Блокадник из кронштадта

    
    ВАСИЛЬЕВ О.И.

                БЛОКАДНИК  ИЗ  КРОНШТАДТА

               
                О  ВОЙНЕ


     С тех пор пролетел один миг,  длиной в человеческую жизнь. Всего лишь три четверти века.
     И сколько бы лет ни прошло после Великой Отечественной Войны с фашистской Германией, а в памяти людей,  познавших войну,  до сих пор остаются пережитые ужасы, несчастья, голод, бомбёжки, пожары, смерть родных и соседей, лишения того времени.  Каждый, кто был заложником блокадных дней, по-своему воспринимает и осмысливает события тех дней. У каждого свои воспоминания и мысли. Такое же чувство и у жителей  города Кронштадта, его блокадных детей.

    Слышатся подчас высказывания среди просвещённой молодёжи по поводу того,  почему в Германии люди живут лучше. чем у нас в России. Они, мол, побеждённые, а приезжают  в нашу страну, путешествуют, где хотят.  А у нас такой возможности долгое время не было,  да и сейчас в России не у всех она есть.  Почему?  Они что, умней нас, расторопнее  или богаче?

    Вопрос справедливый.

    А может одной из причин является тот факт, что во время войны  фашисты уничтожали наше население тысячами и более. Города, селения, деревни сжигали тысячами. В результате войны  нас, советских людей, погибло больше, чем у противника.  Конечно, наша армия тогда не была готова противостоять  фашисткой. Это факт. Но советская армия не уничтожала тысячи и тысячи мирных немцев  в камерах смерти, как Гитлер. Не палила огнём беззащитных мирных жителей и их дома, как фашисты. Не громила заводы, предприятия без надобности.

     Мы рассчитывали на демократический строй в Германии, оставляя по возможности всё для восстановления страны: и промышленность, и людские ресурсы. И это было сделано.
     Вероятно, что  это  тоже одна из причин такого неравенства в развитии и благополучии наших стран. Воссоздать из пепла Феникса, или обустроить оставшееся после войны – разные вещи..

     Надо признать, что и некоторые из  наших бойцов,  потерявших своих родных от фашистов, не могли устоять против желания отомстить врагам за их беспредельную жестокость к человеку, вели себя недостойно по отношению к врагу.  И это было. Война жестока.

      Но главное, что  объединяет людей,  познавших войну,  это одна и та же для всех  мысль:  «Нет войне, нет страданиям». 

ВОЙНА

     Мы жили в доме № 4 по Ленинградской улице. В комнате нас было пятеро: папа, мама, братья Витя, Юра и я.

     Война началась для нас неожиданно. Стало напряжённо в городе. Кто-то уезжал из Кронштадта, папа с мамой продолжали работать на своих местах:  мама на водокачке, папа на Морском заводе.

    Осенью 1941-го года стали хуже питаться, в домах устанавливали печки-буржуйки, дымовые трубы выводили за окно или на кухню в вентиляционную отдушину.  Было холодно, перестали  отапливать дома, стали соблюдать светомаскировку, стёкла окон заклеивали полосами газет, чтобы не пораниться от разбитых осколков.

     Брата Виктора мама определила по совету родственников  в  ремесленное  училище  № 10. Там ребят кормили.  Витя иногда не доедал кашу или рыбу и приносил домой для нас в кружке, повешенной на ремень, делился с нами.

     В рацион пошёл столярный клей, солидол, какие-то несъедобные раньше масла, завалявшиеся по сапожному делу у отца в кладовке.

     Однажды  отец принёс кусок мороженой конины, убитой где-то лошади, который мама долго варила,  и мы с аппетитом его съели.

     Запомнился запах булочки и её вкус, кусочек которой отломил нам в подъезде Костя Козлов, Юрин друг. Отец Козлов работал на Морском  хлебозаводе и мог позволить своим детям Косте и Володе  получше питаться, хотя вынос с хлебозавода продуктов строго наказывался...

    Стали поговаривать, что домашние кошки куда-то подевались. Люди ещё не верили, что их съедают. Собак тогда почти не заводили. Голод давал о себе знать. Многие в нашем доме умирали от истощения, голода. Детей родители боялись оставлять без присмотра, остерегаясь в городе людоедства.

     Урезали пайку хлеба до 125 грамм, работающему отцу давали больше, но всё делилось. Юра сделал весы из двух железных крышек от банок, привязав ниточки к палочке, и мы ими пользовались, как весами, деля хлеб. Иногда крошка, другая падали со стола на пол, и я ползал под столом, что бы её найти и  отправить в рот.

    В 12-00 всех работающих отпускали домой на обед. У нас была договорённость, чтобы к приходу родителей Юра затапливал буржуйку ровно в 12 часов.  Я же сидел и смотрел на минутную стрелку, ожидая, когда она сомкнётся наверху с часовой. Терпения мне не хватало, и я кричал Юре:
    -- Затопляй! Стрелка уже наверху.

    Юра смотрел на часы и отвечал:
    -- Ещё рано.

    Тётя Лена, сестра мамы, жила в этом же доме в квартире одна. Сын Лёва был отправлен  перед войной на каникулы в Тверскую (Калининскую) область к родителям мужа Николая Акимовича Орлова. А самого Николая Акимовича забрали на фронт, где он погиб в 1942 г. на Синявинских болотах под Ленинградом.

     Я часто приходил к тёте Лене и заявлял:
     -- Я пришёл к тебе жить.
     -- Хорошо. Оставайся, -- говорила тётя и угощала меня чем-нибудь, благо она получала рабочую карточку.

     Поев, я собирался домой.
     -- Ты же хотел пожить у меня, -- напоминала тётя.
     -- Не-е. Там сейчас Юра будет пайки хлеба делить. Я пойду.
     -- Ну, ступай.            

Первые немецкие армады самолётов с тяжёлым гулом мы увидели высоко в небе ещё летом 1941-го.    Кронштадт пока не бомбили,  и дети выбегали во двор поглазеть на налёт.  Самолёты летели рядами. Казалось, что это  полотно,  вышитое чёрными крестиками, накрывает небо.

Затем всё изменилось. Стали   бомбить и обстреливать Кронштадт и его форты.               
      
       Одна из бомб попала в деревянный двухэтажный дом в 150-ти метрах от нашего дома, от окна соседей по квартире. Это была гигантская свечка, трещавшая на ветру.  Мама оттаскивала нас от окна от беды подальше.
    
       Как-то  к нам влетел осколок снаряда, разбил стекло и остался лежать в ящике стола. Долго он у нас хранился, рваный кусок металла с острыми краями, пока мы его не выбросили.   
 
     Разрыв зенитного снаряда был сравним, по моему убеждению, с ударом металлической полосы по чугунной плите, хлёстко и сильно. Звук как будто бы превращался в неподвижное облако, никуда не пропадая и медленно угасая. Зато залп орудий  главного калибра корабля был подобен землетрясению.  Дом качался, посуда звенела в шкафах, всё бренчало. Гул долго метался между домами и небом, пока не происходил новый залп. Была бомбёжка, в основном по кораблям. фортам,  но нашим трём  корпусам дома № 4 на Ленинградской улице повезло, до сих пор они целы.

     Помню, как я сидел на подоконнике во время обстрела, и увидел в окно санитаров, тащивших раненого матроса по Ленинградской улице. Меня мама быстро оттащила от окна и поругала.

      Наша знакомая Люшнина  Нина Леонидовна,  бывшая Аношкина,  21.09.1941 г.  потеряла отца, бабушку, брата во время обстрела в Советском парке недалеко от  Центральной библиотеки. Маленький Толя Никитин, бывший наш сосед по дому, лишился ноги от осколков  бомбы.      

       На время бомбёжки управдом назначил нашу маму ответственной в бомбоубежище, которое находилось в подвале нашего дома.  При объявлении воздушной тревоги все сбегали в подвал дома. Двери там были стальные,  могучие. Наше место находилось около вентиляционной трубы, там же находилась и аптечка. Из вентиляции доносился  вой сирены, стрельба, взрывы бомб. Детям было интересно, но не нашей маме.      

     …После войны в этом бомбоубежище по разрешению управдома Косалайнена, старикашки с громадным красным носом, ребята организовали клуб знакомств с танцами под патефон…

     В одну из  бомбёжек крейсеру Марат, стоявшему в гавани,  оторвало носовую часть,  и отца с рабочими послали туда для ремонта. Отец увидел там мёртвых матросов, офицеров. Их ещё не успели всех убрать. Отец принёс с Марата нож и вилку, в память о корабле.

     К лету 1942-го голод давал знать. Наши родители, оберегая нас, не доедали, отдавая детям побольше, чем себе, исхудали, особенно отец.  Вода есть (зимой топили снег), а еды нет.  Желудки у многих расстроились. 
      Наступало время эвакуации.

                ЭВАКУАЦИЯ

     Осенью 1942-го нас четверых (отца, маму, Юру и меня), провожал отец Люды Ломуновой, военный. Он подержал меня, четырёхлетнего, на руках перед посадкой на буксир на причале Итальянского пруда на Июльской улице, попрощался с родителями, а сам   остался в Кронштадте. Нас с другими отъезжавшими повезли вокруг города под обстрелом со стороны Петергофа на Лисий нос. С собой родители взяли только самое необходимое. Виктора отправили в Ленинград с ремесленным училищем № 10 ещё раньше.

     Дверь в квартиру закрыли, всё оставив на попечение управдома. Отец взял с собой гармошку-тальянку на всякий случай. В тверской деревне-то он был одним из лучших гармонистов. И она себя потом оправдала. Отца по возрасту в армию не взяли.

    Добравшись до  Ленинграда, мама отправилась искать Виктора. Никто не мог точно сказать, где остановились ремесленники. Транспорт не ходил. Мама бегом с Финляндского вокзала, где нас двоих и отца оставила ждать, нашла всё-таки у завода «Компрессор» ремесленников и забрала Витю с собой, хотя ей его не отдавали, якобы, не положено. Плевать мама хотела на «не положено» и привела его к нам.

     Повезли нас с Финляндского вокзала к Ладожскому озеру. Там посадили на баржи и под ярким осенним солнцем на виду немецких лётчиков отправили на другой берег.
 
      Помню, как фонтаны брызг от взрывов бомб взлетали, блестели красиво на солнце. Хотелось на это смотреть, но мама заставляла опускать голову и прятаться в мягких вещах.

      Вдруг послышался новый необычный взрыв с треском, криками людей. Бомба разбила вдребезги соседнюю баржу. Обломки баржи, вещи, мёртвые и раненые оставались в воде. Помогли им, или нет – не знаю. Нам повезло, доплыли до другого  берега.

     Затем  ехали в телячьих теплушках (тепла в них не было) с маленьким окошком под крышей. Нужду справляли в это же окно при поддержке других. Стыдно не было. Все понимали происходящее.

     Потом на старом пароходе мы плыли по Волго-Балтийскому каналу через шлюзы. Ребятам, хотя и голодным, было всё интересно. Нас уже не бомбили, и это была радость. Некоторые наши родственники, плывшие с нами, умирали на пароходе от истощения и болезней. Пароход иногда причаливал к берегу, выгружали трупы. Съестные запасы у всех кончились, а новых не давали.
   
    Однажды на пароходе появилась бочка с пивом. Отец был очень слаб, но взялся помочь продавщице качать пиво из бочки, за что получил кружку пива. Эта кружка как-то помогла выжить и ему. А у меня стали кровоточить дёсны. Началась цинга.

     Где только пароход не причаливался, люди выходили на берег найти пищу, но тщетно. Хотели нас привезти в Саратов, Сталинград, но немцы оказались там раньше нашего прибытия. Выгрузили нас в Сталинградской области. Это  место -- Немецкое Поволжье, город Гусенбах, село Кольб  (ныне  Заовражье.

     Первое время мы теснились с чьей-то  семьёй в маленькой мазанке на краю большого села. Потом нас поселили, видимо, в немецкий дом с крылечком. На  кухне была печь, а в комнате стояли замурованные два котла то ли для стирки, то ли для приготовления пищи. Отапливались они с кухни. С нами в той же избе стала жить Крылова Анна Антоновна, родственница, (её муж умер по дороге на пароходе). Она и отец страдали поносом. Вдвоём они ходили за дом в крапиву «бомбить», как говорил отец, не стесняясь.

      Гармошку отец в селе обменял у местных на десяток яиц. Это было здорово! Меня же, болевшего цингой, местная врач заставляла есть сырые помидоры без соли. Их там было очень много, большие плантации.  Эти сочные астраханские помидоры тогда мне опротивели.   Кстати,  соль негде было достать, как и хлеба. Спасала крапива, варили щи.

    Мама пошла работать на ферму, ухаживать за коровами, Витю взяли пастухом,  Юра  работал в конюшне.  Папа был очень слаб и занимался починкой обуви, подшивая валенки, сапоги для соседей. Я же болтался по селу с соседским Витькой, который звал меня Алех.

     За работу нам платили кроликами. Их мы держали в огороженном углу на кухне. Иногда одного из них брали за задние лапы и били об угол дома. Затем кроля подвешивали и снимали шкуру.  Как-то я увидел висящим своего любимого белого кролика с голубыми глазами. Рыданиям моим не было конца. Потом успокоился.

     Вообще, с кроликами чего только не случалось. Они часто разбегались из огороженного на кухне угла по дому. Как-то стали затапливать печь, а труба была подвешена на кухне под потолком. Печь не топится, весь дым идёт обратно. Погасили печку. В чём дело, не понятно. Пришлось отцу с Виктором разбирать закоптевшие части трубы, пока не нашли в трубе обгоревшего слегка кролика, но живого. Он забрался туда через топку и грелся.

     В нашей семье всегда был кот. Пользы от него никакой не было, а поиграть с ним  было интересно. Потом появился поросёнок Васька. Наша семья  всегда дружила с братьями нашими меньшими. У Юры на конюшне была любимая малорослая лошадка Кукла. Он на ней въезжал по ступенькам на крыльцо в избу. Она проходила в дверь.  Было смешно: Юра на лошади и в избе.

     Однажды Юра принёс птенца кобчика. Он ещё не летал, но вид у него был серьёзный.  Юра сажал его себе на плечо, приучал к людям, затем усаживал его на крыльце. Все смотрели, что будет дальше. А наш ещё глупый кот подходил к птице, нюхал его лапы и начинал птичку грызть, за что получал удар клювом по башке, и стремглав убегал, а кобчик сидел не шелохнувшись, будто его это и не касалось, только круглыми глазами моргал, да голову поворачивал вокруг шеи на 180 градусов.

     Осенью  1943 года  в пасмурную погоду Виктор, работая пастухом, оставил пастись стадо в полукилометре от дома и забежал пообедать. Холки  некоторых здоровенных быков из стада можно было видеть с нашего крыльца за высокой  полынью.

     Быков мы, дети, боялись. Те иногда бродили по селу, наводя страх. Помню одного, Моряк звали его.  У него  была крупная голова, короткие рога, курчавая шерсть на морде, в носу кольцо.  Как-то он  забрёл к нам во двор. Отец его еле выгнал.

     Так вот. Отец, выйдя на крыльцо, услышал вдали замешательство, рёв коров. 15-тилетний Виктор сразу же схватил кнут и бросился к стаду. Отец и ещё несколько мужиков побежали за ним туда же. В стаде были колхозные и частные коровы. Оказалось, что на стадо пасмурным днём напали волки.

     Виктор рассказывал, как он отгонял их от покусанной окровавленной тёлки, еле двигавшейся, жалобно мычавшей.  Некоторых волков удалось ему отогнать, но один здоровый волк с седой шерстью на спине не убежал, а оскалился на парня. Только тогда Витя почувствовал страх. Тут подоспели мужики, волков отогнали, стадо погнали на ферму. Быки, как положено, бежали впереди.  Тёлочка не дотянула до фермы, но и волкам её не отдали. Другие покусанные коровы остались живыми.

      Пока стадо гнали на ферму, стая волков сопровождала коров, не боясь даже ружейного выстрела. Волков в тех местах тогда развелось очень много. На следующий день мужики пошли по следам на отстрел, да ни одного волка так и не встретили.

     За водой мы ходили с вёдрами через улицу на колодец к соседям, где жил мой друг Витька. Мама шла с вёдрами впереди, я сзади. Только вошли на их двор, как из-за угла на меня пошла, нагнув голову, их бодучая корова. Я, отбегая, упал на кучу мусора, думал, что забодает. Спасибо маме,  подоспела. Витьку их корова не бодала, взрослых тоже, а меня чуть не лишила жизни, окаянная.
     Иногда по вечерам в колхозе проводили собрания в какой-нибудь избе при керосиновой лампе, или лучине. Мама брала меня с собой. Я сидел на полу между её ног и занимался деревянным пистолетом, вырезанным отцом из куска фанеры. Собрание шло своим чередом, кого-то ругали, кого-то хвалили, председатель колхоза отвечал, обещал.

     Что на меня нашло, не знаю. Мама потом говорила, как она стыда нахлебалась за меня. А я подошёл к председателю, ткнул ему деревянным пистолетом в брюхо и потребовал от него хлеба и соли. Многие обомлели, другие рассмеялись, но не мама. Всё потом обошлось.

      Председатель позвал меня на склад, куда я на следующий день и явился. Выписали нам кусок грязной соли. Понёс я её домой как герой.  Папа сидел у окна, чинил кому-то валенки, увидел меня с комком снега в руках (снег ещё не растаял по весне), хотел дать мне взбучку, но потом, узнав в чём дело,  похвалил. Это был мой первый заработок. Соль была дефицитом.

     В Кольбе мама познакомилась с немкой Эльзой, которая приносила (как теперь говорят, по бартеру) молоко за починенную отцом обувь.  Часто молоко было горького вкуса: коровы наедались полыни. А пастуха ругали за то, что плохо следил за стадом. Особенно не слушались быки, а за ними и коровы. Старшие ребята-пастухи учили, как с быками надо обходиться. Юра попробовал. Страшно, но получалось.
     А надо незаметно подойти сзади к жующему быку, просунуть руку между его задних ног и быстро схватить яйца, слегка сжать. Бык сразу начинает приседать, мычит и становится послушным, спокойным на некоторое время. Не дай Бог замешкаться, не отбежать, тогда несдобровать!

     Война шла своим чередом. Когда южный фронт стал изменяться не в нашу пользу, все немецкие семьи   из немецкого Поволжья  вмиг угнали куда-то на восток. Сгинула и наша  добрая фрау. В этом большом селе Кольбе остались пустые дома и улицы, где для нас, ребят, было раздолье. Мы играли в этих домах, ловили разноцветных кузнечиков (там этой саранчи жарким летом была уйма), гоняли бездомных собак по пыльным растрескавшимся от солнца дорогам.

     Я часто бывал на ферме, где работала мама. Видел коров, быков, как спаривали скот,  появлялись телята. Для ребят это не было запретом. У взрослых и без нас забот хватало. Бригадиры следили, чтобы ни одна капля молока не пропадала. За воровство карали строго. Однако, мама и другие доярки ухитрялись иногда дать попить молочка своим деткам там же в коровнике. Сходило как-то.

      Бедный старый коровник.  Я его чуть не сжёг. Баловались ребята со спичками, поджигали сухую траву. Она красиво вспыхивала и огонь разбегался во все стороны, но как-то сам и гас. А тут за коровником такая высокая сухая полынь стояла, что не поджечь её просто было нельзя. Ну, я и поджёг. Пламя быстро вспыхнуло и побежало к деревянному коровнику. Кто-то заметил, закричали бабы:
      -- Это ж Шуркин поджигатель!

      Мне пришлось дать дёру домой. Бежал по высокой полыни в растоптанных сапожках к дому. Там было, якобы, моё спасение. Слава Богу,  погасили траву, а отец дал мне ремня. Спустил мне штаны, голову зажал между своих ног и раза два-три хлестнул ремнём по заднице.  Мать  его остановила, заступилась.

     Всё-таки,  несмотря на войну, похоронки и голод, допризывная молодёжь, да и старики, инвалиды собирались вечерами  и пели, танцевали. Многие, как и отец, умели играть на гармошке. Каких только песен блатных и самодельных там ни пели. Народ был приезжий, кто откуда. Много было орловских, говоривших вместо «Г» как-то «ГХ». Такой буквы в русском алфавите нет,  все привезли свой фольклор, песни. Приносили папину гармонь, он играл,  и начинались танцы: вальсы, краковяк, падеспань и другие. А песни пели и военные, и собственные частушки, и страдания, и блатные, разные.

     Вечерами даже гадали с блюдцем. Одна соседка показала, как это делается.
     Дело происходило в нашей избе. Нашли клееный стол без гвоздей, как полагается, на него расстелили лист белой бумаги с нарисованными буквами алфавита по периметру круга. По диаметру написали цифры от 0 до 9. Взяли фаянсовое блюдечко, перевернули и нанесли с края синюю метку карандашом, как стрелку.  Блюдце слегка нагрели на печке, положили его вверх дном на  лист с буквами, и взрослые при горящей керосиновой лампе в тишине стали кончиками пальцев касаться края блюдца. Оно должно было начать двигаться. Конечно, никто в это пока не верил, но решили всё делать, как велела знакомая женщина.

     Она задала вопрос вслух и сеанс начался. Блюдце не двигалось.  Повторили. И вдруг оно поползло, поворачиваясь. Все зашумели, мол,  кто толкал, кто двигал. Наконец, успокоившись, не найдя виновного, продолжили.  Был задан вопрос, когда кончится война. И я своими глазами видел, как блюдце синей меткой приближалось поочерёдно к буквам и цифрам (я ещё азбуку не знал). По словам брата Юры, блюдце поочерёдно подползало к цифрам и буквам.  Получилось, что,  май 1945!

     Брата Юру и родителей я значительно позднее пытал: правда ли, что  в конце 1943 года мы уже знали дату окончания войны – май 1945 года? И они подтверждали. Став взрослым, мне хотелось повторить этот сеанс, но так руки и не дошли до этого эксперимента.               

                К ДОМУ

     В 1944 году мы семьёй переезжали ближе к нашим родным краям. Приехали мы к папиной сестре Русаковой Татьяне Васильевне в деревню Прямухино Каменского района Калининской области, родину моих родителей. Нас пятеро, да у неё внук Лёва, дочь Надя и племянник Виктор Гаврилов, сын папиной второй сестры Ирины, все в одной избе.  Как мы там размещались, уму непостижимо.

     Некоторое время Юра с Виктором ходили в деревенскую школу. Отца забрали в трудовую армию (трудармия). Отправляли  трудармейцев строить  и ремонтировать дома в Торжке. Так что отца мы видели редко. Затем нас поселили в доме бывшего сельсовета в деревне Щёголево, откуда мама родом.

    Мама и братья поздно возвращались,  и мне приходилось сидеть на корточках босиком на крыльце, натянув рубаху на колени, в ожидании, когда пригонят по домам коров. Юра пас стадо, Виктор работал трактористом.

      Юра смеясь  рассказывал, как одна доярка сама давала имена бычкам и тёлкам:
      -- Эт Пяструшка, эт Клянок. А эт сама называла,  да забыла.

      Бывало, мы с разновозрастными ребятами затевали по вечерам игры в сенях, или на крыльце у немой тётки Мани. Её сын, тоже с таким же дефектом, ложился навзничь, задирал обе ноги вверх. А пацаны надевали ему на ноги шапки, свои куртки, застёгивали и получались два человека, с которыми импровизировали, как хотели. Главное, что все хохотали. Конечно, и всякой гадости дети наслышались от старших, всё застревало в детских головах: и матерные слова, и блатные частушки и плохие затеи. Взрослые работали, и некому было за детворой следить, воспитывать.
 
     Соседних петухов я узнавал по кукареканью. У тётки Пани петух выпевал, как казалось мне,  «ни Панька ли-и-и», у дядьки Степана – «мы живём в темноте-е-е» и т.д.  У нас своих кур не было.

     Однажды  маму позвали соседи в домашнюю баню помыться. Обычно мылись во дворе, если тепло, или в доме. Нагревали воду. А здесь настоящая деревенская баня. Мама взяла с собой меня. Вымылись мы, и через день у меня тело стало чесаться. Подхватил чесотку. Отчего, так и не поняли. Маме посоветовали, намазать моё тело дёгтем и завернуть. Так она и сделала. Намазала вонючим дёгтем, завернула в простыню и уложила отдельно от всех. Через несколько сеансов чесотка пропала, помогло народное средство. Всякие болезни приставали.

     По деревням тогда ходили с сумками нищие, просили, кто что подаст, в основном еду. Мама рассказала потом,  как я отвадил их от нашего дома. Как-то  подошёл к дому нищий, а мои взрослые были где-то заняты. Попросил он милостыню у меня, а я ему:
     -- Дедушка, здесь не подают, здесь силсовет, -- еле выговорил я.
     Как в воду глядел, сельсовет не подавал милостыню.

     За время, что мы пожили в деревне, отец с матерью прошли все родные места, где провели детство и юность, навестили родных, кто остался жив. Пришли как-то мы семьёй в деревню Далёкуши к маминой тёте Дуне Ильиной (Их называли «Тургеневы», по фамилии писателя, который когда-то там жил). Она нас накормила «тяпкой». Это была размятая в сваренной воде картошка. Долго эта еда мне казалась самой вкусной, которую я ел за последнее время.

     А брату Юре тогда попало тряпкой от  тёти Дуни за его хулиганство. Он стал по двору гонять кур, а те  прямо в огород. Тётя Дуня схватила тряпку, да и за ним с криком:
     -- Чей же это мазурик курей моих гоняет, огород топчет?
     Всё происходило шутя, без злобы.

     Затем мы сходили  в деревню Богданово, где жили родные  мужа тёти Лены, Николая Акимовича. У деда Акима, всю войну прожил Лёва, сын тёти Лены. Как летом 1941 года отправили его из Кронштадта летом на отдых к дедушке, так он там и застрял в деревне до 1944-го года.

     Дед Аким Лёву многому научил, в основном, рыбалке на реке Осуге и на ручье Вельга. Лёва вооружался вилкой, стоял по колено в реке и ждал, когда мимо проплывёт рыба, оголец. И нередко протыкал рыбёшку вилкой. А ещё руками щупал под камнями, корягами налимов, окуней и хватал их. На всю жизнь осталась у Лёвы любовь к рыбалке.

      Был случай, когда я с мамой и папой возвращался из далёкой деревни. Погода стояла жаркая, мухи жужжат, дорога пыльная. Мама с папой идут, переговариваются, а я босиком тащусь сзади, глазею по сторонам, по кустам. Ноги устали, еле идут. Вижу на дороге резиновую подмётку от старого сапога. Взял, покрутил в руках и запустил в сторону родителей.   Угодил отцу прямо в затылок. Отец с матюгами помчался за мной, я назад от него. Далеко отбежал, испугался, а идти-то всё равно домой надо. Мама опять за меня заступилась. И так всегда.

      Как-то я провинился в очередной раз, и отец собирался дать мне ремня. Зажал моё туловище между ног, спустил штаны, стал расстегивать свой ремень и слегка зацепил мою голову пряжкой. Какой я визг произвёл! Мать прибежала меня спасать, а мне только этого и было нужно. Порка отменялась. Да, я думаю, отец меня хотел скорее припугнуть, чем  отпороть. Такого не случалось.

     Пока жили в деревне, мама всё время хлопотала получить пропуск домой в Кронштадт, но ехать в Кронштадт надо было через Ленинград, а он был ещё закрытым городом, шла война, поэтому пропуск не давали. Наконец, тётя Лена прислала пропуск в 1944-м году, и мы тронулись опять впятером с Лёвой (папа оставался работать в Торжке)  домой в Кронштадт.

                ВОЗВРАЩЕНИЕ

     Ехали мы в вагоне какого-то поезда. Ночью у станции Бологое стали проверять у всех документы, и маму с четырьмя пацанами и багажом  военные вытолкнули из вагона. Я заплакал. В Ленинград  нельзя!

     Всё же маме удалось уговорить кого-то, и мы добрались до Московского вокзала в Ленинграде, а там опять проверка. В город не пускают. Мама, оставив нас, пролезла сквозь ограду и помчалась  на Кирпичный  переулок  дом № 4 к Васиной Анне Афанасьевне, своей племяннице, за помощью. До чего ж мама была расторопной! А было ей тогда 38 лет. Ей удалось как-то избежать проверки и всех протащить в город. Несколько дней мы жили у Ани с её тремя сыповьями в красивой узкой комнате на втором этаже, с эркером-окном...

     …Проезжая по улице Гоголя я всегда устремляю взгляд на Кирпичный переулок, на это окно второго этажа, где уже никого из родных нет…

     Стены и потолок там были расписаны цветными узорами, цветами, диковинными птицами. Видимо, эта была квартира буржуя, а потом её перегородили на клетушки и поселили много семей. До сих пор помню, как я любовался на роспись, задрав голову. А дети Ани -- Вова, Олег и Юра уже к ним привыкли и не обращали особого внимания.

       В 1944 году, к осени мы вернулись в Кронштадт. Но в нашу квартиру № 11 дома № 4 по Ленинградской улице мы не попали. Там уже кто-то жил, и наши оставленные вещи тоже не нашлись. Так ка родители мамы и тёти Лены, Корнила Кузьмич и Мария Алексеевна, жившие с тётей Леной, умерли в начале войны, то мы поселились в комнате у тёти Лены. 

     Одно окно её комнаты смотрело на улицу Мануильского, а второе – в сторону Морского завода.  В углу комнаты на комоде стоял дедушкин крест  с Иисусом Христом (возможно, позолоченный), под ним лампада, на стене большая картина с Лениным, сидящим за письменным столом с чернильницами. Ленин читал газету. И всё это было обвешано белыми полотенцами с красными петухами на концах, как на Украине.
     У тёти Лены хранилась дедушкина библия, толстая тяжёлая красивая книга. Ещё была тяжёлая книга -- пьесы Шекспира с иллюстрациями и папиросной бумагой между страниц. Мне Лёва разрешал их посмотреть.

      Через некоторое время соседнюю 16-тиметровую комнату дали нам, а двух женщин, проживавших в ней,  куда-то выселили. Одно окно нашей комнаты смотрело в сторону завода, а второе – во двор, на помойную выгребную яму. Мухи там водились полчищами. Рядом стояло одноэтажное здание прачечной с несколькими топками и котлами. Кто собирался стирать, топил собственными дровами топку и грел котёл с водой. Затем стирал в полутёмной прачечной на лавках. Сушили бельё на верёвках, натянутых во дворе между домами, столбами, деревьями. 
   
      Начинался новый этап мирной жизни, хотя война ещё где-то гремела, но не у нас.  Теперь мы ждали возвращения из трудармии отца. В конце 1945 года он вернулся, и мы всей семьёй стали жить вместе. Нашей семье повезло в том, что все остались живы,  кроме деда, бабки, умерших в блокаду, и мужа тёти Лены Николая Акимовича, погибшего в начале войны на Синявинских болотах. А тётя Лена так и проработала всю войну в Кронштадте, не выезжая, развозя горючее, за что награждена была орденами и медалями. За погибшего мужа она с Лёвой получала  пенсию, а иногда и американские посылки.

      Этим как-то и воспользовался брат Юра.  Состряпал из старой одежды чучело мужика, усадил его за столом в комнате  тёти  Лены спиной к двери,  и мы стали ждать её возвращение.

     Увидев человека за столом тётя Лена поняла, что принесли пенсию. Забегала по комнате, доставая документы. А когда обратилась со словами к «человеку», ахнула и всё поняла:
     -- Это же проделки Юркины, крестника!
     А нам смешно!

     Все были заняты своими обязанностями. Папа стал работать  плотником  в доке имени Сургина на Морском заводе. В сухом доке они укладывали клети – деревянные промасленные шпалы, связывали их скобами, укладывали на шпалы металлические 50-килограммовые чушки (балласт), чтобы деревянные шпалы  не всплыли, когда впустят воду. 

     Ослабшие мужики на руках таскали такой груз. Подъёмных механизмов пока ещё не было. Клети выкладывались точь-в-точь по профилю днища корабля, по чертежам. Затем наверху натягивали шнуры (стеклена),  обозначавшие место посадки корабля.  Впускали воду в док, и как только уровни воды в доке и в бухте выравнивались, отодвигали батопорт (затычку),  и корабль медленно входил, устанавливался по стекленам на нужное место. Воду откачивали, следили, чтобы корабль точно уселся на своё место. Рабочие спускались в док, строили леса вдоль бортов корабля, сходни и начинался ремонт. На дне в доке было много мазута, мусора, а иногда попадала зазевавшаяся рыбёшка, которая была рабочим  кстати.

     Как-то раз я прихожу со школы домой, а мама плачет. Папа  в  доке  поскользнулся, неся  балласт,  на каменной лестнице, упал и сильно разбил голову и тело.  Через несколько дней папа всё-таки оклемался и опять пошёл на работу. Позже его перевели по состоянию здоровья в кладовую выдавать рабочим инструмент. Всё же ему уже было под 60 лет.

     В те годы особенно нас выручала колюшка, мелкая колючая рыбёшка, которую мы ловили на пристани.  В рыбий жир от колюшки, налитый в блюдце, макаешь хлебцем и – в рот.  Не оторваться. До чего вкусно! Потом стали питаться получше, появился на столе маргарин.

     …Однажды после войны я намазывал на хлеб масло и уронил кусочек масла  на пол. Поднял его и бросил в помойное ведро. Отец увидел, достал пальцем из ведра этот кусочек и измазал мне губы, приговаривая:
      -- Сначала заработай на него.
      Я возмутился, обиделся. А сейчас думаю, что правильно отец поступил. Мы, дети, тогда не догадывались, чего стоит этот кусочек масла...

      По возвращении в Кронштадт мама хотела устроиться опять на водокачку, где работала до войны, но места на водокачке не оказалось, Бывшего директора Гинкина, кажется, арестовали, начальство сменилось. Мама оформилась на работу в ремесленное училище № 10 по совету соседки с 1-го этажа Тамары Петровны Загаровой, которая там работала официанткой. Работа у мамы была трудной, воспитателем группы разновозрастных бездомных послевоенных ребят. Были там и драки, и поножовщина, и воровство. За всё отвечали воспитатели. Мама справлялась, но приходя домой, падала ничком на оттоманку и несколько минут лежала не шелохнувшись. Трогать её в это время мы не решались. Видя её честность и усердие, начальник РУ № 10 назначил её ответственной по питанию. Вместо форменной одежды она стала надевать белый халат. И здесь было нелегко, но не так, как воспитателю группы.

      Впоследствии мама была награждена знаком «Отличник трудовых резервов», который красовался у неё на груди.

      Конечно, нечего греха таить. Работая у раздачи еды, повара находили небольшие «излишки» пищи, мяса, муки, делились и с мамой. Особенно был благосклонен к маме хромой повар дядька Павел.

     Значительно позже я пытал маму, не было ли у неё с дядькой Павлом романа. Мама всё отрицала. Значит, мне показалось. Потом мама пошла работать на швейную  (Дунькину)  фабрику портнихой, где работала и тётя Лена.

     Мама и тётя Лена, сколько я помню, всегда кому-то стирали и гладили бельё, перешивали брюки морякам, вставляя клёш, чтобы порточины брюк стали шире.  А папа работал первую и вторую смены на Морском заводе. Надо было как-то кормить семью.

     Когда сын Лёва ушёл в армию, тётя Лена стала сдавать угол для проживания семьям военных. Сама отгораживалась ширмой. Снимали угол и ленинградские рабочие, командированные в Кронштадт на Морской завод. Таким образом, мы познакомились с семьёй мичмана Крохина, Валерием Ивановичем и Евгенией Матвеевной, снимавших угол и друживших с нашими семьями до конца жизни.

                ШКОЛА

      Осенью 1945 года я пошёл в первый класс 424-й школы на Коммунистической улице. Первая учительница, добрая старушка (как мне казалось) жила в нашем доме и знала маму.

     Меня, 7-летнего, мама ещё водила с собой в женское отделение бани. И однажды я, сидя в тазу с водой, пока мама сама себя мыла, увидел мою голую учительницу, подошедшую к матери. Она не прикрывалась от меня ни чем, и я увидел все её нагую. Я готов был провалиться  сквозь  таз на землю.  Дело  в  том,  что  у 7-летнего пацана уже что-то шевелилось в мозгу. На других я не обращал внимания. Таких, как я, ребят с матерями в бане бывало немало. Но увидеть классную учительницу без одежд для меня оказалось сверх потрясением. Но это я пережил. Пошли обычные школьные дни и об этом эпизоде я позабыл.

      Затем в баню я стал ходить с папой.  В очередях, чтобы попасть в баню на улице Аммермана, приходилось сидеть иногда часами. Зато после бани в ларьке папа покупал себе кружку пива, а мне стакан холодного клюквенного морса.  Вкуснятина!

      Кстати. Лет в 10 мама решила меня крестить и отвезла в Ленинград в церковь. К сожаленью, почтение к религии в нашей семье и у тёти Лены в партийные годы выветрилось, и мы стали жить по-коммунистически. Боролись на производстве за звание ударников коммунистического  труда, не молились. Всё же меня крестили и крёстным назвали мужа маминой родственницы Михаила Лейбовича Кобака. 

      Он   служил тогда в Кронштадте командиром тральщика-стотонника.   И мы, Витя, Юра и я, приходили на его корабль к причалу. Там можно было поесть. Рассказывали, как его жена Нина Ивановна, мамина родственница  с маленькой Леной в одеяле шла зимой по трапу на корабль и уронила дочь за борт. Хорошо, что колотый лёд не дал утонуть свёртку с малюткой, а то бы…  Матросы быстро вытащили ребёнка,  и всё обошлось.

        Друзей во дворе у меня было много.  Но начал я дружбу с соседом с первого этажа из квартиры № 34 Олегом Загаровым. Мы оба любили и умели играть на гармошке, потом на баяне и аккордеоне. Его семья всегда была загадочной.

       Жили они в двухкомнатной квартире втроём: дед Пётр Евграфович Загаров, бывший подполковник медицинской службы, Тамара, подруга матери, и Олег 1937 года.  Дед выносил в подъезд рыбные отходы и собирал всех кошек из подвала: «Киш, киш, киш».

      Служа в Китае или Японии задолго до войны, дед привёз оттуда дочку Тамару с восточными чертами лица, короче красавицу,  и множество восточных безделушек. Сын Тамары Олег, тоже был красив. Брюнет с восточными чертами в лице.  Про отца Олега было неизвестно. Олег уверял ребят, что его отец  погиб на мостике катера от угодившей бомбы. Но всё было как-то туманно и верилось с трудом.

      Когда мы оставались вдвоём у Олега в квартире, он лез под кровать, доставал чемодан деда  и открывал его. Очень аккуратно вытаскивались оттуда всякие диковинные восточные вещицы, включая презервативы, и мы их рассматривали, пока дома никого не было. Особенно запомнилось квадратное блюдце или тарелка с рельефным цветным видом сидящей в густой траве улыбающейся японкой.  Когда тарелку переворачивали, виден был голый крупный зад  красавицы, освобождавшей мочевой пузырь. Нашему хохоту не было предела.

       Когда Тамара Петровна стала жить в гражданском браке с дядей Колей Соколовым, мастером того же ремесленного училища № 10,  у Олега стали появляться сделанные  дядей Колей сабли, автоматы и прочие деревянные игрушки. Олег всегда оказывался впереди других ребят, был главным. Каждый день рождения Олега я с ребятами приглашался к Загаровым 1-го февраля. Нас сажали за стол, дядя Коля нас фотографировал и мы угощались вкуснятиной. Взрослые нам не мешали и это было здорово! Кстати, у Загаровых всегда была домработница. Значит, у них были средства ей платить. Я думаю, это были сбережения отца Тамары Петра Евграфовича, бывшего подполковника.

      Наступило время, когда наши соседи по 35-й квартире Булкины уехали в Ленинград, и наша семья заняла вторую соседнюю 10-метровую комнату.  В квартире оставались две женщины (мама и тётя Лена) и 5 мужиков с отцом вместе. Я спал с Виктором в маленькой комнате, а Юра с родителями – в большой.

     Всё пережитое и голодовка давали о себе знать в детских организмах, у кого как. Мы с Виктором иногда просыпались в мокрых тёплых постелях, за что мама нас ругала и сушила постель. Со временем этот недуг исчез.

      В большой комнате, где спали родители с Юрой,  после уехавших жильцов оставались лубочные открытки, вырезки из газет. Юра это сохранял, а потом использовал. Кто-то научил его срисовывать с открыток по клеточкам любого размера картины.  Это у него хорошо получалось. Были срисованы им две картины цветными карандашами на больших листах бумаги.  Это была полуобнажённая женщина, а рядом на задних копытах козёл, упёршись рогами ей в бок. На другой картине -- голова красивой женщины в огромной шляпе с пером. Эти картины долго красовались у нас на стене. Приходили знакомые и друзья посмотреть и похвалить Юру.

      Об этом узнали в цехе завода у Юры, и начальство ему поручило к празднику срисовать с открытки самого И.В. Сталина. Юра сначала испугался, но его подбодрили,  и он выполнил заказ довольно неплохо. Молодец!

      Не отставал от Юры и Виктор. В своём дизельном цехе он так научился разбираться в дизелях, что стал обучать дома на кухне Виталия Фёдорова (с его родителями мы вместе жили в квартире № 11 до войны) этому ремеслу по схемам, принесённым с завода. И это у Виктора получалось неплохо.

      Как-то Витя познакомился с Мишей Гуртовым, работавшим киномехаником  в 35-м Морском госпитале,  и загорелся кино. В комнате тёти Лены Виктор с помощью Мишки устраивал киносеансы. Приходили соседи. Первый мультик был «Зай и Чик», что принёс Мишка, потом разные киножурналы. В квартире у нас всегда были гости, или друзья братьев.

      Виктор стал увлекаться фотографией, аудиозаписью. Первым записывающим устройством у него появился откуда-то шоринофон. На киноплёнке, склеенной кольцом, были первые записи песен «Мы летим, ковыляя во мгле…»,  про Джеймса Кеннеди, капитана американской субмарины, и другие. Благодаря Виктору до сих пор хранятся записи голоса отца, матери, детей,  видеозаписи 50-летия свадьбы родителей и другие, записанные на плёнку с магнитофонной приставки М-1.

      Нам очень нравилось  ставить радиоприёмник «Рига-6» на подоконник открытого окна и включать музыку на полную громкость, чтобы прохожие оглядывались на наше окно. Было приятно. Иногда Витя посылал меня на улицу Мануильского определить до куда нас слышно. Никто тогда не возражал против громкости, не возмущался, как теперь. Радиоприёмники ещё были не у всех.

      Юра, в отличие от молчаливого Виктора, больше любил рассказывать, помнил всякую мелочь из прошлой жизни. Этим он похож на отца, а я на брата Юру.

      В каком-то году в нашем  дворе дома № 4 сажали деревья. Мы, ребятня, помогали взрослым и о нас даже  написали  в газете «Рабочий Кронштадт». Второй раз я попал в эту газету после сдачи экзаменов в 4-м классе.   Я получил четыре пятёрки. Две пятёрки за русский устный и письменный и две -- за устный и письменный по арифметике. В третий раз я попал в газету «Рабочий Кронштадт» № 51 за 27 августа 1957 года, работая в бригаде электромонтажников. Короткая заметка названа «В срок и с отличным качеством». Но это произошло уже позже.

      Во дворе часто собирались ребята, девчонки, смеялись, шухарили допоздна, пока кто-нибудь из окна  не ругал нас и грозил милицией. Бывало, мы привязывали камень с верёвкой к какой-нибудь квартире на 3-м, 4-м этаже и снизу дёргали. Грохот будил спящих, а мы разбегались. А то бросались камнями через Ленинградскую улицу  в  «наших врагов»  -- ребят из дома № 9. Те отвечали нам тем же.

     Часто ребята лазили через забор на водокачку за зелёными ещё яблоками, а сторож с берданкой нас гонял. Транспорта на улицах почти не было и мы  играли в лапту посреди улицы. А то натягивали нитки через Ленинградскую улицу и ждали, когда поедет мотоциклист. И раз пассажиру, сидевшему сзади на мотоцикле, досталось. Чуть глаза не порезал нитками. Мы – врассыпную в подвал дома. Там нас было  никому не найти. Ещё привязывали к редкой машине, или  автобусу ведро, железку, которая грохотала по булыжной мостовой. Короче, хулиганству не было предела.

     Помню, как ещё в 3-м классе учились переростки, почти одногодки с молодыми учительницами. Один из них открыл как-то из коридора дверь в класс во время урока и запустил резиновую подмётку, которая угодила молодой училке прямо в лоб.

     Учился у нас в классе и сын рыбака. От него постоянно воняло рыбой. Отец рыбачил. Однажды за невыученные уроки учительница отобрала у него всё содержимое его офицерской сумки. Так он, чтобы дома не заметили, вложил в сумку кирпич и несколько дней с ним ходил в школу. Он же на уроках под партой иногда занимался мастурбацией, все ребята видели. Думаю, и учительница  тоже.

     Сидел я с Новиковым Толькой в третьем от окна ряду на третьей парте. Впереди Валька Игин с Юркой Ступаком. А на первой парте сидел один Эдик Конопко, длинный белобрысый подросток, над которым мы вчетвером насмехались.  Мы создали организацию ВСИН (Васильев, Ступак, Игин и Новиков). Во время урока мы писали всякие гадости про Конопку, подписывались - ВСИН и подбрасывали ему в парту. Поначалу он не понимал, кто это ВСИН. Читал, злился, а мы помирали со смеху. И это всё происходило во время урока. Не дураки ли?

      Классным руководителем у нас со 2-го по 5-й классы была Нина Николаевна Чайкина, дородная молодуха. Ходила в недлинной юбке, а когда садилась, юбку слегка подтягивала, чтобы не мять. Ученики этим, конечно пользовались, чтобы доложить классу, в каких сегодня штанах наша  училка.  Для этого кто-нибудь с первых парт ронял на пол ручку и лез под парту. Оттуда очень хорошо просматривалось пространство между её ног.
     -- Тёплые синие штаны, -- шёпотом докладывал он классу.
     Ученики даже стали вести дневник, как часто у неё меняются штаны.

     На уроках мы иногда в парте втыкали обломки лезвий бритв «Нева» или «Балтика» и, дёргая их, издавали красивые звуки, благо парта выполняла роль хорошего резонатора. Это всех веселило. Двойки в дневнике исправляли по-разному. Кто-то их замазывал и ставил нужную себе оценку, кто-то стирал. Другие вынимали листы, или носили в школу два дневника. Кто во что был горазд. Иногда это помогало избежать дома взбучки, а в иной раз и нет.

     Зимой после уроков все бежали к оврагу прокатиться на портфелях с обрыва. От школы всего два шага. Один смелый малец налетел на дерево, разбил себе физию и плечо. Поделом.

     Шестой и седьмой классы в 424-й школе вёл у нас математик Пётр Георгиевич Жгун, высокий видный мужчина с красивой укладкой волос на голове. На  переменах в коридорах и залах стояла пыль коромыслом от беготни, криков пацанов (школы мужская и женская были раздельными). Играли в пятнашки, скатывались по перилам (школа 3-хэтажная), выбегали во двор. Пётр Георгиевич ходил по залу, курил, а руки с папиросой держал сзади. Кто-то из нас люнил палец и незаметно гасил ему папиросу. Он затягивается, а дыма нет.
     -- Дураки! -- Всердцах ругался он. А нам было смешно.

     На одной из перемен я, бежав не знаю куда, а смотрел  назад, налетел зубами на голову какого-то малолетки. Два передних зуба-резца провалились мне в рот. Боль нестерпимая. Начались мои мытарства с зубами. Нерв врач удалял раскалённой иглой, сверлил. Челюсть росла, и вставлять зубы было нельзя. Так и ходил я до десятого класса без передних зубов, стесняясь девчонок.

     Окончил я семилетнюю школу в 1952 году.  После 7-го класса многие подали документы в кронштадтское училище ТМАУ (техническое минно-артиллерийское училище). Меня не взяли из-за близорукости, хотя этот дефект я заметил уже позже.
Съездили мы с мамой в Ленинград в Оптико-механический техникум на переулке Гривцова. Мне там не понравилось, и мы  вернулись в Кронштадт. Я пошёл в 8 класс 422 школы на Козьем болоте, которую окончил в  1955 году.

     Всё остальное уже происходило во взрослой жизни.  Это другие воспоминания. Они  в продолжении.

                ОТСТУПЛЕНИЕ

     Бывая в славном, теперь открытом, городе Кронштадте, всегда появляется желание увидеть свой дом, двор, школу, друзей и одноклассников. Бывали случаи, когда мы встречались в Кронштадте с некоторыми ребятами из 10-го класса у кого-нибудь на дому. С нами был и старый учитель химии Сидоров Александр Александрович. Но самой интересной встречей было 50-тилетие первого выпуска  десятиклассников этой школы в феврале 2005 году. Нашего выпуска. Нас заранее пригласили в школу в честь этого события.

    Мы с Юрой  Климовым прибыли в Кронштадт по дамбе на автобусе, встретили только двоих ребят из нашего класса. Еле  узнали их, постаревших, как и мы,  и отправились с приглашениями в школу. Там нас культурно встретили в дверях аккуратно одетые мальчики и девочки, отметили нас в своих журналах. Но смотрели они на нас, как на динозавров (по выражению моего друга), так как старее нас в школе не было никого. Даже учительницы годились нам в дочки, за которыми хотелось поухаживать. Мы посмотрели Доску Почёта медалистов. Среди остальных были и ребята из нашего 10-го «А» класса. Где-то  они теперь?

     К сожалению, (а может и к счастью) Кронштадт становится неузнаваемым, растёт в ширину и в глубину острова. Многих прежних домов уже нет, как и многих из наших сверстников, одноклассников, блокадных детей. Жизнь течёт.

     Посещая изредка родной город, навещая могилы умерших родных на Русском кладбище (так оно называлось прежде), слыша звук моторов  взлетающих с ближайшего аэродрома маленьких самолётиков, на память приходит гул фашистских стервятников и бомбёжки.

      Немецкое кладбище (не знаю, откуда это название), оказавшееся теперь почти в городе,  застраивается. Правда, стоит недалеко от дороги братский памятник погибшим за Кронштадт. А могилы моих деда и бабки по матери (да и многих других жителей Кронштадта), захороненных на Немецком кладбище  в 1942 году, увы, уже не найти.   

      Как проникновенно и с душой исполняет  группа «Кронштадт»  свой коронный номер «Кронштадтский вальс». Это  понятно,  думаю, только  тем, кто родился и пережил войну в Кронштадте.

      Вот почему я люблю  Кронштадт, где родился, встретился с войной, обстрелом, познал голод,  и меня всегда туда тянут воспоминания.   Дай Бог родному городу процветания, благоустройства. А прежним и новым жителям -- здоровья, успехов и твёрдой памяти о значении Кронштадта в той, неповторимой войне за благосостояние и благополучие нашей родины России. 
    Продолжение следует.               
               
                2017 -2019


Рецензии