствах не менее двух лет. Куда  уж нам?

    Сосед по дому, преподаватель, по блату   рекомендовал принять меня в вечернюю музыкальную школу им. Римского-Корсакова в Ленинграде на ул. Некрасова. Хотя приём был уже закончен, меня взяли в класс фагота благодаря моим длинным пальцам. А я рассчитывал на класс баяна. Один раз, когда мне разрешили взять с собой фагот, я с ним  приехал к родителям в Кронштадт.

   Жить пришлось в Ленинграде у тёти Пани, нашей родственницы, матери пяти детей, жившей на 1-м этаже в доме № 3 по Мичуринской улице. (Дом № 1 – это домик Петра Первого.) Утром на полу в комнатах выступал лёд, до того было холодно.

   Два месяца я проучился и прожил у тёте Пани, пока не потребовали в школу справку с работы. Но я нигде не смог устроиться  на работу в свои 17 лет. Пришлось возвращаться в Кронштадт.

   Итак, мы пошли работать. Юра К. на Морской завод в заводскую  лабораторию к начальнице Шпектор, а меня (опять) по блату устроил Мишка Гуртов электриком в Морской госпиталь на 550 рублей в месяц.

   Наставником у меня был Павел Петрович, усатый, как сейчас Якубович, старичок, постоянно чуть-чуть выпивший. Спирту в госпитале хватало. Электрического тока он не боялся. Когда нас вызывали исправить свет, он слюнил два пальца и дотрагивался до клемм на щите, говоря:
   -- Здесь есть ток, предохранитель цел. А вот здесь предохранитель сгорел.
   Надо заметить, что в 1955 году напряжение в сети ещё было 127 вольт. Я многому у него научился, но меня тянуло в институт.

   С Юрой Климовым в 1956 году мы подали документы в Ветеринарный институт. А всё из-за Юриного соседа по дому, еврея Стосмана,  который уже учился там. Он говорил,  что  это денежная  специальность.   Мол. когда вызывают врача к заболевшей кобыле, врач говорит, что он очень занят, прийти не может. А когда режут поросёнка, врач тут как тут. Так рассуждал этот сосед и мы, лопухи, ему поверили. С работы уволились и поехали в общежитие института у площади Мира на Международном проспекте на время экзаменов.

   Не успели одного экзамена сдать, как Юру забирают в армию, а я остался сдавать экзамены. Сдал неплохо, лучше других, но не прошёл по конкурсу, как сказали. Кто-то из родителей толкался у приёмной комиссии с кошельками. У меня такой возможности не было и я вернулся домой.

   Осенью 1956-го папа устроил меня ещё раз «по блату» в 10-й цех Морского завода судовым электромонтажником 2-го разряда, а не учеником. Потому, что в электрике я уже что-то соображал. За год я получил 3-й и 4-й разряды. И я попал в бригаду Васи Сурова, 1927 года рождения, хорошего и весёлого балагура. Когда мимо проходила девчонка, он при нас, пацанах вздыхал:
   -- Эх! Ползарплаты отдал бы за встречу.

   У него был 5-й разряд. В бригаде уже работали Лёша Шарин, Вовка Мамыкин, из нашего дома, и Боря Рядуев. Это мой второй закадычный друг (Царство ему небесное).

   Какая же это была грязная работа – судовой электромонтажник! В мороз мы раскатывали на пирсе свинцовый в тавоте кабель,  отмеряли нужную длину, отпиливали, протирали кабель  тряпками с керосином, сматывали, несли на корабль и там протаскивали его через герметичные сальники по помещениям, сверлили переборки,  нарезали  метчиками  резьбу М-6, крепили кабель скобами, которые сами же нарезали в цехе, и тому подобное. Приходилось в мороз на мачте сверлить электродрелью отверстия под скобы. Зато летом на свежем воздухе было приятней работать, чем в душном цехе.

   У бригадира было классов 5 образования, а приходилось разбираться с чертежами. Эту работу с удовольствием выполнял я, за что меня прозвали инженером (как в воду смотрели).

   Первый мой корабль был «Вытегра», почти достроенный. Второй – «Товда», сплошная жестянка, ни одной деревянной доски. Если работал рубщик из цеха №1 с пневматическим зубилом, зачищая сварные швы, то корпус корабля пел, дрожал, вибрировал, разговаривать было невозможно.
   
    Электросварщиками были в основном молодые  девчата,  одетые  в  огнезащитные робы.   Одна из них мне чуть не выжгла горячим электродом глаз (ткнула в лоб), когда мы с ней приваривали светильники в собачнике (помещении без света высотой не больше метра). Ребята часто с ними шутили и заигрывали.

   Однажды мне пришлось работать в рулевой рубке крейсера «Свердлов». Палуба его, как футбольное поле, доски выдраены добела, ровные. Из рубки на палубе с высоты семиэтажного дома матросы казались лилипутами.

   Побывал я на антарктическом рефрижераторе «Лена». Корабль стоял в доке завода, а мачты его были видны даже с окна нашего дома. Ремонт уже заканчивался, как вдруг в носовой части корабля вспыхнул пожар. Чёрный дымище вознёсся над заводом. Стали в спешном порядке навёрстывать сроки ремонта. Пригнали корпусников, «трубачей», изолировщиков, маляров. И нам пришлось немного поработать по электрочасти в пропахшей дымом и гарью носовой части «Лены», меняя освещение.

   Был я на  паруснике «Седов», ходившем в кругосветное плавание под командованием Митрофанова Петра Сергеевича. Он с женой Лидой и сыном Валей некоторое время снимал у нас маленькую 9-тиметровую комнату. Они  дружили с  нашей семьёй, даже когда от нас уехали.
   На «Седове» мы ремонтировали кабели РУ (размагничивающего устройства корабля). Оказывается, после ремонта корабль, даже деревянный, намагничивается и гирокомпас начинает «врать». По кабелю РУ пропускают ток, создающий магнитное поле, противоположное намагниченности корабля, и гирокомпас восстанавливает точность.
    Валентин Петрович Митрофанов окончил корабельный институт, стал там преподавать и написал книгу о своём отце. Молодец.
   Ещё была командировка в Ленинград на «Аврору», чем я горжусь. Там я был не как экскурсант, а рабочим. Всю Аврору облазил, везде побывал, погладил носовую пушку, стрелявшую по Зимнему Дворцу.

   На Морском заводе я впервые с бригадиром Васей Суровым составил
рационализаторское предложение, за которое нам заплатили по 50 рублей.  Бригада наша была одной из лучших в цехе (бригадиром стал Алексей Шарин), за что о нас поместили заметку в газете «Рабочий Кронштадт» №51 от 27 августа 1957 года.

   Кажется, весной 1957 года нас в рабочее время послали на Якорную площадь встречать Н.С .Хрущёва. Толпа была -- не вздохнуть, не выдохнуть, да ещё солнце в затылок. Хрущёв стоял на трибуне далеко от нас, и ничего не  было слышно (микрофона тогда ещё не было на трибуне).  От солнца, светившего Хрущёву в глаза, он закрылся светлой шляпой, заранее извинившись за горячее кронштадтское солнце. Больше мне видеть его живьём не пришлось.

   Мысль об учёбе меня не покидала, и я в третий раз в 1957 году подался в Политехнический институт на дневное отделение. На моей любимой математике письменно я получил двойку, до сих пор не знаю за что, никто мне не объяснил. Я  очень расстроился, мне не везло, хотел было отказаться от ученья, но позже всё наладилось, благодаря моему упрямству.

                В  ЛОМОНОСОВЕ

   В 1957 году осенью папе дали от Морского завода комнату 18 кв. метров в Ломоносове   на   улице   Красного  флота д. № 9/46 кв. № 22 на троих: папа, мама и я. Витя с семьёй и Юра с семьёй остались в Кронштадте.

   Папа как раз пошёл на пенсию (спасибо Н.С. Хрущёву). В квартире с нами поселились Гайдуки (4 человека) в 19-тиметровой  комнате, а в 9-ти метровой наш  однофамилец  Михаил  Иванович,   бухгалтер   судоремонтного  завода  № 28 ВМФ, куда и я перевёлся  в электроцех по той же специальности. Мама ещё продолжала работу в Кронштадте, а мы с отцом вдвоём были в Ломоносове.

   Тогда-то в начале зимы у отца случился сердечный приступ, а я с ним без мамы. Спасибо соседям Гайдукам, помогли мне вызвать врача. Телефонная будка стояла на улице, (хорошо что телефон работал). Женщина врач поправила дело, отец несколько дней лежал в постели, соседка Мария Прокопьевна Гайдук присматривала за отцом, пока я был на работе. Приходила и врач, которой он рассказал байку, как в Кронштадте в войну зимой похоронная команда собирала умерших и на санях с лошадкой отвозила на кладбище. Один, очнувшийся, не успевший умереть, спросил возницу, куда его везут. Возница сообщает, мол,  на кладбище.
   -- Так я ж живой!
   -- Молчи. Доктор лучше знает.

   Отец рассмешил докторшу. Видимо, его шутки помогали ему поправляться и дожить до 83-х лет. Этот рассказ я слышал позже от многих людей.

   Вечерами я стал пытать отца рассказать мне обо всех наших родственниках, а сам записывал. Эти записи 1957 года  пригодились,  и я смог составить несколько схем нашей родословной. На стопроцентную точность претендовать не приходится.   Всё   записано   по  памяти.  И всё-таки:

   По папиной линии получилось так:
   Иван, мой прапрадед,  Фёдор  Иванович   Коротков (1839-1898), прадед, Василий Фёдорович Коротков (1970-1910), дед, Иван Васильевич Васильев (Коротков) (1893-1977), отец, Олег Иванович Васильев, т.е. я, 1938 г.р.
   По маминой линии:
   Наталья Кузьминична (девичья фамилия неизвестна) (1838-1904), прабабка, Мария Алексеевна Короткова (урожд. Алексеева) (1868-1941), бабка,  Александра Корниловна Васильева (урожд. Белоусова) (1906-1997), мать и я.

   В Ломоносове я некоторое время ходил в клуб заниматься в оркестре баянистов. Но это было мне не интересно. Там занимались дети.
   Я продолжал работать на СРЗ-28 на катерах, буксирах, гидрографических судах, рыболовецких тральщиках (МРТ, СРТ).  Ещё раз пришлось поработать на «Авроре»  в Ленинграде.

   В феврале 1958 года приехала и мама. Устроилась уборщицей на завод СРЗ-28 в соседний со мной цех. Там она встретила весёлого рыжего парня, токаря, и захотела меня с ним познакомить. Это был Градусов Игорь Владимирович, впоследствии Северо-западный транспортный прокурор, мой третий закадычный друг. До него соседка Гайдук познакомила меня со Славой Буйко. Мать его работала в книжном магазине. С ним я скатал в Ялту в 1961 году к нашей родственнице Полине, работавшей там медсестрой в санатории. Эта была первая моя поездка так далеко, но в Ялту -- не последняя. Дружба с Буйко была недолгой, её вытеснила дружба с Игорем  Градусовым.
   
   В 1958 году я сделал 4-ю попытку поступить уже на заочное отделение филиала московского Энергетического института. И опять мне дали отлуп, хотя оценки были лучше других. Я решил забыть о мечте получить высшее образование.

   Но в начале октября я получаю сообщение из института приехать для пересмотра результатов вступительных экзаменов. Мне не хотелось ехать, но сосед Гера Гайдук, учившийся уже в ЛИСИ, убедил меня, что меня приняли.
               
                ИНСТИТУТ

   Так и оказалось. На базе филиала московского Энергетического института был организован Северо-западный заочный Политехнический институт, куда меня зачислили на энергетический факультет. Радости моей не было предела, а трудностей стало ещё больше.

   Занятия проходили в зданиях Политехнического института им. М.И. Калинина. Эти  курсы были организованы для заочников-ленинградцев, к которым примкнул и я. Днём я работал электромонтажником на кораблях в Ломоносове до 17-00, а занятия начинались в 19-00. Я быстро мылся чуть раньше 17-ти часов, пока начальство не видело, переодевался, забегал в ближайший буфет выпить стакан кофе с пирожком  и мчался на электричку в Ленинград.

   На Балтийском вокзале я вбегал в метро до площади Ленина (дальше метро не было). Бежал на 34-й трамвай до Политехнического института, дальше трамвай не ходил. Из-за плохого зрения номер трамвая было не различить, зато по огням – жёлтый и зелёный – «жи-зель»  понятно, что 34-й. В Политехе искал аудиторию, где занимались наши, но часто не успевал к началу из-за транспорта.

   В первые дни, как меня приняли, я не понимал ничего. Занятия шли уже месяц, а я только знакомился с распорядком учёбы, студентами, нужными учебниками,  и тому подобное. Возвращался домой около 24-00. Бегу по лестнице на третий этаж, слышу бой курантов, значит нормально. Дома папа уже приготовил ужин. Поел и спать, или позаниматься немного. Утром в 8-00 надо быть на заводе. Так прошёл октябрь, ноябрь 1958-го.

   Было очень трудно, но мне было 20 лет и я был счастлив, как и мои родители. Занятия по лабораторным работам, бывало, проходили и в выходные дни. Так что, на гулянки с девчонками времени почти не оставалось.

   Игорь Градусов тоже поступил в 1958 году на юрфак в ЛГУ на дневное отделение. Он меня стал водить на дискотеки в университет, познакомил с ребятами. Время стали проводить достаточно весело.  С его студентами мы часто собирались у кого-нибудь в Ленинграде, или у Игоря в Ломоносове. Галина Михайловна, мама Игоря, воспитавшая сына без мужа, позволяла нам собираться на праздники у них.

   В каникулы Игорь заработал какую-то сумму и купил магнитофон Казань-2, в нём же был и приёмник. Игорь многих научил плясать чарльстон, твист, рок-н-рол, в том числе и знакомых девчонок. С одной армяночкой Леной я у Игоря познакомился, но дружба прошла быстро. Позже она вышла замуж за Борю Михайлова, соседа Игоря по дому.

   Часто мы ходили на танцы в манеж или на открытую танцплощадку в парке. Иногда удавалось какую-нибудь девчонку проводить до дома. Эти девчата не были  похожи на чванливых кронштадтских. Они были настоящими.

   Наступило время заменить мои металлические коронки на золотые. У мамы давно хранилась золотая монетка и мама пожертвовала её мне. Гайдуки указали мне адрес одного протезиста-еврея и я стал ходить к этому пожилому невысокому, грязному дядьке. Примерок и обточек зубов домашней бормашиной было штук пять. Наступил день установки коронок.  Надо было заплатить сотен семь.

   Прихожу в назначенное время  к протезисту, семь  свёрнутых сотен держу в правом кармане брюк, жду в коридоре, когда он меня позовёт. Наконец он зовёт меня в полутёмную комнату. Сажусь на стул. Начинается установка коронок. Чувствую от его рук запах селёдки. Меня чуть не тошнит, но терплю. На некоторое время старый еврей выходит из комнаты, я сижу с раскрытым ртом.

   Вбегает в комнату маленький евреёнок без порток. Побегал вокруг стола, подошёл ко мне и начал писать мне на ногу. Я заорал. Прибегает старый еврей, что-то говорит пацану и даже не ругает его.  Ну, думаю, народ! Ладно.

   Когда процедура закончилась и надо было расплачиваться, я в кармане отстегнул одну сотню от семи. Я видел, как стоматолог берёт от пациентов деньги, не глядя. Думаю, у меня сойдёт, благо банкноты были здоровыми и свёрнуты трубочкой. В коридоре я сую ему трубочку, благодарю и ухожу. Он и не посмотрел, сколько ему дали, видно денег у него куры не клюют. Так ему и надо. На сотню меньше за обоссанную ногу. Прикинул, что у него от нашего золотишка ещё кое-что осталось. Не обеднеет.
   Так я стал ходить с двумя золотыми коронками на передних зубах. Отлично.

   Я продолжать работать на СРЗ-28 электромонтажником. Иногда удавалось пообедать с моряками на кораблях. А сколько мы съели селёдок без хлеба на рыболовецких траулерах – не постижимо.
   23 мая 1963 года в Ломоносовской газете «Вперёд» № 101 поместили фотографию нашей бригады, как одной из лучших комсомольских бригад на заводе.

   На третьем курсе я познакомился с парнем (не помню ФИО), с которым у меня был 6-й вариант по заданиям. Все шестёрки, как и другие варианты, объединялись, списывали друг у друга, т.к. задания совпадали. Этот парень работал инженером в 106-й Поверочной лаборатории Ленинградского военного округа на Подъездном переулке, д.4. Он порекомендовал меня инженером туда же. Начальник лаборатории майор Радованов взял меня по переводу из СРЗ-28 инженером в декабре 1961 года и я стал ездить к 9-00 на работу в Ленинград. А там недалеко до института.

   Теперь я работал в пиджаке, а не в комбинезоне. Меня послали на курсы поверителей по радиоизмерениям, затем по дозиметрии. Работать пришлось в окружении возрастных мужичков и девчонок. Естественно, я втюрился в Старобогатову Тамару, 1941 года рождения, бывалую девушку. Бывал у неё дома на Черниговской улице, даже раз ночевал, ибо поздно было возвращаться в Ломоносов. Это было юношеское увлечение без последствий.

   Работа мне нравилась, хотя зарплата составляла вроде 98 рублей плюс 5% надбавка за то, что 3 года отработал на военном заводе. Позже мне пришлось эту надбавку самому возвращать в кассу 106 ПЛ, как незаконно начисленную. Меня постыдили как комсомольца и каждый месяц я эти деньги возмещал.

   А дело было так. При финансовой проверке в 106 ПЛ заметили, что СРЗ-28 перевели из категории ВМФ в гражданский. Значит, надбавку платить не надо. Короче говоря, я выручил бухгалтера, который  назначил надбавку.  Я же комсомолец! Всё вернул. Но трудился-то  я  в  СРЗ-28  ВМФ.  Ничего, проглотил.

   Летом была командировка в пос. Громово, где стоял полк связи. До чего же было интересно  там. Места очень красивые, сосны, озёра. Возвращаясь в Ленинград я прихватил с собой одну девчонку, работавшую в Громово,  и привёз её к брату Юре и Люсе.  Зачем?  Не знаю. Потом она уехала по своим делам.

   Летом мы коллективом часто выезжали в лес. Однажды мы поехали на нашем автобусе в запретную зону «Окунёвая Бухта».  Я оказался  старшим и  взял с собой Игоря Градусова. Набралось человек 10, примкнули девчонки, соседки из вычислительного центра. Приехали, развели костёр, выпили,  поели, пофотографировались, порезвились на берегу и поздно вечером вернулись  в город довольные.  Остались фотографии.

   Но самое памятное событие произошло в мае-июне 1963 года на всероссийских курсах по дозиметрии. В Ленинград съехались со всего Союза мужики, женщины, в основном молодёжь: посмотреть город, погулять в белые ночи, поистратиться. Жили мы все в общежитии Академии тыла и транспорта на ул. Красной связи за некрасовским рынком. Академия тыла уже переезжала на новый адрес.

   Каждый вечер в громадной комнате раздавался хохот от рассказчиков: у кого какие случились похождения. Я подружился с мужичком постарше меня с Дальнего Востока. Я его знакомил с городом, ресторанами (деньги у него были). Куда бы мы не заходили, он обязательно оставлял какую-нибудь вещь в гардеробе. То кепку, то куртку. А когда через день-два появлялся, давал чаевые и становился своим другом с гардеробщиком в доску.

   Не забуду, как он зазвал меня в Асторию средь бела дня. В большом зале на первом этаже стояли столики на четверых, а в середине большущий стол на много лиц. Народу было мало. Мы выпили, что-то поели. За соседним столом оказалась парочка иностранцев. Мой друг взял рюмку с водкой и со словами «Ай лав ю» полез знакомиться. Мне стало очень стыдно, да и боязно, как-никак иностранцы. Мы ещё выпили и я еле нашёл туалет для освобождения желудка от принятого.

   Часов в 17 мы еле выбрались из Астории, ползли под ручку по ул. Гоголя, а на встречу поток людей с работы расходится клином метров за десять от нас.  Я подумал, видать неспроста. Как мы доехали на троллейбусе до общаги, увы, не помню. Но ресторан Астория запомнилась.

   Чего только на курсах не случалось. Один женатый даже умер у подруги  на кровати. Была разборка, приезжала  его жена. Начальник курсов полковник Бузуев здорово ругал нас, но что было, то было.

   Как-то в воскресенье я приехал в Ломоносов к родителям с девчонкой с этих курсов. Она из Ташкента. Я играл ей на баяне песню про геологов, которая ей очень нравилась. Её родители, оказывается, были геологами. Не пришлось мне побывать в Ташкенте, а она приглашала.

   Первой моей женщиной оказалась разведённая татарочка, работавшая в «Хозтоварах», куда как-то раза два посылали нас с Валентином Беляковым что-то закупить. Я тогда ещё работал в 06 ПЛ. Мы поболтали с продавцами и я  стал  приходить  в конце дня к магазину. Татарочка уходила последней. А я с бутылкой портвейна  тихонько пробирался в магазин и мы там оставались вдвоём. Мою девственность отняла она.

   Раз она уговорила меня съездить в Систо-Палкино к её родителям в большую избу. Туда же приехал её брат с женой, там была её мать и, наверно, бабка. Было лето и мы надеялись спать  отдельно в кладовке.  Фиг с маслом, её занял брат с женой, а мы легли на узком диване между двух окон под яркой луной. Не вздохнуть, не повернуться. Бабка и мать, казалось, не спят, а следят за нами. Так и промучились мы всю ночь.

   Зато следующий день мы провели вдвоём на берегу Финского залива в кустах. Напротив виделся Толбухин маяк.  Светило яркое солнце, тепло, никого кругом. Можно было раздеться и вымыться в зеркальной воде. Всё это прошло и забылось. Татарочка потом вышла ещё раз замуж.

   На 3-м, 4-м курсе на лабораторных работах меня познакомили с Иосефой Исааковной Грин (Сефой), моего 6-го варианта. Красивая полненькая крымская еврейка с чёрными волосами, красивой грудью, приветливая, внимательная, но замужем. Я познакомился с её мужем Феликсом, директором магазина «Меха» на Большом пр. Петроградской стороны. Он даже мне шапку-пирожок сварганил из морского котика, взамен украденной в гардеробе КБЭТ, где я тогда работал.

   В Сефу были многие влюблены и я тоже. Мы иногда занимались у неё дома на улице Пестеля, когда не было мужа и дочки. Мне и в голову не приходило, что с ней можно было быть и ближе, хотя с её стороны, как мне сейчас кажется, такие намёки были. Она рассказывала про свою дочь, родителей в Крыму, что муж её старше на 7 лет. Свела меня в техникум, где на стене записана её девичья фамилия Гроссман И.И., золотая медалистка.

   Много лет спустя встретил я её на пр. Энгельса, выходя из автобуса. Мы прошли с ней до их гаража, где постаревший Феликс заводил свою машину.  Она была по-прежнему яркая и красивая. Поговорили 5 минут, вспомнили учёбу и разошлись. Больше мы не встречались...

   Учёба в заочном институте некоторым людям кажется времяпрепровождением. Однако, бывало спрашивали строго. На 4-м курсе принимал у нас зачёт по ТОЭ-3 (теоретические основы электротехники, 3-я часть) доцент, рыжий очкастый еврей Аполлон Моисеевич Сегаль. К нему ходили студенты по нескольку раз и не могли сдать зачёт. Наступила и моя очередь.

   Вопрос: распределение тока в сечении проводника  я, конечно, не сдал. Думал, что же выучить? Весь предмет -- не успеть. Решил вызубрить только один этот вопрос.

    А Сегаль помнил, кому какой вопрос задавал, вспомнил и меня. Дал тот же билет с тем же вопросом. Я про себя поблагодарил Бога, но виду не показал, сел и стал писать. Когда Сегаль прочёл мой ответ с диаграммами, посмотрел своими рыбьими глазами мне в глаза, и ничего не сказав поставил зачёт! Я вылетел на крыльях. Ребята спрашивают, как мне это удалось? Со второго раза – зачёт. Я им всё рассказал и убедил, что иногда и таких «сегалей» можно провести.

   Кажется, на 5-м курсе заставили сдавать атомную энергию. Даже такого учебника у многих не было. В коридоре я встретил наших бегущих ребят. Я только что сдал какой-то экзамен. Они меня уговорили сдать «атом». Говорят, экзаменатор – отличный мужик, не придирается. Пошли! Благо я кое-что знал по дозиметрии. И действительно, и «атом» сдал. Два экзамена за день.

   Выбегаю   из   института   (ул. Халтурина,д. 3) на проезжую часть и чуть не попадаю под машину. Голова моя ещё в институте. Перебегаю рельсы и опять – трамвай. Еле очухался. И такое бывало.

   В декабре 1963 года меня уговорила перейти на работу в КБЭТ поверителем  Жаркова Римма Александровна, куда она чуть раньше перешла из 106 ПЛ.  Там платили побольше и не было военного начальства. Я уже учился на последних курсах и меня взяли старшим инженером в ЦИЛ. Я был холост, и при случае знакомился с девушками, навёрстывал упущенные в Кронштадте и за время учёбы и работы время. Особенно меня привлекала Нателла, работавшая в соседней лаборатории. Но она как-то быстро вышла замуж за своего коллегу, а потом развелась. Наша дружба угасла.

   К этому времени брат Юра с Люсей и Игорем получили служебную квартиру на Белоостровской улице недалеко от моей новой работы. Я часто у них «ошивался» и ночевал. Переезжать Юре из Кронштадта в Ленинград помогали все: Крохин Валерий Иванович с Женей, Кобак Михаил Лейбович с Ниной, мы.

   Помню, вещи в мешках были свалены в комнате. На кухне на газовой плите стоял самогонный аппарат и кто-то из женщин дежурил рядом. Остальные были заняты различными делами. Вдруг раздался вопль «пожар». На кухне полыхало содержимое бака.   Пламя забросали одеялом и ватником, погасили. Оказывается, тот, кто дежурил, пробовал на ложечке поджигать самогонку. Если перестаёт гореть, пора заканчивать процесс.

   В ложке ещё горело синим пламенем. Выключать было рано. Горящее содержимое этой ложки и плеснули  обратно в банку. Огонь вспыхнул мгновенно. Но всё обошлось, кухня не сгорела. За новоселье было достаточно принято за воротник, все довольны и вспоминали об этом случае со смехом.

   Юра рассказывал, как после нашего отъезда в Ломоносов в маленькой комнате в Кронштадте поселилась молодая семья с ребёнком. Те иногда просили присмотреть  Юру и Люсю за ребёнком, который ещё не ходил и плохо говорил.
   Как-то  Юра пришёл проверить мальчугана и видит, что тот стоит в кроватке весь измазанный своим говном.  Юра хотел ему перестилить, а тот заявляет:
   -- Сам ммею, -- и не  дал.
   С тех пор, когда кто-нибудь из наших говорит «сам ммею», все хохочут, вспоминая тот случай.

                ЖЕНИТЬБА

   Как-то мы с Игорем Градусовым заехали на Кирпичный переулок к моим  племянникам Васиным. Олег Васин уговорил нас поехать к Кобакам посмотреть их новую квартиру на пр. Н.И. Смирнова. Нина Ивановна нас встретила хорошо (всё-таки родственники), затем пришла Лена, малолетка тогда ещё.

   Позже мы с Леной  начали чаще встречаться то у Юры с Люсей, то у Кобаков.  Олег Васин стал встречаться с Таней, подругой Лены. Так что у нас образовалась компания из четырёх человек.

В 1965 году я закончил СЗЗПИ за 7 лет. Сосед Гера Гайдук в ЛИСИ уже учился лет 10 и говорил, что после 10 лет учиться становится легче. Дипломную работу «Радиодальномер» я сдал на «5».

   А в 1966 году мы с Леной уже надумали жениться, но её отец на лето отправил дочь в дом отдыха, взял тайм-аут на год, а я с братом Юрой поехал в Закарпатье по совету одного Юриного знакомого.

   Нам посоветовали ехать на поезде до Львова. Там поезд стоял несколько часов. Мы с Юрой решили посмотреть Львов, красивый город. Дело в том, что перед поездкой я прочитал повесть о последних днях войны во Львове, сопротивлении служителей церкви, пособниках фашистам, о площади с памятником Адаму Мицкевичу.Представилась возможность всё увидеть своими глазами.

   Вещи мы оставили в вагоне и пошли в центр города. Я фотографировал. Увидели памятник Мицкевичу, кладбище шляхтичей. Пора была возвращаться, но транспорт на вокзал не ходил из-за ремонта дороги. Мы заволновались, поезд ждать не будет. Еле уговорили нерусского шофёра «каблучка» довести нас до вокзала. Он согласился, но повёз нас дальними путями, т.к. прямая дорога в ремонте. Рассчитались.

    Выбегаем на площадь перед вокзалом, время уже на исходе. Бежим к поезду, а его на этих путях нет, его перетащили к другой платформе. Но и там его нет. Нам показывают хвост нашего поезда. Он пошёл. Спрыгиваем с низкой платформы и бежим по шпалам за поездом, благо мы были молодыми. Еле догоняем поезд, цепляемся за поручни последнего вагона и садимся на подножку. Дверь закрыта на ключ. Не помню, сколько мы ехали на подножке, пока нас не заметила кондуктор и не открыла дверь.
   Прошли к нашему вагону, а соседи говорят, что чуть не выбросили наши вещи в окно. Думали, что так для нас было бы лучше. Это было что-то!

   Из Ужгорода мы отправились в Невицкое, взяли путёвки и поселились в палатке под склоном горы, как и многие другие. Купались в мутной воде Ужа, вода которого после дождей была похожа на кофе с молоком из-за песка. Загорали, познакомились с девчонками, фотографировались. Мне тогда понравилась  киевлянка Танечка, с которой мы переписывались какое-то время.

   …Позже, находясь в командировке в Киеве, я пытался с Таней встретиться, но она уже была замужем и наша встреча не состоялась…
   Впечатлений от Закарпатья я получил  уйму.

   Вернёмся, однако, к нашей с Леной свадьбе.  Михаил Лейбович организовал хорошую свадьбу  4-го августа 1967 года. Приехали его братья из Молдавии, были мои родственники и друзья. Через два-три дня  мы с Леной, молдавские гости, Юра с Люсей,  Кокоревы  Вера с Аркадием поехали в Молдавию в отпуск. 
 Началось наше свадебное путешествие.

                КАМЕНКА
 
    Мы с Леной в поезде  имели  два места в 4-хместном купе, Юра с Люсей и Кокоревы были в другом вагоне. Проводником оказался мой знакомый третий механик рыболовецкого траулера, стоявшем на ремонте в СРЗ 28, где я когда-то работал электромонтажником. Мы узнали друг друга. Он оказался студентом и на каникулы со своими друзьями устраивался проводников в дальние рейсы. Мы его пригласили в купе, когда поезд тронулся, а у нас было и выпить, и закусить. Он пообещал, что никого не подсадит к нам в купе, что было очень кстати. И он к нам приходил поболтать и выпить.

   Доехали мы до Молдавии, автобусом -- до посёлка или городка Каменка, где жили два брата моего тестя. Дорога была настолько пыльной, что в автобусе не возможно было видеть соседа. Однако, места там красивые, река Днестр, горы, сады виноградников, дома в основном одноэтажные, дружелюбный народ.

   Нас с Леной поместили в дом дяди Яши, грузного мужчины, килограмм на 160. Дом его почти врос в асфальт до окон. Мы спали в большой комнате с завешанными окнами. Когда кто-нибудь шёл по асфальту, казалось, что шагают по твоей голове. Дядя Яша спал не раздеваясь с женой в другой комнате. На ночь он снимал только кепку и клал её на живот. Если  кто-то стучал ночью в окно, не зная, что Яша в соседней комнате, он поднимался, надевал кепку, открывал дверь, сажал ночных гостей за стол на кухне,  выносил им сливянку, крепкую настойку домашнего приготовления и вместе с ними за их счёт трапезничал. Он был как бы шинкарём.

   Питались мы у брата тестя Лёни хорошо. Лёня кормил нас курятиной (куры мешались под ногами), фруктами. А его дети любили только лапки и гребешки. Заелись. Иногда мы собирались с Юрой, Люсей, Кокоревыми на Днестр покупаться, позагорать, а затем в павильоне попить сухого винца.

   Помню по приезде в этот посёлок (или село) Аркадий Кокорев, любивший одеваться с иголочки, вляпался в грязь и матом вспоминал моего тестя, мол, куда он его привёз в грязищу?

   Перед отъездом всех ленинградских собрали на прощальный ужин. Наварили галушек. Майя, двоюродная сестра Лены, в одну галушку насыпала сполна соли для смеха. Стали есть, выпивать, галушки доедают, а смеха-то нет! Потом выяснили, что галушку с солью съел Юра, думая, что все такие по вкусу, поэтому промолчал. Но после его признания смеха было ещё больше.
   К сентябрю все вернулись в Ленинград, пошли на работу. Эта была моя третья дальняя вылазка из Ленинграда.
 
   Работая  в  КБЭТ я сдал кандидатские экзамены, но тему для диссертации  не нашёл и всё спустил на  тормозах.   Одновременно  посещал курсы военной подготовки от военкомата в академии связи..  В течении нескольких лет «дослужился» до старшего инженера-лейтенанта запаса по специальности радиосвязь. На этом моя «военная»  карьера закончилась.

                НА СЕВЕР
   После развода с Леной в октябре 1970 года по совету Юры Климова меня взяли механиком к ним в Мостоотряд № 19 в Красном селе. Я поучился немного на механика и отправился в Коми АССР на реку Вашку, где Юра руководил участком  строительства моста для работавших там болгар.

   Давно не приходилось мне так далеко ездить. И вот пришлось. Начались сборы, спешка. Билет куплен утром и в 13-00 скорый поезд «Юность» повезёт меня сначала в Москву. Что-то взял, что-то забыл, а командировка долгая. Кое-как собран багаж, чемодан и портфель с провизией.

   12-00. Я на Васильевском Острове на углу 18-й линии и Большого проспекта. Ловлю свободное такси. Сегодня, правда, пятница 16 октября 1970 года, рабочий день, и надеюсь свободно поймать такси.
В 12-15, я еще на углу, чемодан, багаж с тёплой одеждой и портфель с провизией   лежат на газоне.

   12-20. Я на том же углу, мотаюсь на перекрёстке.  От быстрого и нервного метания между автомашинами и занятыми такси мне становится жарко. Да и день слишком тёплым выдался.
   Остаётся 30 минут до отхода поезда. Нету для меня такси! Хватаю чемодан и тяжёлый багаж с портфелем и почти волоком тащу всё до троллейбусной остановки.

   Вот и 12-й номер, вползаю в него. Как жарко! Но зато  еду. Вместо комфортной поездки на такси -- троллейбус, от которого еще тащиться по Невскому проспекту до Московского вокзала. А троллейбус не торопится.
   Вспотевший, всклоченный, злой несусь бегом к своему вагону (а он, конечно, в хвосте поезда). Ну, вот и моё сидячее место у самого выхода. Зато у окна. Раздеваюсь, вещи оставляю в вагоне, выхожу отдышаться на перрон. Кругом люди, провожают, целуются. А меня никто не провожает.  Жаль!

   Смотрю на часы. 5 минут до отхода. Вбегаю в вагон, хватаю кошелёк и, лавируя между людьми, бегу к телефону-автомату. Хотя бы сказать два слова -- и день, неудачно начавшийся, станет совсем иным. Всё неприятное спишется. Звоню на прежнюю работу знакомой девушке:
   -- Алло,  Нателлу  Валентиновну можно? Я подожду. (Глаза уперлись в циферблат). Она на обеде? Скажите, что звонил Олег. Спасибо.

   Так и не узнал я, передали ей или нет. Бегу к вагону, поезд уже тронулся. Сажусь на свое место, отдуваюсь. Что поделаешь? Обеденный перерыв в КБЭТ всего 1 час, а начинается он в 13-00.  Как говорится, приятного аппетита! Опять не повезло. Но главное, что я еду. Ехать долго, будет время во всём разобраться, взвесить, обдумать. Пора перестраиваться, осмотреться.

   Я пассажир поезда Ленинград – Москва. В кармане командировочное удостоверение. Такой-то  такой,  механик  Мостоотряда   № 19 направляется в длительную командировку на Север в Коми АССР на строительство моста через реку Вашку. Там арендует тайгу с лесом на 99 лет болгарский леспромхоз.
   Мосты нужны для вывоза вырубленного леса.  60 % в Болгарию, а 40 % оставляют нам, русским.

   Размышляю про себя, север,  какой он? Как он меня встретит, выдержу ли? Работа новая, люди незнакомые. Но это всё ещё впереди, а сейчас…
   За окном мелькают столбы, железнодорожные будки, луга, озёра, строения, речки, Волхов мост, где мы с Борей Рядуевым когда-то путешествовали с рюкзаками. Вагон полный, еду спиной вперед, передо мной одни затылки, а кто маленький, так у них одни макушки торчат из-за спинок кресел. Рядом со мной белобрысый мужчина, не питерский. Заговорить с ним что ли? Подожду. Ехать 6 часов с лишним, успею. А то еще не отвязаться будет. Смотрю в окно, дремлю.

   Просыпаюсь в Калинине. Перелезаю через соседа. Он тоже подремал. Выхожу на платформу, вокзал, кругом темно. Только вдали видны огни города. Но этого достаточно, чтобы потом сказать, что был в Калинине, проездом. И снова в путь.   Решил пройти по вагонам, посмотреть людей. Они разные, различные у них заботы, намерения. Некоторые спят, другие разговаривают, даже тихо смеются. Много симпатичных девушек, парней. Так незаметно подъехали к Москве. Уже стемнело. Надо выходить.

                МОСКВА

   Сосед помогает мне вынести чемодан, а я свой багаж. Народу на платформе много. Носильщики с тележками стремглав проносятся мимо в поисках клиентов. Один из них, бойкий малый, нагружает свою тележку с верхом чемоданами, вёдрами, сумками. Не отказывает и моей просьбе подвезти багаж. Прощаюсь со своим соседом. Он оказался неплохим человеком, дружелюбным. Жаль, что раньше с ним не познакомился.

   И вот я и несколько таких же, как я, бежим за своим носильщиком, едва не теряя его из виду. Встречные ругаются от толкотни и неразберихи. Со скоростью хорошо натренированных бегунов вылетаем на площадь перед Ленинградским вокзалом. Осматриваю своих попутчиков. Среди них оказывается даже особа с ребёнком на руках.
   Пока производится расчёт с носильщиком, смотрю на вечернюю Москву. Давно я здесь не был, любуюсь обилием огней. И сейчас нет возможности походить по улицам. До отхода поезда «Северное сияние» на Воркуту остается всего один час. Но я не беспокоюсь. Мне кажется, что в Москве-то таких дорожных неприятностей, как в Ленинграде, не случится. Я успею рассчитаться с носильщиком даже последним, но на всякий случай ему напоминаю, что у меня в запасе меньше одного часа и билет на Воркуту ещё не куплен.

   Привозит он наши с женщиной вещи на Ярославский вокзал. Платить пришлось вдвойне, за два вокзала. Народу – тьма. Никакого сравнения с Ленинградским вокзалом нет. Здесь люди и с багажом, и с детьми, и с собаками, и всё, что захочешь. Проходы все забиты кладью. У касс штурм. Еле нахожу место для своего багажа. Спасибо доброй женщине, которая нанимала со мной носильщика, согласилась постеречь и мой багаж, а я помчался к кассам. До отхода моего поезда остается 40 минут.

   Сунулся в одну кассу, билетов на «Северное сияние» нет.  (Во всяком случае, на табло отмечено). Что делать? Побежал к администратору. Его нет. Опять  к кассам, воинским (люди подсказали, что они на втором этаже). Там тоже народ, военные. Человек двадцать. Постоял. Без очереди не пускают, хоть и опаздываю, шумят, всем некогда. Подождал и все же втиснулся в амбразуру кассы с условием - только спросить.

   Кассир звонит куда-то, узнаёт и отвечает, что на этот поезд билетов нет. Есть билеты  на четыре часа позже. Быстро прикидываю, что со следующим поездом я вынужден буду сидеть на пересадочной станции Микунь очень долго -- сутки. Нельзя! Бегу к администратору. Она на месте. До отхода 30 минут.
   Замечаю, что сердце колотится чаще, стало значительно теплее, а настроение в три раза хуже, чем по приезде в Москву. Значит, эта злополучная и нескладная пятница 16-го всё ещё даёт о себе знать, не взирая ни на что.

   Когда пробегал зал ожидания, успел заметить, что в муравейнике ожидающих, провожающих и ещё Бог знает, что делающих на вокзале людей, вижу свою женщину, стоящую у вещей. Ей немного позже отъезжать, чем мне. Хорошо.
   Моя последняя надежда, администратор, спокойная и невнимательная особа, отвечает, что у них, якобы, все командированные и никаких льгот не имеют. Следовательно, уезжай, как знаешь.

    Тут-то мое расколотившееся сердце, кажется, упало на желудок. Что же всё-таки предпринять? Надо бы обязательно уехать «Северным сиянием». Прихожу в себя. Остается 20 минут. Опять бегу, расталкивая встречных, на второй этаж к воинским кассам. Смотрю в сторону своих вещей и не вижу своей помощницы. Этого мне только не хватало! Меняю направление бега. Круто вправо. Ищу место, где стоял багаж, но обстановка на вокзале так быстро меняется, как в приключенческом фильме. Проходы между диванами все похожи, а их множество. Ни черта не могу понять. (Почему бы не раскрасить диваны в разные цвета? Это помогло бы пассажирам быстрее ориентироваться на незнакомых вокзалах. До умов начальников это не доходило. Да они и не бывали, как обычные люди, в таких ситуациях).

   Чемоданов много и все похожие на мой, но своего я не нахожу. Бегу опять туда, где находилась моя помощница. Возвращаюсь к своему месту и нахожу свои вещи. Их  передвинули к колонне, а сторожит их уже другая женщина, а прежняя уже -- тю-тю! Уехала она. Слава Богу, вещи на месте.

   Бегу по лестнице наверх. Народу не убавилось в кассе. До отхода 15 минут. Умоляю присутствующих пропустить меня к кассе. Поезд уже отходит, не успею, я с багажом. Готов стать на колени. Пропускают меня к кассе. Кассир меня узнаёт. Опять звонит, справляясь о наличии мест. Улыбаясь, заявляет, что один билет есть! Быстро оформляю билет, благодарю, (а сейчас думаю, за что?) и с вещами бегу на поезд. 7 минут до отхода. Платформа длинная, вагонов много, где же мой? По всей вероятности, он в конце поезда. Вчерашняя «пятница» еще не закончилась. От нее мне еще придётся всего ожидать.

   15 метров протащил вещи, стукаясь о каждого встречного. Сил нет. Оставить багаж опасаюсь. Погода сырая, намокнут вещи. И вот опять спасение -- тележка носильщика. Он не торопится, дёргаю его за рукав. Быстрее. Добежали, наконец. Молодые девчата -- проводницы проверили билет и я -- в купе. Всё! Та «пятница» закончилась и закончились, как мне показалось, мои мытарства. Теперь две ночи и два дня я буду преспокойненько ехать в поезде и отлично отдохну.

   Выхожу на перрон. Ещё подышу московским воздухом несколько минут. Проводницы балагурят с молодыми офицерами – североморцами. Здесь малолюдно. Только несколько человек с нашего поезда, прогуливаясь, прощаются с близкими и Москвой. Всё становится на круги своя. Есть время (4 минуты) поглазеть по сторонам, пошутить с проводницами. Этим и занимаюсь. Настроение улучшается. Плохое списывается, забывается.

   Не замечаем, как поезд медленно трогается. На ходу запрыгиваю на подножку, со мной ещё двое и дверь закрывается. Прохожу в купе, поезд набирает скорость. Я снова пассажир, на этот раз поезда северного направления. На Север!

                СЕВЕРНЫЙ  ЭКСПРЕСС

   Два дня и две ночи смотрю в окно на осенний северный пейзаж, сплю, ем в ресторане с попутчиком, капитаном второго ранга, едущим в Воркуту. Много людей сходило и садилось на остановках. Проехали Вологду, Ярославль, Котлас. Ландшафт за окном меняется, моросит дождь, растительность поблекла, стали попадаться заболоченные места, безлистный лес. За окном вагона-ресторана темно. В Москве в это время ещё светло, а здесь темень непроглядная. Казалось, что уезжаешь от света, от знакомых людей, родных, от привычных и обычных забот, которые стали сейчас казаться интересными и важными.

   Приятная и интересная беседа с капитаном за бутылкой портвейна как-то сгладила грустное настроение. Он-то в этих краях уже 3 года с семьёй, хотя учился в Ленинграде, привык.
   За соседним столиком спорили. Эти наверняка уголовники. Стрижка -- короткая чёлка, глаза навыкате, разговор неграмотный. К нам подсаживается бригада с паровозного депо, уже достаточно выпившая. Заказывают щи и лимонад. Из-за пазухи появляется «она», водка, и стаканы – для неё.

   Дело к вечеру. За разговорами, чтением, игрой в шахматы наступает моё время. Станция пересадки Микунь. 19 часов вечера. За окном темно. Прощаюсь с капитаном, беру чемодан, портфель, багаж и, спустившись с высоких ступеней вагона, оказываюсь на мокром снегу. Странно, здесь уже снег. Морозец около двух градусов.
   Станция производит неприятное впечатление. Света мало. До путепровода идти очень далеко, чтобы перейти через все железнодорожные пути. А их тут не меньше десяти.

   Опять напрягаются мышцы. Наверх метров 10 по ступеням, метров 70 по горизонтали, вниз и дальше не знаю куда. Народ быстро разошёлся и некого спросить. Жду проходящих, боясь опоздать на другой поезд, который пойдет влево от воркутинского направления, на Кослан.

   Молодые люди показывают мне на небольшую кучку людей, стоящих метрах в 200-х у среднего ж/д полотна. Я тащусь туда, проклиная лужи, покрытые льдом, ямки, рельсы и всякий хлам под ногами, да ещё и темно. Мне, ведь, показали кратчайший путь.
   Часа 1,5 топчемся в ожидании поезда. Не жарко. Народишко – старики, старухи, закутанные в клетчатые платки.  Разговаривают на непонятном мне языке.

   Спрашиваю красивую девочку в валенках с галошами и с сумкой через плечо, на каком языке они говорят. Оказывается это и есть коми. Начинаю расспрашивать девочку, кто она, что делает, где живет.
   Этой девочке уже 20 лет! А на личико и по росту я дал бы ей лет 16. Подошедшие к ней подружки ещё ниже ростом, и все студентки 1-го курса Сыктывкарского педагогического института. Это было моё первое знакомство с людьми Коми. Но эта стеснительная и наивная девочка так и не сказала мне своё имя. Улыбаясь, она стучала пяткой валенка по снегу и снег летел во все стороны. Затем с подругами стали толкать друг друга в снег и хохотать на всю станцию. И только среди потока непонятных мне слов я уловил слово «Саня». Это и было её имя.

   Откуда-то незаметно подкатил старый чёрный паровоз с вагонами, которые могут быть только на таких станциях. Вся толпа побежала в общие вагоны. Я было ринулся за ними, но, опомнившись, вернулся в хвост поезда.

   Поначалу меня не хотели впускать за отсутствием билета. Говорят, что надо было купить билет на станции. Но, объяснив им кто я и откуда, был вп ущен с несколькими счастливчиками в купейный вагон. Еле взбираюсь по узкому и крутому трапу со своими промокшими и еще более отяжелевшими вещами в вагон. Открываю дверь в коридор и перед моими удивлёнными глазами возникает любопытное зрелище.В узком полутёмном коридоре вдоль прохода на полу стоят несколько горящих свечек, как в церкви. Это и есть свет. Протаскиваю вещи, едва не задевая свечи, в так называемое купе. Там темно, хоть глаз выколи. Так как на станции не обильно с освещением, то в моё окно не пробивается ни единый лучик света. Наощупь нахожу полку, ставлю чемодан, мокрый багаж оставляю на полу.

   Присмотревшись, отсидевшись замечаю, что в купе я не один. Напротив в углу полусидит и молчит мужчина, лица которого я за всю поездку так и не разглядел.
   Часа два простояли на станции, пока не уселись последние пассажиры. И вот незаметно поезд  тронулся и мы закачались на своих местах под скрип и скрежет старых вагонов.

   Спрашиваю соседа, будет ли свет. Он отвечает, что, может, да, а может, и нет. Меня как-то поразило, что неопределенность здесь – мать порядка. Но со временем всё стало понятным и обычным.

   Дорога, по которой мы ехали, по словам соседа, ещё не принята Министерством путей сообщения из-за плохого качества. Поэтому порядки на ней местные. Мы могли бы и не доехать до места назначения. Нередко вагоны сходили с рельсов, но не от быстрой езды. 180 км поезд проходит за 6-7 часов,  из-за того, что дорога похожа на тропинку, вьющуюся среди деревьев. Кажется, в темноте мы объезжаем каждое дерево на пути, то влево, то вправо, то вдруг вверх на пригорок, то катимся вниз. Большую скорость на такой дороге, конечно, развить  небезопасно.

   За окном темно, в купе тоже. Поговорив со мной, сосед завалился на бок и захрапел. Сходить ему раньше меня часа на три. Я вышел в коридор, еле прикрыв неподдающуюся перекошенную дверь. Пошёл искать проводника, чтобы взять хотя бы подушку, если такая окажется в этом странном поезде.

   Здесь я впервые увидел болгар, которые, видимо, ехали туда же. Мужчина в хорошем пальто, кашне, шапка.  Женщина одета тепло и не безвкусно. Я же одет был во всё старое, поношенное – всё равно захолустье. Они же демонстрировали, как мне показалось, культуру и обеспеченность.

   Отыскав в одном из купе неприветливую проводницу, я получил постельное бельё, постелил и залёг на жесткой полке. Меня беспокоило, как бы проводница не забыла меня разбудить. Я ехал лишь до станции Селог-Вож. Поезд туда приходил в 4 часа ночи и шёл дальше.

   Лежать было неудобно, сосед храпел, но я был рад тому, что всё-таки еду. На мелочи не обращаю внимание. Передо мной большая задача и я её уже начинаю осуществлять. С этими мыслями, с чувством выполняемого долга, я уснул. Что-то мне снилось хорошее, но с первым стуком в дверь я сразу же встал и начал собираться.

   За окном по-прежнему темно, в вагоне появилось настоящее электричество. Ещё один час оставался до моей станции. Мыться не пришлось, негде. Собрал я бельё, но сдавать его не надо было, так как проводница обещала сама забрать.

   Делать было нечего. Решил посидеть, обдумать дальнейший путь. Для этого достал свою шпаргалку, где написано, на каком виде транспорта придётся ехать дальше. Читаю: от ст. Микунь до ст. Селог-Вож стоимость билета столько-то. И только сейчас я вспомнил, что билет-то не брал. Побежал искать проводницу. Её, как нарочно, нет на месте. Скоро выходить, а я без билета, который потом надо предъявить в контору для оплаты проезда. Наконец, моя долгожданная явилась, заспанная больше, чем я. Не спеша оторвала несколько бумажек и квитанций, отдала мне. Я расплатился и убрал подальше в карман дорогие квитки.

   Через несколько минут я с несколькими попутчиками плёлся в темноте с вещами вдоль рельсов в сторону паровоза, где горела 300-ваттная лампа, единственная на станции Селог-Вож. С полдесятка пассажиров сползались с багажами, как больные мотыльки, на свет этой лампы. Было неуютно, ветрено и темно – ночь.

   Лес окружает станцию со всех сторон. Да его и не видно, только тень его. Итак, три поезда позади, дальше – мотриса (автобус на рельсах). К сожаленью, её не было поблизости и не известно никому, когда мотриса появится. Среди пассажиров появились новые, а все вместе говорили на русском, болгарском, коми и молдавском языках.

   Полчаса спустя, обрадованные, мы бежали к мотрисе, на которой включили прожектор. Но нам сообщили, что сейчас мотриса пойдет заправляться и надо еще подождать. Через несколько минут мы толпились у входной двери мотрисы, уступая места болгарам. Интернационал! Еле поместились в «салон», вокруг печки-«буржуйки»  с трубой сквозь крышу. Спереди перегородка – это кабина. Сзади места лицом назад для случая движения мотрисы в обратном направлении. По бокам тоже места, но все заняты. Пришлось стоять почти на одной ноге. Под ногами вёдра, багажи, сетки, чемоданы.

   Вот мы тронулись в четвертый этап моего пути. Было очень рано и хорошо дремалось стоя. Но вот остановка, и человек 8 рабочих в масленых спецовках втискиваются в салон. Я уж не знаю, как мы смогли доехать до станции Ёртом, как я выдержал? Целый час не было возможности не только облокотиться, но и сменить затёкшую ногу. Это был самый трудный этап моего пути. На станции Ёртом вышли все, дальше мотриса не идёт.

   Кругом темно и прохладно. Станция Ёртом – это старый зелёный вагон. Одна половина вагона с телефоном -- дежурная по станции, другая – «зал» ожидания, без электричества. Зато здесь много дров для печки. А у станции навалены шпалы, стоят какие-то ж/д платформы.

   Народ разбился на две группы. Одна группа растворилась в темноте. Потом я узнал, что это ж/д рабочие. Я примкнул ко второй группе, болгарам, Конечно, из их разговора я ничего не понимал, но чувствовал, что нам по пути.

   Полчаса потолкались на путях, пока где-то вдали за тёмными деревьями замелькал огонек автобуса. Слава Богу! Маленький автобус ПАЗ-651 минут 15 спустя гостеприимно распахнул свою переднюю дверцу. Все с чемоданами, ружьями, сумками и рюкзаками втиснулись в автобус и захламили весь проход. Болгары приветствуют Ивана – болгарского шофёра, худощавого, невысокого, с тощим гоголевским носом и детским голосом. Без шапки с поднятым высоким меховым воротником длинного пальто он за рулём вообще казался без головы. А как он вёл автобус в кромешной темноте, набитый доверху багажом, не понимаю.

   Минут 15 ехали по кривой и ухабистой дороге. На улице мороз. В переднем стекле водителя только маленькая амбразура от стеклоочистителя, все стёкла в инее и снеге. Начинало светать и можно было разглядеть вплотную подступивший хвойный лес, болотистую местность, заваленную упавшими гниющими деревьями.  Сердце защемило.  Куда я еду? Два дня назад – Ленинград, а сейчас глушь, тайга.

                МЕХАНИК  МО-19

   Переезжаем небольшой мостик под арку, сколоченную из досок и выкрашенную в зелёный цвет с надписью «Благоево». Мимо построек и куч строительного мусора проезжаем и останавливаемся. Все выходят, а я спрашиваю шофёра, где  люди Мостоотряда  № 19 ?  Он застенчиво  улыбается  и  не понимает меня.

   Второй, третий болгарин также не понимают.  Туда  ли  я попал, куда должен?
Наконец, седой человек объясняет шофёру и тот ведёт меня к двухэтажному общежитию – бараку. Идём по коридору в последнюю дверь. Там все спят и среди спящих я не нахожу начальника участка Ю.Е. Климова. Болгарин уходит, а один из проснувшихся ведёт меня в другую комнату, где я встречаюсь с ним, с другом школьных лет Юрием Ефимовичем.

   Радостно пожимаем друг другу руки. Оказывается, он так меня встречает на станции, дрыхнет, а я еле нашёл его. Но главное, что я на месте. Чемоданы вносят в комнату. На часах 6 часов утра. Разговариваем, готовим место, кровать. Сегодня 18 октября, воскресенье, солнце ещё не взошло.

   Начинается моя новая жизнь на новом месте в посёлке Благоево. Это двухэтажные деревянные бараки с апартаментами (как называли комнаты болгары), комната и маленькая кухня с плитой. Все бараки отапливаются от котельной. Недалеко болгарский магазин, столовая, пекарня и прочие постройки. Всё для меня кажется необычным. Стараюсь запомнить все первые впечатления, крупные и мелкие, чтобы потом рассказать дома, или описать. Но это позже, а сейчас -- в кровать. Надо поспать с дороги, набраться сил.

   На следующий день надо было отметить  мой приезд, для чего мы пошли в болгарский магазин, где продавались болгарские товары, вина, водка «ракия», «мастика». Мы взяли мастику для пробы. Закуска у Ю.Е. была (он жил с женой). Хлебнули по полстакана и чуть не лишились глаз. Она-то  60 градусов.

   Я стал обживаться на новом месте. В комнате нас стало четверо:  прорабы Слава Лосев,  Евтинов,  мастер Кукушкин   и   я. В комнате у нас гуляет ветер, много щелей, которые мы конопатили чем попало. Иногда спали одевшись.

   Ю.Е. стал вводить меня в курс дела. У меня. механика, в подчинении были  автомашины, автокран,  трактора, дизель-молоты, сваебойный агрегат, электростанция, водители, стропальщики. Конечно, большую помощь мне оказывал мой Ю.Е. Для строительства моста на берегу были построены временные сооружения, теплушки, туалет на два очка (экология. Не знаю, пользовался ли кто-нибудь им) и прочее.

   Чтобы перебросить технику на другой берег, надо было нарастить лёд. Для этого днём и ночью помпы заливали водой часть реки, утолщая лёд. Когда посчитали, что лёд крепок,  послали по нему на другой берег трактор. За несколько метров до другого берега, видим, трактор проваливается под лёд! Тракторист еле успел выпрыгнуть из кабины, а трактор виднелся лишь частью крыши. Потом его вытащили.

   5-го декабря 1970 года, День Конституции СССР, праздник, в который многие рабочие и служащие Мостоотряда уехали в Ленинград, а я и несколько ребят остались в Благоево. Я уже  познакомился и с нашими работягами и с болгарскими. По соседству проживал парень, у которого был четырёхрядный баян. Иногда он давал мне повеселить ребят. Мне нравилось.

   Хочется описать  дружелюбие болгар к нам в то время.  Смотрел я в клубе кинофильм «Освобождение» 2-я серия. Опаздывал. Один другарь уступил мне полстула, чтобы легче было смотреть. Это был главный инженер Болгарского Леспромхоза Любомир Георгиев. Хороший дядя, русский язык понимает и говорит. Хотелось пригласить его в гости, да нечем, к сожаленью, было угостить и к тому же поздно (10 часов вечера, магазин далеко в посёлке Солнечное, километров 6).  А там наша продукция: вино солнцедар, питьевой спирт 98 градусов.

   Зато по соседству у Ю.Е. были гости: крановщик 16-титонного крана КрАЗ,  Данчо с семьей (себя он называл почему-то Юра), жена Земфира и сын Валера, пяти лет. Хорошие люди. Данчо безотказный в работе, изучает русский и неплохо говорит. Мы тоже учимся, как можем болгарскому языку от них.

   Как только я пришёл домой,  сразу же был приглашён к Ю.Е. и Диане Дмитриевне. Выпили (вернее допили), поговорили. Я пригласил всех к себе на «тур вальса», благо в нашей комнате находилась радиола «Иоланта». Потанцевали. Дети Ю.Е. и Данчо исполнили твист. Всем было очень весело. Болгар проводили до самого их дома. Детей не могли никак уложить спать. Среди ночи слышался детский визг и смех.

   Познакомился я с одним долговязым рыжим болгарином и с его женой. Он занимал какую-то техническую должность. До чего же он был ревнив к своей черноглазой красавице (как её звали, не помню), следил за её каждым шагом. Видимо, были основания.

   В среду 27 января 1971 года, придя на объект строительства моста через реку Вашка, я увидел машину МАЗ-509 с прицепом, гружёную досками.
   Оказалось, приехала комячка, женщина лет 45-ти, экспедитор, с болгарской машиной. Привезли доски для МО-19 из поселка Буткан, что в 70 километрах от Благоево. Меня посылают в Буткан с этой машиной за следующей партией досок. Доски  перегрузили на другую машину и в 14-00 мы втроем: комячка, водитель болгарин и я  отправились сначала в  Усогорск (Кослан),  что в 47 км на реке Мезень, но по пути,  а затем в Буткан. Там комячка и должна остаться.

   Меня радовала поездка, всё-таки с ночёвкой и в незнакомом месте. Правда, в Кослане (Усогорск рядом) к тому времени я уже побывал. Это большой одноэтажный (в основном) посёлок на заснеженном склоне берега, заселён комяками. Аэродром для двукрылых самолётов расположен прямо на льду, как в сказке.
   О поездке я сказал жене рыжего болгарина. Она сообщила, что тоже будет в Усогорске у своего отца, работавшего там и  мы сможем увидеться. Я обрадовался.

                ОЧЕРЕДНОЕ  ЧП

   Было градусов 15-18 в тот день. Яркое солнце,  снег, морозец и лес. В кабине машины было тепло и просторно. За нами было ещё и лежачее место для сменщика шофёра. Ехали, разговаривали по-болгарски и по-русски. Проехали километров 20 по узкой и неровной зимней дороге среди тайги. Железнодорожный переезд, если можно его так назвать, просто дорога пересекает железнодорожный путь под углом. Насыпь высокая, подъём градусов 20.

   Шофёр набирает скорость и с разгона пытается перевалить через рельсы на ту сторону. Машина заурчала, колёса ещё не успели коснуться рельса, забуксовала и медленно стала сползать назад в сторону глубокого снега. Я и моя соседка ухватились судорожно за ручки и в ожидании замерли. Шофёр в какое-то мгновение переключился на заднюю скорость, а потом затормозил. Машина замерла. Мы вышли из кабины осмотреться.

   Прицеп одним колесом в глубоком снегу, но достаточно надёжно. Доски (а их около 15 кубометров) на месте.   Водитель решает перескочить злополучное место без нас. Но ни со 2-го и ни с 3-го раза ему это не удаётся. Переезд неудобен, скользко, машина сползает в сторону и может увязнуть в снегу по самую кабину. На переезде уже скопилось несколько машин с разных сторон. Шофёры вышли, советуются, как быть.

   Наш шофёр в свитере без шапки берёт топор, я -- лопату и начинаем колоть лёд, делая ступеньки. Я раскопал насыпь, достал несколько лопат песку. Кто-то тащит ветки, старую фуфайку, всё, что можно, и укладываем под колёса. Решили, что ЗИЛы-131, которые сзади нас, проскочат около нас на ту сторону одним колесом по глубокому снегу и подадут нам трос. Так и сделали.

   Зацепили тросом наш МАЗ-509 с прицепом и по команде на полном газу дёрнули вперед. Машины двинулись. Наш МАЗ передними колесами заехал между рельсами. Порожний ЗИЛ на другой стороне изо всех сил тянет наш МАЗ, но сам стал пятиться назад, хотя колёса с жужжаньем вращаются вперёд, съезжает с дороги и на наших глазах медленно ложится на бок на телеграфный столб. У меня захватило дух. Такого ещё не приходилось видеть. Стоп. Всё замерло. Шофёр ЗИЛа вылез из машины, которая ещё немного и завалилась бы окончательно набок, или на крышу. Наш МАЗ каким-то чудом зацепился передним колесом за рельс, перекосился и затих. Прицеп и доски на месте.

   Снова стали копать, долбить лёд, подсыпать мёрзлый песок. Трос отцепили. Теперь надо ЗИЛ поднимать из канавы, потом и нас. Машин скопилось штук по 6 с разных сторон железной дороги. Пробка в тайге! Проехать нельзя, да и поезд должен идти, а на рельсах наш МАЗ с прицепом. Здесь и русские, и болгары, и коми, и молдаване (их леспромхоз недалеко отсюда). Час прошел, как мы  застряли.

   К нашему счастью всё закончилось минут через 20. Сначала одним ЗИЛом вытащили свалившийся ЗИЛ, а затем двумя  ЗИЛами  наш МАЗ. Поезд не появился, столб остался цел и невредим.  Мы сели в кабину и поехали дальше. Заметно стемнело, а мороз приударил. Навстречу стали попадаться самосвалы и с каждым надо было аккуратно разъезжаться, ибо дорога узка и скользка. Казалось, что всё страшное позади, а впереди Усогорск, ночевка в Буткане, или в Усогорске и отдых. Поехали дальше. Комячка пересела в какую-то другую машину, а мы остались с болгарином вдвоем.

   19 часов вечера, темно. Проехали мостик через какую-то речку, а въехать на берег в гору не можем.. ЗИЛ, сопровождавший нас, тянул, но не вытянул. Колёса вращались, выгребая снег, но машина только сползала в овраг в речку.  Прицеп с длинным дышлом погряз в обочине дороги в снегу. Попытки ни к чему не привели.
   Решили пригнать сюда трелёвочный трактор, благо они недалеко работают в лесу от Усогорского ЛПХ. Два водителя забрались в ЗИЛ и уехали за трактором. Я остался один, не волнуясь. Через какие-нибудь полчаса болгарин вернётся и мы с ним продолжим путь.

   В дорогу я им помахал рукой и стал ходить возле машины. Сумерки сгустились, кругом лес, дорога видна лишь до поворота. Сзади спуск к мостику через речку. Но зимой все замёрзло и окрепло.  Надоело ходить, забираюсь в кабину, успевшую уже остыть, так как мотор машины  выключен.

   Был у меня взят с собой апельсин и яблоко. Съел я их и стал ждать дальше.
Прошёл час, стало совсем темно. Лес шумит и ни одной машины. Вспомнились события фильма, в котором замерзали двое в машине. Становилось смешно. Мороз был не такой, как в кино, и со мной, конечно, подобного случиться не могло.  Да и болгарину я напомнил в дорогу:
   -- Меня не забудь здесь.

   Оставшись наедине с машиной, было заманчиво включить мотор и печку, чтобы стало теплей и уютней. Думаю, если что не так, выключу зажигание и всё будет нормально. Теперь-то я знаю, что меня подстерегало. А тогда…

   Поворачиваю ключ зажигания (он на месте), машина дёргается и начинает работать стартёр. Выключаю. Тихо. Теперь, думаю, надо нажать на газ и мотор будет равномерно работать. Затем можно будет включить печь. Так и делаю: стартёр, машина дёргается, педаль газа и машина дрожит. Отпускаю стартёр и газ. Мотор тарахтит, работает. Я доволен. Впервые в жизни я завёл машину. Это же так просто! Только почему машина так дёргается? У болгарина этого не было. Пытаюсь выключить зажигание поворотом ключа, но увы! Ключ не поворачивается. Начинаю искать какой-нибудь выключатель, чтобы остановить двигатель, и не нахожу.
   Выпрыгиваю из кабины и к своему удивлению вижу, что передние колёса вращаются, а машина с прицепом по миллиметру сползает в кювет. Было не смешно.

   Не помню, сколько времени я крутился возле машины, обегал её, залезал обратно в кабину. Мои усилия были напрасны. Очень не удобно перед шофёром опозориться. Я ведь механик мостоотряда, а машину не могу остановить.

   Но вот вдали на дороге засветились огни. Потом они остановились  и я был вынужден пойти им навстречу, чтобы узнать, кто там. Метрах в двухстах, оказывается дорога, пересекающая нашу. Стоит старый ЗИЛ-164 и в кабине сидит шофёр, молдаванин. Спрашивает меня, в чём дело. Объясняю ему, мол, засели в снегу. И начинаю врать: шофер-болгарин ушел за трактором полтора часа назад, оставил двигатель включенным, а машина сползает в кювет. Прошу его помочь избежать аварии. Еле убедил его помочь.

   Нехотя вылез молдаванин из кабины и мы пошли. Подошли к МАЗу, а он говорит, что эту машину тоже не знает, поворачивает назад.  Я его за рукав, куда ты?
   Залез он всё-таки в мою кабину. Минут 10 копается, а для меня эти минуты кажутся часами. Поглядываю в темноту. Как бы мой болгарин не вернулся не ко времени. Наконец мотор чихнул и заглох. Я благодарю молдаванина и мы  прощаемся. Даже лица его не разглядел. Залезаю в тёмную кабину. Чувство радости охватывает меня. Слава Богу! Всё обошлось. Теперь сидеть и спокойно ждать. Ложусь на койку для сменщика, зарываюсь в полушубок и дремлю.

   Разбудили меня голоса, выхожу. Вижу впереди несколько человек, машины с включёнными фарами. Сзади тоже машины. Я понимаю, что наш МАЗ не даёт возможности им проехать. Осматривают МАЗ и решают, что делать.
   По говору я понимаю, что среди них есть и коми и молдаване.  Лиц в темноте не разглядеть. Они решают, что мне надо немного сдать назад и все проедут. Я объясняю, что я не водитель, а без него трогать гружёную машину не позволю. Забираюсь снова в кабину на койку, а они внизу все торгуются.

   Затем кто-то из них залезает на МАЗ и начинает сбрасывать доски на землю. Другие  стелют  эти доски рядом. Я не запрещаю. Чёрт с ними. Пусть делают, что хотят, лишь бы меня не беспокоили. Машины урчат, светят фарами, люди копошатся с досками, а меня тянет в сон.

    Вдруг удар в бок и скрежет. Сон как рукой снимает. Смотрю в окно. Комяк задел нас своим передним крылом и здорово помял его. Наша машина, к счастью, не повреждена. Вручную выпрямили крыло и с трудом проехали.  За ними ещё несколько машин сзади и спереди проехали по моим доскам. Остался один такой же болгарский МАЗ с досками, что нагнал нас на этом месте от Благоево. Стали ждать вместе.

   Трактор с болгарином появился в 10 часов вечера. Встретились мы как друзья. Наш МАЗ зацепили тросом к трелёвочному трактору и стали понемногу тянуть  (и то не с первого раза) в гору. Вытянули. На ровной дороге мы уже поехали самостоятельно. Мне стало очень радостно. Познакомились с болгарином окончательно. Ещё бы!  Такой рейс, первый в его и моей жизни пережили вместе.
   Мы обменялись адресами и пригласили друг друга в гости. Он меня в Болгарию, я его в Ленинград. Зовут его Данчо Ташев. Пообещал приехать в Ленинград на собственной «Волге».

   Оставшийся путь проехали без приключений. Трактор бежал чуть сзади. А когда мы сбавляли ход, обгонял нас по кустам, ломая деревья, предлагая свои услуги. Но всё заканчивалось без его помощи. Не доезжая Усогорска, подождали тракториста, который оставил свой трактор на делянке в лесу, и поехали втроём в Усогорск. Данчо проводил меня до русской гостиницы (деревянный одноэтажный дом на 10 квартир).

   Простившись со своим новым другом, я пошел искать квартиру той комячки, что ехала с нами. Нашёл. Меня она встретила приветливо,  хотя было 12 часов ночи. Накормила и у себя оставила спать.
   На следующий день после обеда я должен встретиться с ней в конторе Усогорска. Зачем, думаю, мне ехать с ней утром сначала в Буткан? Она может получить эти доски сама, доставить их в Усогорск. Здесь их я приму и вместе с Данчо доставлю на нашу стройку. Значит, до обеда у меня будет свободное время, которое я потрачу по своему усмотрению. С этими мыслями я уснул.

   На следующий день получилось всё иначе. Правда, с девушкой-болгаркой я на улице встретился, поговорил и ни с чем вернулся. После обеда я ехал в Благоево без досок на болгарском рейсовом автобусе. Данчо я больше не встретил, но мы поклялись, что при встрече, да и без неё, всегда будем помнить нашу поездку 27 января 1971 года, познакомившую нас и сдружившую.

                ЕЩЁ  ЧП

   Не предполагал я, что через 20 дней 17 февраля придётся пережить, как говорится, ещё один уникальный случай.

   Было очень ясное утро.  Солнце и снег слепили глаза, хотя солнце появлялось всего часа на 2-3. Мороз небольшой, градусов 20. Я возвращался в Благоево пешком со склада ГСМ, что в двух километрах от посёлка. Выйдя из лесочка, где базировался склад, я вдыхал свежий воздух, настроение было хорошее. Дело было сделано. Да и не только от чувства выполненной работы. Раскинувшееся снежное поле перед глазами, жмурившимися от встречных лучей, облака дыма и пара вдали, застывшими над крышами домов, -- всё это заставляло не думать, отвлечься от невзгод, забот, неприятностей и несколько минут понаслаждаться прекрасным февральским утром. Пожить, как говорится, для себя.

   Прошел несколько сот метров к ж/д линии, вдоль которой шла дорога. Затем увидел наших мостовиков, работавших на разгрузке вагонов. Круглые сваи по 12 метров длиной и весом в 2,5 тонны краном разгружали из вагона на машину-лесовоз, наш старенький МАЗ-200 с прицепом. Работа велась, как часто бывало, без соблюдения техники безопасности.

   Я решил подождать, пока восьмую сваю уложат в два ряда в кузов, и ехать вместе с шофёром. Сваи уложили на деревянные подушки, чуть-чуть подклинили, чтобы сваи не раскатились, и крановщики со стропальщиками пошли в будку на перекур. Шофёр МАЗа Володя Кибисов,  круглолицый с чёрненькими точками-глазами,  как фары его МАЗа,  залезает в кабину. Рядом сажусь я, а справа наш бульдозерист Воронов.

   Володя заводит двигатель. Нужно чуть подняться на ж/д насыпь под углом, переехать рельсы, спуститься на другую сторону, а затем по дороге налево. Машина перегружена. В кузове и на прицепе по 10 тонн. Поэтому шофёр  трогается  потихоньку, плавно. МАЗ подёргивается и ползёт в гору на насыпь.

   Плавности и в помине нет. Машину тащит назад и в бок. Но вот передние колеса на рельсах. Взобрались. Хорошо, что не забуксовали. Теперь спуститься, а потом легче, по прямой.
   Вот передние колёса спускаются с насыпи, а колёса прицепа еще на рельсах. Машину вдруг сильно дёрнуло и послышался глухой удар. Володя притормозил и опять двинулся вперед. Ему приходилось не раз возить сваи, и всегда машина  с грузом неохотно слушалась шофёра. Водитель со стажем, опытный, знает, что делает. А мы с Вороновым, как пассажиры, сидим, глазеем в окно.

   Как только машина сползла с насыпи, стала сворачивать влево, колёса прицепа очутились на головках рельс. В этот момент послышался более сильный удар, затем второй. Машина замерла. Мою голову прижало к лобовому стеклу. Сначала я не понял, в чём дело. Страха не было. Было недоумение. Оглядываюсь и вижу Володю, прижатого к рулю. Благодаря своему животику, ему стало тесно. Мне на голову давила фанера от задней обшивки кабины. Я стал понимать, что произошло. А когда увидел бегущих к нам ребят, почувствовал страх.

   Кричу Воронову, чтобы открывал дверь, и вижу справа вдоль кабины сваю, вылезшую метров на 5 вперёд. Дверь перекосилась и не открывается. Слева шофёр с перепуганным лицом пытается открыть дверь и не может. Затем он опускает стекло и мы трое друг за другом вылезаем через окно на руки подоспевших товарищей.

   Картина ужасная. Весь пакет свай в 20 тонн под уклоном пополз по мёрзлым доскам на кабину, ударил, сломав деревянный щит между кабиной и кузовом, прогнул кабину. Крайняя свая прошла мимо кабины, сломав кузов, вылезла далеко вперед. Если бы сваи лежали острым концом к кабине, а не тупым, могло быть что? Шофёр знал, чем это кончается: сваи пробивают кабину и через лобовое стекло вылезают на капот машины.
   По побелевшим  лицам  присутствующих я понял, что могло быть значительно хуже.
Володя Кибисов сказал:
   -- Ну, сегодня будем пить бутылку. Смерть  пронеслась мимо. А вчера ещё телеграмму получил, что  отец умер.
   Мы так и согласились, что нам сегодня ещё здорово повезло.

   Бедный МАЗ покосился, из-под него что-то текло. Сваи, как из сломанного коробка спички, торчали в беспорядке в разные стороны. Постояв немного, я пошёл прежней дорогой к посёлку, а МАЗ на буксире доставили вечером к нашему бараку. Ремонтировали его дня два.
   А несколькими  днями позже мы всё-таки отметили тот «счастливый» день не одним стаканчиком вина. Стало как-то легче и увереннее жить на свете...

   Сегодня 12 марта 1971 года. Ровно 6 лет назад в этот день я защитил на «отлично» диплом об окончании института СЗЗПИ.  Вечером у родных будущей жены  мы тогда праздновали по этому поводу. А сейчас в тайге нахожусь почти 5 месяцев без знакомых, родных, привычной работы и дел. И всё  это почему-то в прошлом. Становится грустно по тому, что было, хорошее и плохое, чего здесь в Коми сейчас нет.

   Внизу на 1-м этаже подо мной какое-то веселье у ребят. Музыка до отказа, а мелодии нет. То ли грампластинка заедает и повторяет раз по 20 одно и то же, то ли адаптер прыгает по пластинке,  никто  внизу этого не замечает, когда коллектив пляшет под «облади-облада». Подремать после рабочего дня не получается  и тогда приходится брать в руки блокнот и ручку и записывать, что считаю интересным.

                ТРАВМА

   Вспоминаю  эпизод,  когда мне показалось, что  зря я сюда поехал. Было 25-е февраля, четверг. После работы, как всегда, я обегал общежитие со списком в руках на получение рукавиц и ещё чего-то. Не было времени даже, извините, в туалет сбегать. А до него метров 150 от дома. Как был легко одет, так и выскочил за угол, где и света нет. Сделав своё дело в деревянном холодном домике, бегу назад, чтобы не замёрзнуть. У самых дверей снег расчищен, чтобы дверь наружу открывалась, образовалась скользкая ступенька. Мои ноги в валенках поскользнулись и поехали вперёд. Помню, что шапка куда-то слетела. Тело на мгновение подлетело и я грохнулся затылком об лёд. Сильную боль почувствовал, когда заметил, что лежу на земле. Первой мыслью было:
   -- Не видал ли кто-нибудь?  Не удобно.

   Вскакиваю на ноги. Список в руке, но он испачкан. Поднимаю шапку и не могу идти. В  голове  ужасная боль  и головокружение. Кое-как, чтобы никто не заметил, поднимаюсь на второй этаж.  Кто-то попадается навстречу, но я не смотрю. Не могу поднять глаза. Еле дохожу до нашей комнаты, ложусь и чувствую, что мне плохо. Внутри тошнота и комната ходит, как в момент огромного опьянения. Еле шевеля языком, объясняю ребятам, что со мной произошло, но сразу всех убедить не получается. По-прежнему в комнате курят, звучит музыка и яркий свет в глаза.

   В эту ночь мне было очень тяжело. Я понял по признакам, что у меня сотрясение мозга. Стало жалко себя, дурака. Обычно в таких случаях говорят, мол, как глупо получилось. Из-за одного лишнего дурацкого шага остаться калекой или ненормальным здесь в Коми.  Вместо квартиры, ради которой я и поехал сюда на заработки, получу сумасшедший дом и т.д.

   На следующий день я только лежал в постели. Днём, правда, сходил к болгарскому хирургу. Он спросил, терял ли я сознание? Я отвечаю, что точно не знаю,  вроде бы нет. Он осмотрел меня с недоверчивой улыбкой и заключил, раз сознание не терял. сотрясения мозга нет. С этим я и удалился. Но чувствовал себя скверно. Подумал, а может я действительно терял сознание? Сам я не помню, а свидетелей не было. Так и осталось это неизвестным фактом.

   Вечером того же дня поехал автобусом в посёлок Солнечный, где есть фельдшер, обслуживающий и наш МО-19.  Женщина-фельдшер дала заключение, что у меня сотрясение мозга первой степени,  лёгкое. Даёт направление к хирургу в Кослан, что за 63 км от нас. Возвращаюсь поздно домой, опять разбитый, слабый. Чёрные мысли копошатся в голове. Ни с кем не делюсь ими, даже с Ю.Е.

   На третий день в субботу вызывают на телефонный разговор с Ленинградом. Не знаю, ехать или нет. Всё же собрав силы и волю, едем вечером с Ю.Е. на самосвале на почту в посёлок Солнечное. Там сидим в ожидании связи около одного часа.
   Наконец-то. На проводе Нина Петровна, жена старшего брата. Первым делом сообщает, что квартира есть, уже были там и осмотрели. Поздравляет с Наташей меня (не могу вспомнить кто  такая),  спрашивают обо всём.

   Я, как труп, отвечаю, что у меня всё в порядке, здоров. На улице минус 30 градусов. А с языка просятся слова о действительном моём самочувствии. Правильно сделал, что не поддался соблазну пожаловаться. Вся боль потом прошла. Надеялся, что последствий не будет. А ежели и обнаружатся, то это нам будет не подвластно.

   Пять дней я не работал. В понедельник поехал рано утром на болгарском автобусе в Кослан. Было минус 36 градусов. В автобусе одному болгарину растирали ноги, чуть не отморозил. С трудом добрался до места назначения.

   Сходил к хирургу, невропатологу, прописали делать уколы. А я думал, что положат в больничку, даже тапочки из дома захватил. Но никому не сказал о своих помыслах. Уж очень хотелось избавиться от работы хотя бы на несколько дней. До того мне последнее время всё осточертело на работе, а ещё один тип надоел, что хоть расчёт бери.

   Итак, вернулся поздно домой в скверном состоянии. Несколько раз тошнило. Ребята поверили мне, что действительно захандрил, и в комнате не курили. Вместо уколов съел три тюбика витаминов и почувствовал себя в норме. Слава Богу, что всё прошло, а то бы запомнил родную Коми навсегда.

                ДРУГАРИ

   Северная командировка подходила к концу. Я познакомился с некоторыми болгарами, например, Георгий (Гошо) Василев. Он работал в котельной. Приглашал меня в Болгарию, город Пасаржик.  Не пришлось побывать.

   Гошо как-то принёс ко мне свиную почку сварить на нашей плите. Варил он её часа два. Вонища  стояла до рвоты. Наконец стали пробовать. Я есть не смог, а он слопал. Его друг, тоже работавший в котельной, при знакомстве называл своё имя и добавлял «гинеколог». Было смешно.

   Ещё один болгарин Иван Йотов, симпатичный малый, почти обрусевший, хорошо говорит по-русски. Я даже позже знакомил его с одной моей приятельницей в Ленинграде. Не сошлись. С ним я даже позже  переписывался. Он после Коми устроился работать где-то на юге России.

   Мне говорили, что мужчины-болгары одни из самых красивых в мире мужчин. И это правда. Но на севере они все были одинаковы в своей униформе, даже женщины: суконная зелёная тёплая куртка с высоким воротником, такие же брюки, шапка и обувь. Красоту их можно было разглядеть летом, или когда разденутся.

   Я общался с другарями (так они называют друзей), старался учить их язык, наблюдал, как болгары приходят в столовую с большим кувшином вина «Гымза». Они его пили, как воду. И мы ходили к ним в      столовую. На первое суп яхния--разваренная чечевица с водичкой. Зато на второе – кусище мягкого мяса. И кисель.
   Все жили  в бараках, как наши. Но семейные болгары  жили в вагончиках со своим отоплением. Там теснее, но теплее и уютнее.

   Бывало, пригласят другари по какому-нибудь случаю Ю.Е., тут и я с ним. Соберутся человек 8-10. Греют водку «ракию» со специями в большом чайнике и ставят её на стол. А на столе тарелка с нарезанными кусочками брынзы и вокруг неё вилки. На дворе мороз, а водочка так и льётся внутрь, согревая душу.

   Однажды я с Ю.Е. был приглашён в вагончик на день рождения женщины, заслуженной электросварщицы республики Болгария. Набилось народу в вагончик до упора. Кто-то сидел у другого на коленях. Это ее муж наприглашал гостей. На столе что-то было, не помню.
   Когда мы, русские, стали искать глазами именинницу, что бы произнести поздравления, муж показал нам на дверь. Там за спинами мужиков стояла маленькая кругленькая женщина и скромно улыбалась. Её день рождения, а она в дверях на кухне. Сказали, такой порядок у них: мужики за столом, жёны на кухне.

   Как-то по весне приехало начальство на проверку и несколько сменщиков. Среди них был старичок механик Кутузов, поселившийся в нашей комнате. Евтинова уже не было. А я познакомился с  дочкой одной болгарской семьи. Она приехала погостить к отцу и матери. Я пригласил её в нашу комнату поближе познакомиться. Не помню её имя, но она была очень красива и заканчивала институт, а её младшая сестра Здравка училась в Мухинском промышленно-художественном училище в Ленинграде, которое закончил когда-то мой друг Боря Рядуев.

   У меня на столе стояла бутылка портвейна и что-то «на зуб». Мы разговорились и тут с койки встаёт вчера поддавший Кутузов, садится напротив девушки, подпирает ладонью свою улыбающуюся морду, долго  смотрит девушке в глаза и говорит:
   -- Ваши голубые глаза, как озёра. Я боюсь в них утонуть.

   Я, скромный парень, готов был сгореть со стыда за него. Он всё испортил и встречу, и настроение. Потом я проводил гостью до её вагончика, попрощался, даже не поцеловав, и больше мы не виделись. Она уехала.

   Но в Мухинском училище я всё-таки побывал после возвращения из Коми, встретился со Зравкой (она была моложе, но менее симпатичной, чем её сестра).  Больше  я с ними не виделся...

   Зима проходила, стройка моста проходила по графику. Забивали сваи, ставили опалубку, заливали бетоном, возводили опоры моста. Народу прибавилось, техники тоже. Стали брать на временную работу даже местных, иногда не чистых на руку.

   Апрель месяц, стало теплее, собираемся в Ленинград. Кого-то заменят, а кто-то погостит дома и опять сюда. У меня свербит в одном месте. Квартира, как она там без меня, без мебели, без посуды. Мной был выплачен начальный взнос в кооператив 1400 рублей. Остальные 1600 рублей надо было выплачивать в течении нескольких лет.

   Ехали поездом, гурьбой. Было весело. Напротив меня сидела русская девушка, с которой мы разговорились, а на станции зашли в заполненный жаждущими мужиками буфет, выпили вина и пошли прогуляться в тёмную ночь. До отъезда оставалось время. Вино подействовало на обоих. Я её обнял и поцеловал. Она не сопротивлялась. Я удивился,  почему я не смог поцеловать красивую молодую болгарку в Благоево? Да, видимо, врождённая стеснительность давала знать.

                НОВОСЕЛЬЕ

   В мае приехал я к себе в однокомнатную квартиру общей площадью 30 кв. м.  с  балконом, второй этаж. Кухня на север, комната на юг.  Вижу записку, а в ней:
   -- Подмели, вытерли пыль, перекусили, подмылись. Ждём тебя.  Женя, Люся.

   Это Женя  Крохина приходила с Люсей, женой среднего брата Юры, и написали такое послание. Разве мог я возвращаться после этого на север?
   Сообщаю Ю.Е. о своём намерении взять расчёт.  А он мне:
   -- Олежка, самое трудное время прошло. Теперь будет гораздо спокойнее. Оставайся, заработай, хотя бы на мебель.

   Каждый раз при встрече он мне об этом напоминает. Знаю, что сделал глупость, но сердцу не прикажешь. Устроился я на прежнюю инженерную работу, как и раньше. Платил алименты, отдавал  долги, выплачивал взнос за квартиру  и понемногу налаживал свой быт. Справился. Но хорошая и интересная память о Севере, о болгарах осталась.

   Работая на Севере я регулярно платил алименты на дочь, отдавал долги, у кого занимал на первый взнос, платил за квартиру. Вернул все долги. Стал обживать свою кооперативную квартиру, о которой мечтал: Гражданский  пр., дом 104, корпус 4, кв. № 4, второй этаж с балконом. Эту квартиру мы с братом Юрой вытащили по жребию на собрании кооператива и очень обрадовались судьбе, что подфартило: комната с балконом на юг, кухня на север, всего 30 кв. м.

   Правда, добираться до дома первое время приходилось по колено в грязи. Раз я ботинок потерял в грязи у дома, еле вытащил. Лежали деревянные мостки за Муринским ручьём, но не до дома. Уличным освещением был прожектор на крыше дома № 105 напротив. Транспорт тогда за ручей не ходил, но это не мешало нам и мне быть счастливыми.

   В доме жили работники КБЭТ и их семьи. Я быстро познакомился с соседями, и  мы начали ходить друг другу в гости. Ко мне стали приезжать родные,  друзья брата Юры: Валерий Иванович Крохин, Гурген Ваганович Маркарьянц, у которого был «Запорожец»,  и мы компанией ездили на озёра отдыхать в рабочее время.

   Мы с братом Юрой, работая вместе, взяли путёвки в Дивноморское (южней Геленджика) и ещё раз побывали на Юге. Заимели друзей из Колпино, с которыми ездили в Ленинграде на Медное озеро. Я же был у друзей в Колпино.
   Жить было можно, но зарплаты в КБЭТ не хватало на алименты и на покупку мебели.  Стал искать новую работу более оплачиваемую.

   Начальником ОНТИ в КБЭТ работал Жолковский, который ушёл на ЛФЗ (Ленинградский ферритовый завод)  Главным технологом. Он-то меня и взял начальником технического бюро в цех №11, выпускавший готовые ферритовые приборы СВЧ, которые мне пришлось досконально изучить. Каждую неделю ИТР-цы получали нелегально литр спирта, хорошее подспорье одинокому мужчине. 
 
   Начальница ОТК нашего цеха Инга Гарибьян свела меня с контролёршей Катей Грековой, мамой-одиночкой, жившей в Рахье,  и мы встречались с ней  какое-то время. (Сейчас я думаю, что эти женщины во мне нашли? И понял – жилплощадь!)
 
   Катя, или Катечка, большеглазая с веснушками и белёсыми ресницами так штукатурилась, что и не заметишь её недостатков. Но однажды, выйдя из ванной, я её не узнал без макияжа. И она мне рассказала, как она избавлялась от веснушек.

   Одна бабка в Рахье, где она жила,объяснила ей, что надо встать очень рано, не одеваясь, выйти в высокую траву и побегать босиком по росе.  Но из избы выходить надо на четвереньках задом наперёд. Веснушки, мол, пройдут и станешь красивой. Так Катя и сделала.

   Ни свет, ни заря выползает она из дома в нижней рубашке, босиком, задом наперёд. А отец уже в сарае что-то мастерил, оглянулся. Первыми его словами были:
   -- Это что за чучело, ё… твою мать!
   Всё сорвалось. Так и не удалось Кате избавиться от веснушек. Зато вышла, как говорили, замуж ещё раз и стала Гвоздевой…

   Не могу себе простить случай, когда обидел свою маму. Мы, дети, осознаём это, когда становимся старше, мудрее.
   А дело было так. Родители очень радовались моей квартире. Им в своей жизни не пришлось пожить без соседей. И мама мечтала немножко пожить с папой в моей. И   как-то вечером мама приехала из Ломоносова ко мне без предупреждения (телефонов у нас не было), а у меня была в гостях женщина.

   Открыв дверь, я был ошарашен случившимся. Ума хватило лишь на то, чтобы объяснить ей, что я не один, и отправить маму обратно. Она не показала виду и ушла. Наверно, она поехала к Юре. Он жил в Ленинграде.  Такие мы, дети!

                ВТОРАЯ ЖЕНИТЬБА

   В моё техбюро из БТД (бюро технической документации) поступали чертежи, которые я принимал и расписывался за них. В БДТ работали хорошие красивые девчонки. Одна из них приглянулась мне. Это была Ирина Александровна Васильева (Васильевых хоть пруд пруди), мама-одиночка, но я этого пока не знал. Я её на лестнице поцеловал в щёчку и с этого начались наши встречи.

   На 7-е ноября 1975 года у меня в холостяцкой квартире собрались четверо: я, Ирина, Слава Шереметов, мой технолог, и девица из нашего цеха, высокая миловидная  разведённая девушка.
   У Ирины хорошо поставлен голос. Она спела романс «Хризантемы в саду», а я подыгрывал на баяне. Я был сражён наповал и решил жениться, хотя она сначала слегка поломалась.  Повеселившись, я  проводил Ирину домой, а мы втроём ещё долго не расходились. Я познакомился с семьёй Ирины, её братьями, родителями. Мне у неё всё нравилось, даже сын Дима, которому было 4 года. Я еле уговорил Ирину жениться, съехаться. Мы  стали жить с ней и Димой в её трапециевидной комнате на ул. Руднева с противной рыжей соседкой, а мою квартиру мы сдавали молодой семье.

   Ирина была   в положении и 14 января 1976 года (я уже работал старшим инженером в НИИ «Вектор» на Кантемировской улице) в обеденный перерыв мы с Ириной пришли в Выборгский ЗАГС записываться. Свидетелей не было.
   Ирину спросили, на чьей фамилии желаете остаться. На своей, сказала Ирина. У нас у обоих уже были фамилии Васильевы.
   В выходной день  родители мои и Ирины приехали к нам. Мы посидели за столом и это событие стало нашей свадьбой.

   На работе я получил долгожданную путёвку в желудочный санаторий Ессентуки на февраль 1976 года (см. «Ессентуки»). Ирина была против моей поездки, т.к. была беременна, но всё же согласилась.

   Летом того же года мы с беременной Ириной и Димой отдыхали в Порхове у родных тёщи Лидии Михайловны. Мне там понравилось их гостеприимство и родственники. много фотографировались.
   В авгусе.1976 родилась Наташа. Позже я спрашивал Наташу, помнишь ли ты, как мы отдыхали в Порхове. Она отвечала, что помнит, хотя находилась тогда в животе у матери.

   Ирина искала и нашла подходящий обмен,  и мы  переехали  в дом № 22, корпус 1 кв. 450 на пр. Культуры. В каких только домах потом на пр. Культуры мы не жили, обмениваясь квартирами.
   Помню 16.01.1977 г. в воскресенье пришла телеграмма из Ломоносова, что папа умер. В тот же день я помчался туда.
   Еду в метро, а слёзы наворачиваются на глазах и сами по себе появляются скорбные стихи:

   Он выбрал почему-то воскресенье,
   День солнечный, морозный и сухой.
   Для всех, кто жив, день отдыха, веселья,
   А он отправился в далёкий мир иной.
      Ни слова не сказав нам на прощанье,
      Собрался тихо, всё оставив тут.
      Ушёл к родным умершим на свиданье,
      Куда и нас чуть позже позовут.
   И вот его средь нас уже не стало.
   Ушёл последним из своих друзей,
   Но в нас он будет жить и внуках малых,
   На фотографиях и в памяти людей.
     Он выбрал почему-то воскресенье,
     День солнечный, морозный и сухой.
     Для тех, кто жив, день отдыха, веселья,
     А он отправился в далёкий мир иной.

   В понедельник в Ломоносов приехали Юра и Виктор. Стали кумекать, что кому делать. Мама рассказала, что случилось. В субботу 15-го у них гостил Игорь, сын Юры. Всё было, как обычно. Папа сидел и пил чай. Вдруг она заметила, что папа сползает со стула на пол навзничь. Подбежала, а он закрыл глаза, молчит и храпит. Мама позвала соседей. Все вместе стали шевелить, по щекам похлопывать. Через какое-то время он очнулся, оглядывается и говорит:
   -- Зачем вы меня разбудили? Мне было так хорошо.

   Игорь уехал, а в воскресенье 16-го всё повторилось. Спасти его не смогли.
   Я пошёл на  завод СРЗ в свой бывший цех. Там ещё работали мои знакомые. Спасибо им, изготовили стандартный железный памятник, покрасили. В среду 19-го в морозный день отца похоронили на Иликовском кладбище. Там я прочитал свои скорбные стихи, которые позже выгравировали на полированной титановой доске, сделанной на НПО «Вектор» и укрепили вместе с фотографией на памятнике.
   Ещё до смерти отец просил, чтобы цветы на его могиле не очень много поливали, а то ему на лицо нальёте. Шутил.

   Весной 1977 года я, Ирина и маленькая Наташа приехали в Ломоносов к маме и я купил магнитофон «Воронеж-494». Всех записывал на плёнку, особенно Наташин лепет.
   Первый проблеск к стихотворству у меня проявился в 1963 году. А с 1974 года моим постоянным вдохновителем стал Боря Рядуев, родные и друзья  (см. самиздат «Избранное», 2008г, «Раздумье», 2010 г.).

   После смерти отца, мы съехались с мамой в 3-хкомнатную квартиру в доме № 26 по пр. Культуры с балконом на три окна.
   Маме с Ириной стало жить неуютно, и мы разъехались. Нас четверо плюс овдовевшая тёща  въехали в «трёшку» в дом № 22 по ул. Пельше, а мама в комнату на Учительской улице.

                ЯЛТА

   В те годы я у меня проявлялась гипотония и часто  случалось   головокружение. В 1991 г. Ирина получила путёвку в санаторий в Ялту и не смотря, что мы с ней уже были в разводе, взяла меня, видимо из жалости, с собой дикарём. Это было моё второе посещение Ялты.

   Помню, спускаясь ночью с шоссе под гору к санаторию, я держался за Ирину, боясь упасть от головокружения. Там меня медсёстры осмотрели, пристроили на жильё, подлечили. С Ириной мы там были друзьями,  ходили  на процедуры, на пляж. Я приходил к ней в номер гостиницы, где она жила с женщинами. Было дружно.

   Были мы и в гостях у Полины, у которой я со Славкой Буйко гостил в 1961 году (тогда у Полины ещё не было этой квартиры). Там же на бульваре встретили Аркадия Васильевича Кокорева, отдыхавшего в Ялте.  Он любил Ялту и часто приезжал туда один к сестре жены.

   Он, наглаженный, начищенный шёл по вечернему бульвару к набережной, никого не замечая. А тут мы. Он обрадовался и пригласил нас в квартиру Полины, куда мы на следующий день приехали. Посидели…

   Последние 1993-94 годы  я работал ведущим инженером в СТГ (спец. тех. группа) НИИ «Вектор». У нас на пятерых была небольшая комната с шифровальным замком.

   Коллектив был хорошим и весёлым: Начальник – Савельев Виталий Александрович, 1941 г.р.; инженеры: подполковник ГРУ Иванов Александр Иванович, 1919 г.р.; переводчицы Россинская Галина Геннадьевна, 1936 г.р.; Кочура Галина Аршаковна, 1941 г.р., и я.

   Иванов, много знающий, спокойный, интеллигентный, симпатичный  мужчина. Это он пригласил меня работать к ним в группу. У него на столе лежала записка, где по-английски было написано: «не спеши, не надрывайся, не нервничай», чему он и следовал всю жизнь.

   Но центром внимания не только у нас, но и в институте была Аршаковна (все её так называли), полу-хохлушка, полу-армянка. Знала несколько иностранных языков, легко осваивала новые. Посвящала всем стихи, рассказывала множество  анекдотов. Хороший «парень».

   Галина Геннадьевна, красивая, в теле «вековуха», медлительная, слегка манерная от природы, летом приходила искусанная  на садовом участке комарами. Никто не догадывался, что у неё давно роман с вдовцом татарином Равилем Александровичем из параллельного сектора, находящемся в главном здании «Вектора»  на ул. Академика Павлова.

   Виталий приезжает как-то из главного здания и говорит нам шёпотом:
   -- А Равиль-то ест из баночки то же самое, что и Геннадьевна.
   Посмотрели на Геннадьевну, ковырявшую ложкой в стеклянной баночке своё домашнее приготовление, и поняли – факт! Вместе питаются.
   Призналась-таки мадам, что роман у них уже давно, с чем мы её и поздравили.

   За время работы на «Векторе» мне посчастливилось побывать в командировках в г. Верхняя Пышма на Урале, в Киеве, Ростове-на-Дону, Харькове, Новосибирске, Москве. Остались неизгладимые впечатления от этих командировок.

   В 1991 году в сентябре я съездил по путёвке в Трускавец. Впечатления хорошего у меня не осталось, лишь фотографии.

   На «Векторе» я подавал много рационализаторских предложений, несколько изобретений, печатался в журнале «Техника средств связи» и др., стал заместителем председателя ВОИР НПО «Вектор». Получал хоть мизерные, но вознаграждения к скудному заработку.

   После 1991 года зарплату перестали платить. Надо было каждому в отдельности подавать иск в суд на «Вектор», чтобы выплатили зарплату.   А в это время наш директор и иже с ним отдыхали за границей.

   На «Векторе» я вступил в кооператив второй раз, вносил паевые. Кооператив развалился и я свои миллионы (потом они превратятся в тысячи) так и не вернул. Там же у меня был куплен за 100 рублей огород за Парголово в Серебряном ручье. Посадил я там картошку, ничего не собрал,  бросил это дело. Огород затерялся.

   С Ириной мы разъехались. Я -- в комнату в 3-хкомнатной квартире с противной соседкой на ул. Кустодиева, Ирина с Димой, Наташей и тёщей вчетвером -- в 3-хкомнатную «распашонку» на пр. Науки.

                РУКОВОДИТЕЛЬ

   Безденежье заставило меня просить друга Игоря Градусова, работавшего уже Северо-западным транспортным прокурором, найти мне работу. Но в феврале 1994 года Игорь неожиданно умирает в Москве. Я обратился к знакомому Игоря Вячеславу Ивановичу Крылову, Главе Кировского района СПб, который взял меня директором муниципального учреждения «Управление Дома Совета» Кировского района осенью1994 года.

   Я стал хозяйственником, начальником над сантехниками, электриками, плотниками, шофёрами, дворниками, уборщицами и ИТР. Всего человек 100. Работа была новая, но я многое познал и многому научился, хотя мне и попадало от Крылова. Надо было обслуживать здание администрации пр. Стачек, 18, ЗАГС на пр. Стачек, 45 и Нарсуд по ул. Говорова, 38. Я до сих пор благодарен Вячеславу Ивановичу (1944-2015) за его доверие ко мне.

   Моё здоровье, вернее нездоровье, заставило меня пройти мед. комиссию и получить справку инвалида 3-й группы по общему заболеванию.
   Работа в УДС оплачивалась неплохо. Стал копить деньги на квартиру.

   Маме пришлось пожить и с моей семьёй и с Юриной и одной. Годы давали себя знать. Несколько раз мы с Юрой отправляли её в больницу. Оттуда её выписывали домой к Юре. Последний раз её поместили в больницу на ул. Вавиловых, где врачи определили у неё ущемление пупковой грыжи. Сделали операцию. Реанимация. Мы дежурили по очереди.

   Она стонала от боли. Руки были привязаны бинтами к койке, из живота трубка. Она еле шевелила губами. Наркоз ещё действовал.
   Через два дня в мою очередь дежурить утром её койка оказалась пустой. Соседки сказали, что ночью она тяжело дышала и после глубокого вдоха затихла 04.04.1997г.
После крематория мы подхоронили её к отцу на Иликовском кладбище в Ломоносове.

   В 2003-м году В.И. Крылова увольняют. Назначают нового Главу Кировской администрации Ярмина, не долго продержавшемуся в этой должности. Тогда я сочинил несколько строк по этому случаю (см. Последняя четверть, 2015 г. Перемены). Орлов Гурий Гурьевич, начальник административного отдела, побоялся их напечатать.

   В 2004 году в УДС начинается пертурбация, и мне пришлось в августе  уволиться.
   Какое-то время я пробовал работать в Союзе предпринимателей СПб у Романа Константиновича Пастухова. Там одна из сотрудниц пригласила меня с Леной в церковь  на выставку художника Незнанского в Невскую лавру  (возможно , путаю его фамилию)  после просмотра его картин на библейские темы у меня возникли  4  строки:

      Жизнь бездуховна и убога.
      И больше горя, больше драм,
      Когда мы забываем  Бога,
      Не посещаем Божий Храм.

   Я оставил записку с четверостишьем у предстоятеля церкви…

   Затем я  устроился по рекомендации начальника отдела здравоохранения Строкова Владимира Петровича замом главного врача по хозяйственной части в Психоневрологический диспансер № 10 на Матвеевом пер., дом 3. Это было в январе.2005 года. Я освоился.

   Но к середине 2007 года отношения с Главным врачом Тадтаевым Виталием Александровичем у меня стали резко ухудшаться. Он стал меня загружать несвойственной для хозяйственника работой и я ушёл. Стал искать новую работу.

   В апреле 2007 года Лариса сообщила, что папа (Виктор, мой старший брат)   очень плох,  и я с Людмилой Алексеевной поехал в Кронштадт. Виктора мы увидели очень плохим, вызвали врача. Врач замерила давление, а оно почти на нуле. Она рекомендовал срочно отправлять его в больницу. Виктор уже плохо говорил, но в больницу ехать не хотел, как чувствовал. А нам всем завтра надо быть на работе. Некому с Витей побыть. Против его воли отправили в больницу в реанимацию к тому же врачу, который «закрыл глаза» и Нине Петровне, матери Ларисы. Лариса его узнала. Тот нас успокоил.  А на утро 15.04.2007 г. и Виктора не стало. Похоронили его на Кронштадтском кладбище.

   Я продолжал искать работу и, наконец, нашёл.  Случайно зашёл в Дом спорта, пр. Космонавтов, 47, но приглашения не получил, продолжал искать.
   Вдруг неожиданно мне позвонил директор Дома спорта (ЦФК) Сергей Михайлович Хаустов (1944-2015) и  предложил работу сначала инженером на побегушках, а затем энергетиком. Я согласился.

   Большое хозяйство, три здания, не считая подсобные помещения, ледовый и футбольные поля, сауна, гараж. Всё было хорошо и недалеко ходить, пока власть в ЦФК не сменилась. Пришли отставники. Хаустов и многие другие ушли, я пытался задержаться. Но мне в начальники назначили татарина Рафикова Руслана Нуруллаевича, бывшего военного, который пытался меня и других муштровать. 03.05.2011 я сунул ему заявление об уходе и почувствовал себя свободным пенсионером. Благодать!

                НА ПЕНСИИ

   К этому времени осенью 2006 года мой дом построили с недоделками, но  это не помешало мне возрадоваться второй раз в жизни отдельному жилью.
   Кто только не побывал у меня на новоселье и на днях рождения. И родственники и друзья. Жаль, что не было среди них моих закадычных друзей ушедших из жизни Бори Рядуева и Игоря Градусова…

   Теперь можно было позаботиться и о себе, что мы с Юрой Климовым и сделали. В декабре 2010 года мы побывали по путёвкам в Египте в Хургаде, купались, загорали   (см.  « Египет. Хургада»). Летом 2012 года мы были в Юриной родовой деревне Лапино (см. «В дер. Лапино»).

   Первый раз я там был ещё студентом, когда были живы Юрины родители  Ефим Михайлович и Татьяна Александровна Климовы.
   Осенью 2012 года Юра уговорил меня на тур в Тунис (см. «Тунис. Сус»). И наконец, думаю, в последний раз, в октябре 2013 года нас загнало в Турцию  (см. «Турция. Кемер»).

   Все наши вояжи я заснимал видеокамерой «Панасоник». Смотри – не хочу.
   В моём доме меня выбрали заместителем Председателя нашего ТСЖ, где я в меру своих сил трудился  на добровольных началах до середины 2015 года.

   Вернувшись из Турции, я решил заняться своим здоровьем. Прошёл кучу врачей, анализов, процедур и прочего. Здоровья во мне оказалось мало, надо лечиться. Тут и желудок, печень, лёгкие, сердце, ноги, предстательная,  поджелудочная железы, глаза, и т.п.  Лучше бы не знать всего этого.

В 2013 году умирает второй  брат Юра (см. «Больница. Юра»). Из братьев Васильевых я  остался за старшего.
   Конец 2013-го и 2014 год для меня стали трудными. Перенёс две операции на правой ступне в разных больницах. С марта по июль 2014-го велели ходить на костылях (см. «Операции»). Я безвылазно сидел дома, пил лекарства, ходил по квартире на костылях, сидел за компьютером.

   Пришло приглашение из Центра Фёдорова на 14.07.2014 на предварительное обследование для бесплатной операции катаракты правого глаза. Но принести надо штук 10 анализов и разрешений от разных врачей (вплоть до стоматолога), действие которых не более  10 дней до назначенной операции. Если не можете, принесите справку от лечащего врача, что Вы нетранспортабельны.

   Конечно, на костылях я не смогу пройти всех врачей до июля. Я позвонил в Центр, прочитал текст этой справки из поликлиники и меня назначили на 15.01.2014 года. А без справки надо было бы оперироваться за свои деньги, как брат Юрий за 40 тыс. руб.

   Компьютер, подаренный дочкой, помогает мне коротать время, записывать впечатления, сочинять в меру своих способностей. В 2015 году с натяжкой и «напругой» напечатал книжечку «Последняя четверть, 2015 г.»,  50 экземпляров. Часть их подарил.

                О ДРУЗЬЯХ

   Есть друзья постоянные и случайные (временные) люди в жизни каждого человека. Мама, папа, дети, братья, сёстры и им подобные – это постоянные люди. Жёны, мужья – случайные (временные люди). К постоянным я отнёс бы и друзей. Не тех, что были в детстве, юности, а те, с которыми дружишь всю жизнь, доверяешь им, как себе, помогаешь и получаешь эту помощь бескорыстно от них. Без них не было бы той биографии и событий, которая описана выше.

  В моей жизни это КЛИМОВ Юрий Ефимович, РЯДУЕВ Борис Михайлович и ГРАДУСОВ Игорь Владимирович, конечно и их семьи.

   Юра Климов с 9-го класса стал мне другом. О нём описано выше. После армии Юра несколько дней жил у нас в Ломоносове, готовясь и сдавая экзамены в железнодорожный техникум. Я, как мог, помогал Юре подготовиться в техникум. Кстати, я помог и брату Юре поступить в техникум, сдавая письменную математику за него. Чуть не подпух, но пронесло. Его жене Людмиле Алексеевне – в финансово-кредитный техникум, передавая шпаргалки в класс. Ещё в Кронштадте ко мне обращался сосед помочь с математикой. Друг брата Юры Женька Семёнов брал меня в Ленинград, когда поступал в музыкальное училище.  Математика – мой любимый предмет.

   О Ю.Е. Надо же ему всю жизнь посвятить строительству мостов! После Мостоотряда № 19 Ю.Е. пошёл в «гору». Стал начальником МО, а затем замом начальника Управления в Сибири, в Нижне-Вартовске. Это время мы не встречались, пока он не вернулся в родную Гатчину. С этих пор мы опять встречаемся,   ездим отдыхать и бываем друг у друга в гостях.

   В 2005 году исполнялось 50 лет со дня окончания нами 10 классов  школы № 422 в Кронштадте. Мы были первым выпуском этой школы. Я созвонился со школой и нас пригласили на торжество в феврале 2006 г.

   Из Питера были только я и Юра, кронштадтских – Володя Захаров  и Толя Уляхин.
   Утром мы с Юрой приехали на автобусе в Кронштадт, вышли у Гостиного двора и ищем глазами Уляхина и Захарова. Время идёт, никого не видим, не признаём. Правда, много лет прошло. Видим у магазина двоих бородатых и сгорбленных мужика, но явно не наши. Решили подойти и спросить. Оказывается, это они, наши.

   Перед школой решили зайти в закусочную согреть душу. Выпили, поели, поговорили и пошли. В школе встречают нас старшеклассницы, регистрируют, показывают куда идти. Смотрят на нас, как на динозавров (со слов Ю.Е.), ибо у них даже учителей таких старых нет.  Кроме нашего класса были и позже нас окончившие выпускники. Там были и мужики и женщины.

   Показали нам концерт. Мы на сцене что-то говорили, принявшие до того на грудь. Затем директорша пригласила нас «откушать» в столовую. (При нас здание школы было гораздо меньше. Помещения столовой не было.)  Нас неплохо угощали, да и у нас было кое-что с собой. Учительницы, годные нам в дочки, раскраснелись, развеселились.  Мы уже  стали и за ними ухаживать, знакомиться поближе. Но дальше этого дело не дошло. Разошлись с приятными воспоминаниями.

   С Юрой мы, будучи на пенсии, слетали в Африку, Турцию, не считая его родовое гнездо – дер. Лапино.
   Приятно и полезно иметь друга в старости. Понимаешь его с полуслова, с полувзгляда и шутки понятны…

   Намедни я дома размораживал большой  холодильник и всё содержимое перекладывал в другой малый холодильник, как вдруг нечаянно   уронил десяток яиц на пол. Большая часть их разбираясь. Я смотрел на пол и не знал, что же делать?
   Звоню  знакомым, другу, что делать. Яйца  же не собрать уже. Юрий Ефимович по этому поводу отвечает:
   -- Возьми кусочек хлеба, поставь рядом бутылочку, ляг на пол, макай хлебцем в яйца и закусывай.
   Лучшего  смешного ответа  я  и  не  мог от него услышать!

   И ещё.  23.08.15  я  еду  в    электричке    в Гатчину к Юре в гости. Он  встречает меня  у платформы и рассказывает: 
   -- Стою   у   касс,   жду   тебя.   Подходит мужчина   с   сумкой   на   колёсах.  К сумке привязана   за  поводок   маленькая   чёрная собачка – кобелёк.   Проходит  мимо молодуха тоже с маленькой рыжей собачкой на поводке.             
   Мужик купил билет, а его пёсик уставился на рыжуху и ни с места. Мужик его тянет за поводок и говорит:   
   -- Да, плюнь  ты на неё.
   Я чуть не упал от смеха.  Представил, как пёсик должен плюнуть на рыжуху и уйти.
 
   Рядуев Б.М. Мы с Ю.Е. заканчивали 10-й класс 422-й школы, а Боря  учился в 9-м. Мы ещё не знали друг друга, а он почему-то нас знал. Я с Борей оказался в 1956 году в одной бригаде электромонтажников 10-го цеха Кронштадтского Морского завода. Цех № 10 находился в Деловом дворе, а наш участок в квадрате завода. Начальником цеха был капитан 2-го ранга Рябинин. К слову, в те годы все начальники цехов Морского завода были морские офицеры запаса.

   С Борисом я потерял связь, когда в 1958 году перешёл в СРЗ-28 в Ломоносове. Будучи студентом последних курсов, мы встретились с Борей у СЗЗПИ у Кировского моста  году в 1965-м. Он был уже женат на Нелли Михайловне Парыбиной. Я ещё гулял. Он пригласил меня в гости с Леной Кобак, с которой я дружил,  к тёще, где они жили у зоопарка. С тех пор мы с Борей и его семьёй были – не разлей вода.

   Боря учился в Мухинском  высшем художественно-промышленном училище. Любил рисовать, ходил на природу, путешествовал. К путешествиям с рюкзаком и палаткой он приучил и меня. Подарил мне рюкзак, штормовку, удочку, только бы я увлёкся походами. Оставляя жён дома, мы побывали с ним в Пскове на реке Великой, в Новгороде в Юрьевом монастыре, на реке Волхов и других местах.

   Часто мы с женой бывали у Бори с Нелей в Посёлке на Оредеже. Боря после походов всегда оставлял эскизы и наброски о тех местах, а я фотографировал. В 1963-м году я состряпал небольшое стихотворение на его день рождения. И с тех пор понеслось, поехало. Почти каждый его день рождения, его жены и других знакомых я пробовал поздравлять стихами  (конечно, наивными, но смешными, для развлечения. Но первой «жертвой» стихов был Боря).

   Отец Нелли -- Михаил Павлович с внуком Максимом  в Посёлке на даче каждый вечер обходил двор и всё закрывал, подбирал, что было  забыто. Этому учил внука. И я того же придерживаюсь.
   Интересно, что родители Нелли позже стали жить на улице Руднева в доме, в котором жила и моя будущая вторая жена Ирина.

   В декабре 1990-го года Боря оказался в больнице Ленина на Большом проспекте с инсультом. 6-го января 1991 года его отпевали и похоронили на Парголовском кладбище. Память о нём осталась в его картинах и моих стихах о нём.
   Я раза два бывал в Кронштадте у матери Бориса Александры Михайловны после его смерти. Она себя плохо чувствовала и вскоре умерла. Об отце Бориса мне ничего не известно.

   Градусов И.В. Познакомились мы в 1959 году, благодаря маме, работавшей в одном цехе с Игорем на СРЗ-28.
   Таких заводных парней я не встречал. Спасибо матери Игоря Галине Михайловне, тащившей без мужа сына к просвещению. Жили они, можно сказать впроголодь. В однокомнатной квартире мама Игоря ничего не запрещала делать. Поэтому мы с его однокашниками часто встречались, ходили в парк на танцы и плясали рок-н-рок в квартире. Игорь был центром компании.

   Закончив юридический факультет ЛГУ, Игорь работал следователем, замом и прокурором в различных городах Лен. области. Я бывал у него в Кингисеппе, Усть-Луге, Выборге, Приморске. Незабываемые поездки. Особенно, когда его назначили Северо-западным транспортным прокурором.

   На служебной «Волге» с Валентином за рулём мы ездили за грибами, на рыбалку, в гости к  его прежним друзьям. Он меня познакомил со многими его сослуживцами, а я его – с Николаем Яновичем Тыкиным (1930-2014), другом нашей семьи. Это знакомство для Н.Я. Тыкина оказалось в последствии полезным.

   1994 год для Игоря  стал последним, к сожалению.  17-го февраля мы часто встречаемся с его  родными, сослуживцами на Серафимовском кладбище, вспоминаем хорошими словами Игоря и минувшие дни. В этот день у его могилы  всегда кто-нибудь из друзей бывает, кладут цветы.
   Жалко, но новых настоящих друзей приобрести мне больше не удалось. То  ли  ещё  будет?


Рецензии