Дети поры Гене-рали-си-си-мусуса

Братья Кочетовы стопроцентно не похожи друг на друга. Младший Федька, толстый, невысокий, конопатый и смирный, до трусости. В отличие от Кольки, которого одно время все звали Кочетом, Федьку дразнят «Курочкой». Колька на голову выше Федьки, с длинными, сильными руками, ходит слегка скособочившись, смотрит на всех со злинкой и презрительностью. Года три тому назад ему бухнуло в голову украдкой поджигитовать на пасшемся в поле чьём-то коне. Сделав из сыромятных ремней самодельную уздечку, стал сзади (это была его роковая ошибка!) подкрадываться к жеребцу. Тот вначале, прибавляя шаг, спокойно уходил от преследователя. А когда  понял, что унизительная охота на него – это надолго,  резко вскинул задом и врезал Кочету кованным копытом в правую часть физиономии, разрубив   щеку от ноздри до подбородка. Вылечился. Но лицо осталось перекошенным, правый глаз прижмуренным. Один приезжий, увидев его как-то во дворе, толкнул под бок своего спутника, тоже приезжего:
- Гля! Самурай!..
Присутствовавшие при этой сцене ужумчане, плохо расслышав, стали звать Кольку Шамраем. А потом и всю семью: Федька-Шамрай, сестра – Нинка-Шамрайка, мать Клавка-Шамрайка.

Ваньку Филонова знают ближние к нам дворы как пастуха всем козявкам, жучкам, пчёлам, шмелям… и даже – лупоглазым лягушкам.  Если кто увидит на Лысой горе-толоке стоящего на карачках хлопца, с торчащей вверх задницей, тот сразу догадается: Филоня цвиркуна соломинкой из норы выгоняет.  Цвиркунов (сверчков) Ванька- Филоня приносит домой, скидывает их в картонный коробок, а с вечера ждёт-недождётся, когда же они начнут у него цвиркать-сверчать, как на той самой Лысой горе. Сверчки в неволе молчали,  дохли, но Ванька с прежним упорством продолжал их ловить и неволить. Заодно не даёт покоя и лягушкам, устраивающим ночные концерты в нашем проулочном болоте. Подвернув до колен штаны, Ванька терпеливо вылавливает их голыми руками, складывает за пазуху и переносит в канаву, за своей хатой. Однако и лягушки в огорженной низеньким плетеньком, мелководной канаве, петь по ночам не хотят. Больше того, исчезают из неё. И совсем худо Филоне ещё и от того, что из-за лягушек у него частые рукопашные схватки с Филькой-Притыкой.

Филька считает болото своим местом. В  дни, когда лягушки, выставив над водой бугорки своих голов и раздув под  ними сизо-белые пузыри резонаторов, заводят  турчащие песни, Филька прямо-таки оживляется. Находит себе охотников и идёт с ними в ольховник, на берегу Ужумки. Там они вырезают длинные, хлёсткие хворостины и с краёв болота соревнуются, кто больше  концом хворостины потопит «вражеских подводных лодок». То есть – несчастных лягушек. Засчитывались только всплывшие серыми животами вверх, оглушённые или убитые «подводники»-квакухи. Если же слышался гуд приближавшейся по дороге машины, компания взвывала от восторга. Каждый хватал по лягушке и, подскочив к  дороге, бросали свои скользкие, мягкие жертвы под колёса. Потом, когда улегалась вонючая от бензина пыль, тараща глаза, с диким любопытством рассматривали серо-зелёные, с выдавленными и  со спресованными внутренностями лепёшки. Иногда переворачивали их, обследуя с другой стороны.

А, вообще-то, с ранней, зябкой весны и до поздней осени, особенно летом, главной нашей заботой была добыча всего того, что съедобно и что со взрослыми можно запасти впрок или сбыть его хотя бы за небольшие грошики.

+     +    +

Самым первым подножным кормом был щавель. Уже в апреле многие из нас, по заданию матерей, отправлялись вниз и вверх по берегам Ужумки, переходили вброд её ледяные, бурные протоки, чтобы выбраться на острова. На них искали  зелёные скопления, едва пробившихся на свет листиков щавеля. Рвали, впихивали пучки этой дармовой зелени в обязанные вокруг тощих животов передники из платков, в холщёвые сумки, кошёлки, а нередко – и в рот.

Позже, в мае, по захуторским местам, резали, связывали в   огромные охапки  грицики. А дома, собравшись за столом, чистили толстые,  сочные, напоминающие вкус  репы  стебли и, макая их в соль, похрумкивая, ели, как изысканное кушанье. Потом – ягоды: нежная, мелкая земляника в лесах и крупная, сочная поляница на лугах и полянах. Чаще  же  всего собирали малину, дикую горьковато-сладкую черешню и терпкую черёмуховую ягоду. Ягоды шли на пироги, вареники – из чёрной муки и без сахара. Большую же часть собранного несли на заготовительные пункты разных контор. За ведро малины –двадцать пять рублей:  можно было купить два с половиной килограмма карамелек-подушечек. За черешню платили раза в три меньше. Для колхозников, получавших за свой труд вместо зарплат издевательские палочки-трудодни, даже эти деньги были большим подспорьем. Но сколько надо было исходить в жару, по горам, кручам, балкам босиком, продираться по зарослям крапивы, колючих кустарников, чтобы ягодка  за ягодкой набрать ведёрко той же малины!

Мы ели, грызли, смоктали, жевали, обсасывали всё, что перенимали в этом природном ассортименте от старших. Кто самовольничал, в лучшем случае отделывался рвотой и поносом-дрыснёй. В худшем – погибал. Одна девчушка допалась до чего-то похожего на паслён. Не спасли даже в районной больнице. Схоронили под страшный, звериный вой отца  с матерью. Под раскаты грома и ослепительные всплески молний, в затянутых тучами дальних горах. Под начавший шелест дождя. Тихий, тёплый, грибной. Удивительно: несмотря на их обилие, грибы в хуторе Ужумском и окрестных селениях для еды не собирали. Не было принято.

Наши растущие организмы, казалось, тем не менее, сами отбирали, то, что им требуется: сладкие корни растений, луковицы первоцветов, листья обыкновенного и птичьего щавеля, стебли сурепы, морковника, стручки дикого горошка, семена-пышечки цветов калачиков, молодые листья бука, цветы акации, шиповника, нежные, похожие на мохнатых жёлтых гусеничек серёжки вербы. А уж едва завязавшиеся плоды яблок, зелёные ягоды крыжовника, смородины казались нам прямо-таки райскими лакомствами.

Пищу для желудков находили и отбирали сами. Пищу духовную впихивала нам школа. Эта пища часто  сильно отличалась от  домашней и, в целом,  от той, которую подносила на своём деревянном, потрескавшемся от времени блюде, сама жизнь. Случилось рано утром, с печи, покрытой грубым, домотканым рядном, я услышал голос матери, в соседней комнате. Она рассказывала отцу про увиденный ею сон. Во встревоженном состоянии мамка старалась обычно говорить по-русски, что нередко нас смешило. Теперь же было  не до смеха.
- Так вот, - тихонько говорила она, - смотрю по нашей улице едить огромадный воз сена. На возу сидять Ленин, с лысиной, как  та луна в полнолуние, и Сталин, такой рябой и усатый. У Ленина одни вожжи, Сталин дёржить другие. Это на одну-то пару коней. А попереду их идёть другой возок с сеном. Рядом с ним вышагиваить заколотый бабкою Кузьменчихой Сёмка Козубаченко. Тот что донос на мого батька писал. И этот Сёмка берёть с возка навильники сена и бросает их перед возом Ленина и Сталина. А я глядю и думаю: «От, гады ж, скольки людей погробили, наших батькив побили, а сами хочуть ехать так, штоб их даже ни в одной ямке не тряхнуло!..»

Так совпало, в этот же день, на уроке, я получил свою первую двойку. Учительша дала задание наизусть пересказать то, что написано в «Родной речи», под портретом «товарища Сталина». Всё шло гладко, пока я не приблизился к очень трудному слову. Запнулся, примолк.
- Ну, ну? – напрягшись лицом, понукает меня Прасковья, будто заупрямившегося быка.
Все повернулись, ждут, разинув рты, вместе с нею, моего голоса.
- Гене-рали-си-си-мусус, - неуверенно вымямлил мой язык.
Все грохнули смехом. Кроме учительши. В её глазах – красная, слезливая досада:
- Садись, два!

Целую неделю звали меня «генералисисимусусом». Словом,  оказавшимся трудно произносимым даже для наших классных "умников-острословов". И вскоре меня стали обзывать опять по-старому – «Святым крепким».

Затем Новый год. Моя первая ёлка, в главном зданиии школы. Покрытые краской-серебрянкой картонные рыбки, зайчики, разноцветные бумажные гирлянды на зелёной хвое ёлки. Кружащие вокруг неё миниатюрные, с красивенькими, как у ангелочков, личиками девочки, в белых кисейных платьицах. И мальчики, в нарядных рубашках. Почти все – дети наших учителей и наших хуторских начальников. Егорка «Бубля» как-то рассказывал, у них даже свои велики есть. Раскатывают на них. Сейчас же хочется думать не об этом. Я просто влюблён в эти красивенькие личики.
На этой ёлке – первая моя награда от школы. За отличную учёбу: пять школьных тетрадок, кулёчек карамелек и… портретик Сталина, в красной, картонной рамочке.

Мартовским знобким днём к нам, ни с того ни с сего, завалился хуторской хохмач-смешила дядька Яким Пивнюк. Снимает солдатскую шапку, крестится на икону и, оголив в непонятном веселье жёлтые, прокуренные зубы, достаёт из кармана рваного полушубка чекушку водки. Роскошь для такой голытьбы, как Пивнюки, невообразимая.
- Оцэ да-а! – крайне удивляется мамка.
- Эт-та ж ради чего? – озадачен и батя.
- Сидайтэ, люды добри! – приглашает, растянув в улыбке сизые, обветренные губы Яким. - Выпьем!  Сталин, наш «батько», помэр! Оцэ, Олёна, хоть стыдно, хоть ни, дай цыбулыну на закуску? – просит он окаменело глазеющую на него мамку.

(Отрывок из романа "БОБРОВАЯ ПАДЬ").


Рецензии
Замечательная проза: художественные достоинства и правда - даже не знаю, что важнее.

С добрыми пожеланиями.

Вера Вестникова   24.10.2019 20:15     Заявить о нарушении
Вера, чем неожиданнее отклик, тем приятнее его получить и тем он особенно дорог. Спасибо преогромное. К сожалению, нет сейчас времени ответить Вам пошире, поинтереснее, но это я поправлюсь, освободившись от срочной текучки дел.
С искренней признательностью к Вам

Иван Варфоломеев   24.10.2019 20:25   Заявить о нарушении
Извините, за опечатку. Читать:"поправлю".

Иван Варфоломеев   25.10.2019 05:55   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.