Солнечный берег глава 1

                Если так мало знаем о жизни, что можем мы знать о смерти?            
               
               
                (Конфуций)               
               
               
                Посвящаю родителям


                Пролог

      Неоднократно начиная писать об истории своей семье, пропуская её сквозь призму собственной сопричастности, я каждый раз ломалась и бросала от беспомощности сие  неблагодарное занятие. То мне казалось, что делаю я это слишком серьёзно и сужу слишком строго, по какому собственно праву и кто я такая, то пытаясь облегчить повествование и смягчить иронично, неожиданно получала эффект несоответствия причин и следствий, то, соблюдая отстранённость, как бы да, о семье, но бесстрастно, вдруг понимала, что сохранить состояние безучастного наблюдателя вряд ли смогу. В любом случае, «при прочих равных», я интуитивно предугадывала тот объём информации, который вынуждена буду выслушать, перечитать и пролистать, чтобы соприкоснуться с малой толикой той жизни, которую от страдали несколько поколений моего рода. Я не случайно написала «от страдали», потому что, чем глубже погружалась в тот или иной временной пласт, тем сильнее сталкивалась, лоб в лоб, с далеко неглупыми людьми «мыкающими горе», наделёнными при этом незаурядной харизмой и силой духа. Порой мне казалось, что те проблески счастья и гармонии в судьбе моих предков, включая тёплое детство и юность, в действительности не являлись подарком или приятным бонусом, за, возможно, правильные мысли или поступки, переходящие из одного поколения в другое, а напротив, они, по своей сути, уже несли в себе зерно предпосылок к ещё более мучительному марш-броску в следующем временном интервале. Рассуждения о взрослении высоких вибраций вечной души в течении сменяющихся жизненных циклов приводят к естественному непониманию необходимости обнулять на момент нашего рождения прежние знания и опыт, лишать нас даже мизерного посыла, заставляя начинать своё движение заново, слепыми котятами, с чистого листа. Художественный умысел иногда уводил меня в сторону от реальных действий и поступков родных персонажей, что довольно часто происходит в писательском ремесле, когда тоскующий автор начинает идти на поводу сотворённого собственными «руками» характера персонажей, но каждый раз возвращал меня к истокам повествования, пусть и с учётом нового качества его героев. Соприкасаясь с другими, с опытом, обретённым ими, я не переставала удивляться, как такое могло случиться, что не чужие мне люди, обладающие редкой ясностью внутреннего стержня, авантюризмом, отчаянной смелостью и чутьём, что хотят и к чему стремиться, попадали в самую пику жёстких жерновов социальных рамок, с невозможностью исполнения собственного выбора и принятия собственных решений. О каком становлении души в таком случае могла идти речь? Души страдальца? Виток за витком, шаг за шагом, нарастающий лавиной протест возвращал меня к спирали ушедших поколений и заставлял разбивать мозг в кровь от пульсирующего болевого желания получить ответ на один единственный вопрос. Что же необходимо эдакого сделать или сотворить со своей и чужой жизнью, чтобы эти, сука, страдания бежали, выпучив глаза от страха и закрыв в ужасе рот, чёртом от ладана, не зависая не разрубленным тягомотным ярмом - убить, украсть, унизить, терпеть … отдать, подарить, заплатить?
        Трагическая, ранняя и странная смерть Веры и Леонида, жарким клеймом оставившая след на судьбах их дочерей, испытания, выпавшие беременной Анне суровым экзаменом её борьбы за любовь, как и терпимость Лидии в супружестве с Петром, сумевшей усмирить его, с самим с собою перед дыханием смерти, путь переселенцев при реформе Столыпина из центра Украины на Дальний Восток и жизнь в эмиграции на плантациях сахарного тростника на Гавайях, явились щемящими вехами поиска лучшей человеческой доли, для себя и своих детей, призрачной ускользающей мечтой Солнечного берега, иллюзия которого обретала реальные черты на момент перехода в мир иной. Главная героиня, в чём-то правдиво списанная с меня, в чём-то лишь условно приближенная, начинает свою историю маленькой девочкой. Яркими всполохами возникают воспоминания в её мятежном сознании пробираясь сквозь дебри сложных судьбоносных коллизий, взывая к сопереживанию. По мере взросления и раскрутки сюжетной линии, я, как автор, оставляю за собой право, кажущейся на первый взгляд, нелогичной трансформации перехода из активного участника происходящих действий в стороннего их наблюдателя.


                ГЛАВА 1

         Моё рождение случилось за семь лет до появления сестры, обычным ранним зимним утром в небольшом приморском городке, живописно вписавшимся в один из заливов дальневосточного побережья. Первый ребёнок в семье, в качестве девочки, папу не особенно расстроил, он отнёсся к этому факту философски благодушно, как к результату неконтролируемого и напрочь безответственного процесса, в контексте «делай, что делаешь и будь, что будет». Такой или примерно такой посыл спровоцировал моё благополучное прибытие в этот мир, в отличии от сестры, с которой оказалось всё несколько сложнее. Непредвиденная вторая дочка никак не вписывалась в предварительные подсчёты и мечты, УЗИ в далёком пятьдесят восьмом году ещё не прижилось в отечественной медицине и шок на некоторое время ввел папу в состояние ступора. Он не верил в свершившееся, не спешил маму забирать из роддома и всё надеялся, полагая наивно, что вдруг врачи ошиблись, вдруг перепутали бирки и в ближайшее время всё прояснится, изменится и прекрасно разрешится в иную сторону, в сторону появления в семье долгожданного мальчика. Смятение, в виде лёгкой постоянно присутствующей встряски, коснулось и меня, старшего ребёнка. Свободная, спокойная и понятная детская жизнь одномоментно рухнула под откос. Отныне каждая секунда и каждый миллиметр моего личного пространства разделились на естественные «До» и «После». От свалившейся на голову ответственности и осознания, что никогда больше я не смогу принадлежать только себе, как замечательно раньше, и независимо ни от чего, хочу я этого или не хочу, но мне придётся считаться с тем, что из всей любви взрослых я получу в лучшем случае её половину, при том худшую, а тёплая орущая кукла в пелёнках вполне реально может повлиять на всю мою жизнь любым доступным ей способом. Почему худшую? Очень просто, младших всегда любят по-настоящему, надёжно, не дёргаясь, без колебаний в виде синусоид переменчивых настроений, без завышенных требований и ожиданий, к их появлению родители, бабушки и дедушки, наконец-то становятся взрослыми. Ну зачем эта девочка, думала я, глядя на сестру, что такого в ней особенного, и почему все решили, что она мне нужна? Подобные вопросы периодически возникали в моей детской голове, особенно, в случае отказа или уступок ради неё от чего ни будь увлекательного, например, уличных игр, когда вся дворовая команда в сборе и хором зовёт меня под окном, или рисования принцесс и принцев, с их прекрасными платьями, или чего-либо другого, не менее значительного, в чём раньше, до рождения малышки, я не знала отказа. Сестрёнке долго выбирали имя, спорили какое лучше, подойдёт не подойдёт, ангелы архангелы, писали бумажки, потом их тянули, пока не успокоились и не назвали Марией, как мамину подругу, проще Марусей. Со мной же не заморачивались, всё было ясно ещё до рождения, Аня, в честь маминой мамы.
          Оба эти события с интервалом в семь лет, довольно быстро восстановили в родителях равновесие в силу их неотвратимости и глубокомысленному высказыванию соседа по лестничной площадке, пенсионера дяди Васи.
 
- Чем больше девочек, тем лучше – изрёк тот, с прищуром затянувшись папиросой марки Беломорканал, которую не убирал изо рта даже во время сна.
 
- Почему? – удивился папа, также искренне, как и при рождении второй девочки.

- Умирать будешь в раю! –

***

         В мои четыре месяца, совсем кроха, папу, офицера сухопутных войск, только что окончившего военное артиллерийское училище, направили служить младшим лейтенантом в город Дальний, в сорока километрах от Порт-Артура, русского форпоста в Китае. О том, что в мае пятьдесят пятого года форпост этот расформируют, согласно договора между Сталиным и Мао Цзэдуном, и всех служащих вышлют за пределы раскосой страны, назад в Советский Союз, распределив по дальневосточным воинским частям в том числе, папа конечно не догадывался и на текущий момент времени, вместе с мамой, пребывал в приподнятом, если не сказать больше счастливом состоянии духа, радуясь безмерно своему назначению. В связи с этим я смело могу сказать, что моё раннее детство, длинною в четыре года, согрело яркое китайское солнце, от чего было хорошо не только мне, но и моим молодым красивым родителям, папе Лёне и маме Вере.
       Место, где папа должен был начать свою службу, представляло собой маленький военный городок, расположенный на огороженной территории с густо разросшимися деревьями и одноэтажными домиками на две семьи, прямо в городской черте Дальнего. Нам выдали ключи от просторной квартиры с большими окнами в сад, скрытыми от постороннего глаза. Высокий забор из фигурных металлических прутьев определял границы разрешённого перемещения, за пределы которых можно было выйти только по специальному разрешению. Городок жил активной и продуманной суетой, объяснимой духом того времени, и подчёркнутым внешне особым патриотизмом, таким, как выставленные через каждые полметра флаги, аллея героев, бюсты на постаментах и прочими необходимыми армейскими атрибутами, которые пока для меня ничего не означали. В стороне от нашего дома была устроена спортивная площадка, совмещённая с детской, оборудованная турникетом и качелями. Сидя на маминых руках и с интересом наблюдая за играми взрослых и детей постарше в волейбол, лапту, городки, я мирно засыпала, убаюканная теплом и размеренным ритмом непонятных движений вперемежку с возгласами игроков и болельщиков, в отличии от главного плаца, где исполнялись не менее увлекательные тренировки и упражнения. Громкие выкрики команд, маршировка и перекличка, необходимые для проведения совместных встреч с приглашёнными военными китайцами, и поддержания воинской дисциплины служащих, заставляли меня волноваться, заводиться и реветь от переизбытка впечатлений. Военные постоянно сменялись, одни семьями уезжали, другие семьями приезжали, поэтому детей разного возраста набиралось много и, среди них, самыми маленькими выделялись я и Саша, сын наших соседей по площадке, дяди Бориса, высокого, серьёзного темноволосого с карими глазами и тёти Марии со светлыми кудряшками, приветливой и смешливой. Они приехали в городок из Львова, на полгода раньше нас. При других обстоятельствах, наши семьи вряд ли бы встретились и тем более подружились, но здесь, при общей молодости, соседству и службе, получилась довольно «душевная компания», как сказала моя мама. С Сашей мы росли бок о бок, вместе начинали ползать, ходить, падать и бегать, вместе гуляли среди деревьев с моей мамой или тётей Марией, с той из них, кто был менее занят, пока не подросли. И как только мы «это сделали», Сашу и меня стали потихоньку отпускать на улицу вдвоём. Уйти за ограждение, мы не могли, между делом за нами присматривал весь городок, но часто, как бы невзначай, любили подходить к нему поближе, чтобы поглазеть на весёлую и шебутную китайскую жизнь. Торговцы из ближайших лавок быстро приметили двух маленьких русских детей и, подбегая к нам с корзинами, собирались группой или выстраивались в шеренгу с обратной стороны ограждения, показывая пальцем на дом, «Мадам купи, мама купи». Иногда наши мамы действительно что-нибудь у них покупали или брали в долг, пользуясь доверием китайцев, отгоняя при этом нас от забора и, строго-настрого, запрещая брать в руки немытые фрукты или ягоды. Раз или два в неделю, моя мама и тётя Мария самостоятельно выбирались за пределы территории и это был настоящий праздник для всех. Мы гуляли по улицам Дальнего, катались на карусели в парке и смущались от повышенного внимания китайских взрослых и особенно их детей, от которого никак невозможно было укрыться. Они прилипали ко мне и Саше со всех сторон и с любопытством трогали за светлые волосы, заглядывали в голубые глаза, приветливо улыбаясь, и внимательно рассматривали белую кожу на лице и руках, пока наши мамы, мягко отстраняя, не уводили нас на следующий аттракцион.
        Внешне все китайцы были очень похожи друг на друга, во всяком случае нам с Сашей так казалось, они одевались в одинаковую синюю одежду, схожую с пижамой; брюки и наглухо застёгнутую рубашку, и их дети были одеты точно так же, с той лишь разницей, что у малышей сзади на штанах была сделана прорезь.
 
Однажды я спросила у мамы:

- А почему у них такие брюки? -

- Чтобы удобно было ходить в туалет - ответила она.

- Не хочу дырявые штаны - разрыдалась я, как могла громко - как я с такой дыркой буду с Сашей дружить, мне стыдно -

- Успокойся – смеясь целовала меня мама - русские дети носят другие брюки и ничто не помешает тебе дружить с Сашей, пока мы в Китае –

«Пока мы в Китае», сказала она, и слово «пока» прозвучало самым постоянным и надёжным словом в мире, таким, например, как «всегда», и казалось, что наше пребывание в этом месте продлится бесконечно и счастливо до глубокой старости, о которой, разглядывая седых китаянок в соломенных островерхих шляпах, у меня имелись смутные представления.

***

       Я запомнила запах военного сукна папиной новой формы, её шили в лучшем и дорогом ателье, в городе Харбин, на втором этаже Торгового Дома Чурина. Китайские портные были искусными мастерами, все русские офицеры "отшивались" у них. В то время как папа примерял в отдельной комнате с закройщиком брюки или китель, перед мамой выкладывали на стол в ассортименте, «Мадам прошу», рулоны с шелками, пан бархатом, тонкой шерстью, и выносили коробки с фурнитурой. Мамины платья и шляпки, с аппликациями, вышивкой и удивительной сложностью кроя, по тонкости исполнения не уступали настоящим произведениям искусства и, спустя годы, я и моя сестра, став взрослыми девочками, не уставая рассматривали их, висящими на вешалках в шкафу, восхищаясь глубоким познанием китайцев в швейном ремесле и в строении человеческого тела. На примерки из Дальнего в Харбин мы ездили поездом вместе с китайцами в одном вагоне, и они, всё с тем же нескрываемым любопытством, продолжали меня разглядывать, маленькую светленькую, в папу, девочку с большим бантом на голове, а я, уставая от их внимания и стесняясь, пряталась за маму и делала вид, что меня это вовсе не касается. В такие путешествия папа брал с собой фотоаппарат и прежде, чем сделать снимок, тщательно вымерял расстояние, ставил выдержку, смотрел на небо, как там погода и насколько ярко светит солнце. Всё это было очень важно для фотографии, потому что несмотря на сложные приготовления, они не всегда получались удачными. Он очень любил фотографировать маму, даже больше, чем меня, и старался подловить ракурс, когда она причёсывалась по утрам, сердилась или смеялась. Мама у нас была мягкой и нежной, с серо-зелёными глазами, которые меняли свой цвет в зависимости от её настроения, а тёмные волнистые шёлковые волосы она поднимала к верху и скалывала их большим костяным гребнем. От папиных бесконечных съёмок мама теряла терпение и ласково, стараясь не обидеть, прикрывала объектив ладонью:

- Лёня, ты мешаешь, я и так опаздываю –

       В свободное от службы время папа усаживал меня рядом с собой в очень тёмной комнате, если это было днём мы завешивали окно толстым одеялом, и я заворожённо наблюдала, как в ванночке с раствором, под названием «Проявитель», на бумаге постепенно проступали изображения мамы, меня и случайных китайцев в парке. После чего папа осторожно пинцетом перекладывал снимки в другую ванночку, с «Закрепителем», а затем подвешивал фотографии прищепками на натянутую верёвочку, чтобы высохли. Готовой бумаге папа аккуратно обрезал края специальными ножницами, делая их фигурно волнистыми, и белыми чернилами красивым почерком в нижнем правом углу ровненько подписывал место съёмки и год. Фотографии, уложенные в альбомы, напоминали картинки в толстых книжках о нашей жизни и, листая их, я уже никогда ничего не смогу забыть, даже когда вырасту.
       По выходным дням весь городок стекался в офицерский клуб. Родители усаживали детей в углу актового зала на деревянные кресла с кожаными вставками на сидениях, которые шумно хлопали, стоило сползти с них на пол, и расходились кто куда, папа играл в шахматы с дядей Борисом и сослуживцами, у них был бесконечный турнир, а моя мама с тётей Марией и другими мужчинами, и женщинами пели в хоре, репетицией которого руководил седой полный человек, под названием Дирижёр. Я сидела в неудобном жёстком кресле и, затаив дыхание, слушала, как в некоторых песнях первой вступала моя мама, своим высоким сильным голосом и, подхватывая, ей помогали остальные. Песен пели много и грустных, и весёлых, и про войну, и даже по-китайски. Хор часто выступал с концертами на русских и китайских праздниках и женщинам, по такому случаю, были сшиты шёлковые длинные белые платья с большой искусственной хризантемой на плече, а мужчины и Дирижёр одевали парадную военную форму. Рядом, чуть в стороне, рассаживался оркестр или выкатывали чёрный концертный рояль, наступала полная тишина и, при лёгком взмахе Дирижёра палочкой, тихо начиналась «Калинка…».
       Сцену актового зала по кругу украшали бардовые бархатные тяжёлые шторы, уложенные в крупную складку. По центру, над головами поющих, чтобы хорошо было видно, висели портреты двух самых важных военных наших стран, круглолицего китайца по имени Мао и немолодого с усами товарища Сталина. Они приветливо смотрели на зрителей и всем сразу было понятно, что без этих портретов и золотой вышивки по шторам, правильно и хорошо спеть ни у кого не получится. О дружбе Мао и Сталина мне рассказал папа, я серьёзно, по-взрослому, слушала его, разглядывая портреты, не предполагая, что, однажды, встречусь с великим китайцем по-настоящему, в живую.
        Случилось это так, по приглашению русского представительства, в честь дня победы Советского Союза над фашисткой Германией, девятого мая, Мао приехал в нашу часть в сопровождении правительственной группы и выступил с высокой трибуны с торжественной речью. После чего, по традиции, он спустился вниз к вытянувшимся в линейку русским мамам с детьми и медленно прошёл вдоль них, внимательно всматриваясь в лица и здороваясь с каждой за руку. Неожиданно Мао остановился рядом со мной, наклонился, приблизил лицо с чёрными раскосыми глазами, улыбнулся и что-то спросил по-китайски и я, с самого утра весёлая и радостная из-за праздника, тоже улыбнулась ему в ответ. Он легко поднял меня на руки и, ничегошеньки не понимая по-китайски, я громко отрапортовала, что мне четыре года и моё имя Аня, чем рассмешила всех вокруг и его в том числе. Мао вернул меня маме и подарил плотную цветную, размером в тетрадный лист, бумажку с золотым рисунком и китайскими иероглифами, бумажные цветы и шкатулку, внутри которой были аккуратно уложены маленькие сувенирные атласные с вышивкой туфельки на шёлковой шнуровке. Я держала подарки от дяди с портрета и повернувшись к маме вдруг спросила:
 
- Мама, а Сталин тоже живой? - на что мама тихо ответила - Не кричи, он всегда живой –

Туфельки были очень красивые, но, к сожалению, не подошли ни к одной моей кукле и хранились вместе со шкатулкой просто так, сначала в серванте, среди посуды, как реликвия, а позже, после моего долгого нытья, в детском уголке среди прочих игрушек.


Рецензии