Позови его по имени

 

                Историческая справка


1543 год. Первые представители Запада высаживаются на японский берег.  Португальцы устанавливают в Нагасаки регулярную торговлю. В 1549 году прибывают миссионеры – иезуиты под предводительством Франсиско де Ясо, который полюбился японцам. Он называет их в своем дневнике «радостью своей души», встречается с императором и изучает японский язык. Самураи и буддийские монахи просят их окрестить. В начале XVII века в Японии насчитывается более миллиона обращенных. Христиане Японии представляют собой значительную часть населения, третью по численности после дзен–буддизма и традиционного язычества – синто. Однако вскоре правительство сёгуна Токугава  начинает опасаться, как бы вслед за христианизацией не началась колонизация страны. Все христиане были приговорены к смерти. В 1587 году великий регент Хидэёси, до сих пор благоволивший к миссионерам, начинает их избиение. Иезуиты и францисканцы отступают к Макао. Вплоть до середины XVII века продолжалось истребление христиан. Южные острова Японии – оплот христианства – были окрашены кровью, как подмостки огромного эшафота. Тысячи обращенных японцев подвергаются жесточайшим пыткам: их жгут каленым железом, отсекают руки и ноги, душат, распинают на крестах. Ни в одной стране христианство не было уничтожено с такой жестокостью и последовательностью, как в Японии. В этом отношении с Японией не могла идти ни в какое сравнение  Римская империя времен Диоклетиана  или Персия во времена царствования Сапора и Пироса. В 1639 году замучены последние пятеро священников. Японское христианство более чем на два столетия уходит в подполье. В последние века, вплоть до второй половины XIX столетия, христианство рассматривалось как преступная, антигосударственная секта. За исповедание христианской веры полагалась смертная казнь. Лишь в 1873 году были отменены старые карательные указы против христиан, лишь  в 1889 году новая конституция Японии  узаконила свободу вероисповедания…
    А 2 июля 1861 года  на японскую землю ступил молодой русский миссионер  - иеромонах Николай Касаткин, будущий апостол Японии  и святитель Православной Японской Церкви… Но это уже сюжет для совсем иной истории...


    Весна в этом году выдалась тёплая и щедрая. Жёлтая, белая, лиловая, розовая пена  покрывает лесистые холмы, они дышат под струями ветра  волнами, водоворотами, переливами цветов и ароматов.
 – Посмотри, Нази, как расцвела твоя сакура!
Она вздрогнула, очнувшись от глубокой задумчивости.
– Я не слышала, как подошли вы, отец… Вы видели чай, который я заварила  и оставила на вашем столе?
– Да, благодарю тебя. Что ты играла сейчас на флейте? Мне показалось, что эта мелодия приснилась мне. Последние годы сны о прошлом становятся реальнее яви. Я старею…
 – Я никогда в это не поверю, – девушка обернулась и обняла отца, с ласковой улыбкой заглядывая в  глаза. Он погладил ее по щеке.
– Нази, – через минуту серьёзно сказал Ошоби. – Ты улыбаешься, но в  глазах твоих печаль. Ты думала о Сёбуро? Ведь это была моя старая песня о нём?
Девушка вздохнула.
 – Да. Я выросла под неё. И ею учили вы меня верить в торжество справедливости и добра. И мне иногда тоже хочется состариться и жить снами о прошлом. Потому что где в нынешнее правление Шогана торжество справедливости? И где дух Сёбуро в его сыне? Вы же знаете, что говорят о нём… и так не хочется в это верить!   
   Старый   Ошоби промолчал, только прижал к своей щеке голову дочери.
 – Скоро увидим сами… Итак, Нази, в этом году это будет твой поединок. Ты хорошо справилась в прошлый раз. Верю, что не осрамишь меня и теперь.
   Она  заглянула в его глаза.
 – А что скажет Шоган?
 – Я уже уведомил его письмом. Возражений не было. Китайцы тоже приняли спокойно. Видишь, ты приобретаешь авторитет.
– Я рада, что ваши труды не пропали даром, - тихо ответила девушка. – И постараюсь принести вам почет, а не позор. Я ведь знаю… долгие годы вы ждали сына… и жалели, что у вас не сын, а дочь.
 Старик  изумлённо глянул на неё и негодующе приподнял брови… но промолчал.
 Она задумчиво улыбалась,  ласково и чуть-чуть печально.
– Я запомнила, как раз мать сетовала вам на то, что вы воспитываете дочь как парня, а не как девушку. Она говорила, что мне трудно будет найти себе мужа и что всё равно угасает наш род и клан Ошоби – Независимых Свидетелей Поединков, такой знаменитый и почитаемый в былые времена. Она старалась обучать меня музыке, манерам и рукоделию, но после ваших уроков боевых искусств мне скучным казалось вышивать шелками кимоно. Драконов на хоругвях – ещё куда ни шло!.. Но… я не жалею… Видно, это моя судьба. Песня о Сёбуро звучит во мне с детских лет, как маленький гимн… К тому же в нас, Ошоби, намешана кровь разных народов, – Свидетели должны быть наднациональны, чтобы быть достаточно беспристрастными. Родилась я в Китае, но живем мы сейчас на Хонсю. Вы говорили, что нынешний Шоган подарил нам эту землю на радостях в день победы Японии над бойцом династии Кванджу. Самурай императора Сёбуро Токемада выиграл тогда свой первый поединок с корейцем Мунчхоном. Сёбуро стал нашей новой родиной…Через год после этого поединка у Сёбуро родился сын… Вы не говорили мне о своих планах, но мама, думаю, знала?.. И после гибели Сёбуро, когда Шоган взял мальчика под полный свой контроль… вы не теряли надежды?.. И отказывали всем, кто засылал сватов к вашей дочери, не взирая на мольбы матери?..
 – Ты и это знала?!. Нази!.. прости меня!.. но ты никогда не показывала, что кто-то может нравиться тебе…
Она отстранилась и, строго глянув в глаза отца, покачала головой.
 – Мне всегда нравился только Сёбуро. Я ведь ваша дочь по плоти и духу. Но Сёбуро мертв. И вы знаете это. Помните?..
Она поднесла флейту к губам.
«Хошипу… Назови его по имени! Великие неприятности ждут тебя, если ты позовешь его по имени. Слезы твои сольются с росою, и солнечный луч поглотит их без следа…Хошипу! Позови его по имени!… А пока плыви, плыви вниз по реке…»

               
                * * *

     Гости появились на следующий день почти одновременно. Первым пришел китаец,  боец одного из горных монастырей, которого звали Нисан. Едва ли не по его следам прошествовал самурай Шогана Матэ Токемада.
    Нази с удивлением поглядывала на них. Поединщики выдались как на подбор, – оба молодые парни, высокие и стройные, оба очень красивы – в духе своих народов. И всё же отличались они, как небо и земля. Китаец был во всем белом, как солнечный лучик, тонкое подвижное лицо его казалось выписанным на светлом шелке кистью изящнейшего  живописца, оно всё дышало какой-то древней, утонченной и благородной красотой и в то же время – удивительной умиротворенностью и  гармонией. Глаза его сияли ровным внутренним светом, он был естественен - как солнечное утро, всплеск воды, дуновение ветра. Кем был в прошлом этот юноша, теперь было уже не узнать. Монашеское имя Нисан – «Носитель духа » - скрывало и хранило под собою тайны не менее надёжно, чем скромное  одеяние его собратьев.
   Самурай же был смугл, суров и преисполнен достоинством своей миссии. Его цветами явно были лиловый и чёрный. Короткую походную куртку-монцуки плотно стягивал на талии широкий матерчатый пояс, под левой рукой красовались рукояти двух боевых мечей. Особенностью японца была привычка смотреть немного исподлобья, и тогда особенно тяжел был взгляд чёрных внимательных глаз. Верхняя губа его чуть выдавалась над нижней, и это был родовой признак всех воинов из клана Токемад. Самурай больше молчал и отвечал только на непосредственно ему заданные вопросы. По сравнению с «солнечным лучиком » Нисаном он казался гордым утесом над бездной моря, угрюмым и неприступным.
     Нази накрыла стол к вечерней трапезе. Все условия поединка были уже подробно обговорены, до него оставалась только грядущая ночь. Девушка подавала мужчинам блюда, хозяин дома расспрашивал гостей о новостях, о дороге, о здоровье императоров и военачальников.
  Странная печаль сжимала сердце Нази. Было ли это предчувствие надвигающейся беды или же дополненный свежими впечатлениями вчерашний горький разговор с отцом, она не знала. Слушая и не слушая застольные разговоры, всё чаще и тоскливее устремляла она взгляд в окно на заходящее солнце, словно ища в нём неведомого утешения.
     Когда Нази разлила чай, старый Ошоби сделал ей знак сесть к столу и присоединиться к беседе. Она  покорно опустилась на циновку, подняла глаза, – Нисан, сидевший напротив  неё, похвалил красоту здешних мест, процитировав танку знаменитого лирика Якуно Кискэ о цветущей сакуре. Нази знала, что отец ждет от неё достойного ответа: главным сокровищем семейства Ошоби  была богатая библиотека, в чтении и музицировании находила девушка себе утешение все эти годы после смерти матери.
     Нисан улыбчиво смотрел на неё…
   …То, что произошло затем, заняло считанные секунды. Что-то теплое и очень нежное коснулось её сердца. Печаль испарилась из него мгновенно, без следа. Как круги по воде от падения камня полились от сердца неуловимые светлые волны умиротворения, чистой радости и покоя. Звенящая легкость охватила душу девушки, она невольно расправила плечи, точно сбросив с них мучительный груз. Маленький ребенок, заплаканный от своих горчайших детских переживаний, вдруг услышал голос матери о том, что друзья-ребятишки зовут его порезвиться на сияющий от росы луг… Нази хотелось засмеяться от счастья. Так смеялась она, только когда ребенком бежала в объятия матери. Смерть мамы обрезала этот смех навсегда…
     Нисан… Она поняла, что это – Нисан! Столько любви было в сердце этого загадочного парня, что никаких проблем не составило ему щедро поделиться с ближним своей светлой умиротворенностью. Но как он это сделал?! И почему?..
   Чтобы немного собраться с мыслями, Нази встала и подошла к небольшому столику у окна, украшенному прекрасной икебаной из живых цветов, центром которой была цветущая ветка сакуры. Перенеся икебану на обеденный стол, чтобы все могли созерцать её, девушка сказала:
– Цветок сакуры – символ Японии и японского воинства. Якуно Кискэ был не только поэт, но и самурай из древнего благороднейшего клана. Физические недостатки не позволили юноше стать бойцом, но когда он писал о сакуре, то широко использовал язык красок и символов, присущих японскому национальному духу. Песнь Якуно о сакуре – это песня о воинской доблести и чести. Лиловым цветом отображается цветущая вишня на одежде японского воина…
   Нисан повернул голову к Токемаде и слегка поклонился.
– Сакура означает жизнестойкость, постоянное возрождение, процветание и мужество, – добавила Нази.
– Прекрасный символ, – с улыбкой сказал китаец. – И он очень близок японскому национальному духу.
Самурай ответил учтивым поклоном.
– А что является символом китайского бойца? – неожиданно поинтересовался он, оглядывая одеяние Нисана. – Лотос?
– Белый лотос, – кивнул тот. – Но это символ бойца-монаха. Императорские воины считают своим символом цветок персика… Лотос цветёт на границе двух стихий – воды и воздуха. В нашей философии это соответствует смерти и жизни. Каждый миг находится человек на «водоразделе» жизни и смерти, на пороге вечности. Каждый шаг определяет его дальнейшую судьбу в вечности. Каждый шаг очень ответственен. Не потерять чистоту души, не замарать её «одежды», не вершить зло и несправедливость, отстаивать добро и правду – вот достойный путь Белого Лотоса.
    Токемада слушал со всё возрастающим изумлением в глазах.
– Это действительно философия… не японского бойца, – наконец ответил он. – Самураю трудно принять её. Назначение воинского сословия – битва до победы. Достояние самурая – честь. Победить или пасть от меча противника – вот достойный путь японского бойца. Победа приносит славу и приумножает честь. Смерть от меча сохраняет честь от позора.  Мудрствование на поле боя ведёт к поражению, ослабляет дух и тело… Идеал самурая – великий воин Сауно Хашимото. Он не знал сомнений и сожалений во время битвы, дух его был как ураган, а тело – как клинок. Никто не мог остановить его натиска. Говорили, что он мог пройти сквозь тела противников, как нож сквозь масло. Он принёс великую славу Шоганату и приумножил честь Японии, как никто другой!
   Нисан продолжал вежливо улыбаться, но глаза его погрустнели.
– В наших летописях  упоминается о тех временах, когда  первые китайские переселенцы  ступили на японскую землю. И в те времена японцы ещё умели думать и действовать одновременно. Теперь же нам действительно трудно понимать друг друга… Китайский боец не считает, что победа любой ценой приумножает его личную честь и честь Китая. Единственную достойную победу он должен одерживать всегда – это победу над самим собой… Вы предпочитаете видеть противников в тех, кого ставит перед вами случай. Мы видим их в том, что мешает нам установить гармонию между душой, телом и окружающим миром. Ваш путь – внешний. Наш – внутренний. Мне жаль, что они у нас с вами почти не соприкасаются.
– Гармония духа, тела и окружающих стихий – основная медитация японского бойца, – нахмурившись, возразил Токемада. – Я не понимаю…
– Разные цели. Мы обнажаем оружие, только чтобы защищаться. Китай никогда не ставил своей целью завоевание Японии. Япония только и бредит завоеванием Китая. Разве не так, самурай Шогана?.. Скажи мне, Матэ-сан, ты счастлив? – неожиданно и серьёзно спросил Нисан.
– Я должен отвечать на это? – холодно  поинтересовался после паузы японец.
– Нет, конечно, – засмеялся Нисан. – Я просто предложил тебе новую тему для медитации… А суть её в том, что человек счастливый естественно захочет поделиться своей радостью и с другими. В день радости – рождения ребёнка, свадьбы, новоселья  – зовут в дом гостей, чтобы приобщить их к своей радости, а вовсе не для того, чтобы пройтись по их телам тараном. Почтенный самурай Сауно Хашимото был и верно великим бойцом, но я сомневаюсь, испытывал ли он когда-нибудь радость оттого, что живет на свете.
– А у меня в этом нет никаких сомнений, – отстраненно произнес Токемада. Он стал спокоен так, как успокаивается человек, потерявший всякий интерес к теме разговора. – Хашимото жил для славы Японии, Шогана и своего клана, был любим и почитаем ими. Что ещё нужно воину для счастья?
–   «Обезоружу ли всех своих врагов, - будет ли мне этого мало?
     Научусь повелевать звездам, - будет ли мне этого мало?
    Обойдет ли слава обо мне весь мир, - будет ли мне этого мало?
    Богат ли буду и любим,  - будет ли мне этого мало?
    Да, - если я перестану радоваться первому весеннему цветку,
   - жалок буду я, и нищ, и убог…» - внезапно, медленно и не поднимая глаз, процитировала Нази древнекитайского философа Фай Линь Сыма.
– Кстати, там следующая строка…– светло и улыбчиво посмотрел на неё Нисан и продолжил по-китайски, а потом повернулся к Токемаде. – Это означает: «Мне жаль того, кто не сможет понять этого», я присоединяюсь к этому мнению, но думаю, что пора заканчивать дискуссию, потому что другой китайский мудрец говорил: «Если ты что имеешь – поделись с врагом и станешь богаче на друга, но не делись с равнодушным, чтобы зависть не ослепила его, и ты не потерял бы не только имущество, но и жизнь».
–  Да, я заметил, что ваши мудрецы умеют много и красиво говорить, – бросил самурай, – полагаю, что и в подлиннике поцветастее, чем ты привел, – он с усмешкой поклонился и презрительно дернул щекой, – но оставим это и на их, и на твоей совести. По крайней мере – до завтра.
– Прозрачный намек, – засмеялся китаец. – Полагаю, что я окончательно разочаровал уважаемого японского бойца. Вот если бы я начал вместо стихотворных цитат метать ножи в притолоку… Но оставим это действительно до завтра.
–  Скажи мне, – вдруг произнес Токемада, когда, поблагодарив хозяев за ужин, гости уже поднялись из-за стола, – как согласуется твоя доктрина чистой совести и ненападения с тем, что ты пришёл сюда на поединок со мною? Думаю, ты и сам понимаешь, что уж завтра ты от меня трактатами не отобьешься и дуэль будет ни на жизнь, а на смерть?
– Хороший вопрос, – Нисан смотрел в глаза самураю всё также светло и спокойно. – А ответ таков: я не собираюсь убивать тебя ни завтра, ни послезавтра, ни – от всей души надеюсь – когда-либо в будущем.
  Токемада застыл на месте…
  Потом медленно произнёс:
– Так… Я думал, Китай выставил бойца…
   Видно было, что японец еле сдерживается, когда он повернулся к хозяину дома.
–  Почтенный Ошоби, не смеялись ли вы над честью самурая Шогана, когда представляли нас друг другу? Я – самурай высшего ранга, и мне не пристало обнажать меч против поединщика ниже меня уровнем профессионализма и достоинства!
– Самурай Токемада, – спокойно и жестко ответил старый Ошоби, – если у тебя возникли сомнения в моей чести и чести моего клана, я к твоим услугам в любое время дня и ночи и надеюсь, не разочарую тебя. Что же касается Нисана, то имя и достоинство его известны Шогану, который и утверждал твою кандидатуру на этот поединок. Вот грамота Шогана, читай. А это – китайская грамота с печатью императора Китая…
   С минуту Токемада напряженно смотрел в развернутый свиток. Потом медленно свернул его, приложил ко лбу и губам место печати Шогана. Поднял глаза на Нисана. На Ошоби. И – поклонился.
– Прошу простить меня, – с усилием произнес самурай.
– Я принимаю твои извинения, – ровно ответил Нисан. – Не волнуйся, моё искусство не разочарует тебя. Мы здесь не для того, чтобы убивать, а чтобы выяснить, чей стиль совершеннее, не так ли? Признаешь ли ты поражение, если я не дам тебе убить себя и оставлю тебя в живых?
– Я буду драться с тобой до смерти. Я вернусь домой победителем – или умру! – стиснув зубы, ответил самурай.
–  Спокойной ночи, – Нисан поклонился хозяевам и, не оглядываясь, вышел на террасу.
… Нази взяла два маленьких ночника и проводила гостей в приготовленные для них комнаты. Когда она вернулась, отец по-прежнему сидел за столом, неподвижно и тяжело глядя на свои сцепленные в замок руки, лежащие на краю стола. Девушка стала собирать и уносить тарелки, стараясь действовать бесшумно и не потревожить дум отца. Постепенно и она глубоко ушла в свои мысли, лицо её успокоилось и просветлело, тень беды  растворилась на нём без следа. Поднявший глаза Ошоби заметил эту перемену в дочери, удивленно поглядывал на неё, потом позвал по имени.
–  Нази, я знаю твои мысли сейчас.
– Да, – негромко ответила девушка. – Они немудрены… Но это просто какое-то чудо!.. И он совсем не похож на буддийского монаха…
– Нисан вовсе не буддийский монах, – спокойно произнёс Ошоби. – Он принадлежит к Ордену Танцующих Монахов, основатель которого – Аподисава Шри Кай Ши – выходец с севера Индии, странствовавший по всему Востоку неприметным скитальцем с зоркими глазами и сердцем. Учитель Аподисава уже в престарелые годы обосновался в монастыре Кай Ши Нунь с небольшой группой своих учеников и стал вести особо аскетический образ жизни. Говорили, что после его смерти ученики полгода не прикасались к телу учителя, думая, что он находится в медитации… «Танцующие монахи» видят мир как прекраснейшее и гармоничное творение Высшего Бога и ставят целью привести человека в состояние  гармонии с собой и окружающим миром. В отличие от буддизма, не признающего ни Бога, ни гармонии, ни самого мира и стремящегося погасить и человеческую искорку в этом мире, «танцующие монахи» любят жизнь и верят в её бесконечное и прекрасное продолжение после физической смерти, а саму смерть считают переходом человеческой души в какую-либо иную форму и состояние, близкие по гармоничности состоянию души при жизни.
– Тогда я знаю, чем будет душа Нисана в пакибытии, – засмеялась Нази. – Он будет солнечным лучиком, чтобы будить нас с вами по утрам, если мы проспим… Нет, я серьёзно говорю это, отец! Знаете ли вы, что он сотворил сегодня чудо?..
   Закончив свой рассказ,  девушка добавила:
– Я не знаю, откуда он черпает такую силу проникновения в человеческие души и как удается ему лечить их одним неведомым прикосновением… но без его помощи мне пришлось бы сегодня очень трудно. Иногда мне казалось… что Нисан просто поддерживает нас с вами под локоть и говорит то, что хотели бы сказать  мы…
–  Да? – нахмурился Ошоби. – Тебе это тоже показалось?
   Он покачал головой и вдруг развел сведенные было брови, вздохнул.
– Что ж, это большая честь для нас – получить приязнь «танцующего монаха»… А имя Нисана хорошо известно в кругах высоких знатоков боевых искусств. Недаром Шоган, услышав имя поединщика, которого выставил Китай, нимало не колеблясь, тут же назначил бойцом за честь Японии своего лучшего самурая.
–  Признаться, я удивилась, что китайцы в этот раз выставили не бойца Шаолиня.
–  Не каждое столетие рождается Великий Воин, Нази! Мастера Шаолиня признаны во всем мире, но и я не нахожу сейчас в стенах его бойца сильнее Нисана. Хотя стиль его – не кун-фу… точнее, не совсем кун-фу…
– Вот как?! – изумилась девушка. – Но что?
–  «Танцующего монаха» надо видеть в бою. Поверь мне, ты не забудешь этого зрелища никогда. Само по себе чудо уже то, что мы, смертные, иногда видим этих небожителей, –  улыбнулся Ошоби.
   Они посмотрели друг на друга и неожиданно оба поняли, что говорят совсем не о том, что вызывает такую боль в душе. Ошоби вновь помрачнел… Они долго молчали, слушая, как поёт где-то в щели одинокий сверчок. Ночной ветер из незакрытого окна мягко покачивал лепестки ветки сакуры на столе.
– Это будет страшный поединок, девочка моя, – наконец глухо произнёс Ошоби. – Боюсь, как бы не поколебались основы мироздания в этой дуэли. Никогда ещё не сходились в бою такие разнородные стихии… Китайцы выставили «Носителя духа», потому что хорошо знают, каких бойцов культивирует при своём дворе сегодняшний Шоган… Меня ничуть не удивило, в каком шоковом состоянии оказался самурай Токемада, распознав до конца своего соперника. Не познал рассудком – да и никогда не познает! – а душа содрогнулась!.. и ещё как!! Он желал бы видеть против себя головореза Мунчхона, а нашел…
– …своего отца Сёбуро, – тихо закончила Нази. – Отец! – горько воскликнула она. – Не судите его строго! Ведь он не виноват в том, что…
– …что из него сделали монстра?! – гневно воскликнул, уже не сдерживаясь, Ошоби. – Нет, Нази! Нисан сказал ему в глаза, что за каждый свой шаг и выбор человек должен отвечать! Сёбуро рос в той же среде, но сделать из него машину для убийства не удалось никому! Шоган так и не смог простить ему наличие живой души и живой совести, успешно перенеся вытаптывающий сапог на его сына!.. О, небо! что это будет за поединок!.. Вся мощь сокрушительной фанатичной японской агрессивности рухнет на этого светлого мальчика, – и носителем этой мощи будет сын Сёбуро Токемады! До какого дня я дожил!..
–   Отец!.. но, быть может, дух Сёбуро ещё проснётся, и когда-нибудь…
– Нет, – вдруг совершенно спокойно и твёрдо произнёс старый Ошоби. Так  человек, полностью смирившийся с неизбежным, берёт себя в руки после редких болевых всплесков. – Нет, девочка моя. Не лелей напрасные мечты. Чудес не будет. Сёбуро мёртв. Не ты ли говорила мне вчера об этом?
   Он подошёл и  поднял её за плечи.
– Оставь посуду слугам. Иди и отдохни перед нелёгким днём. Помни только твёрдо одно: мы – Независимые Свидетели – не имеем права давать волю эмоциям и пристрастиям в течение поединков, какой бы ход не принял бой. Эти поединки – не наши, и мы даже не судьи. Мы только чёткие беспристрастные свидетели, глаза, уши и память. Храни сердце от лишних ран. Ты поняла меня?
–  Да, отец. Спокойной ночи!
–  Спокойной ночи…
 …Нази вышла на террасу, опоясывающую дом, медленно прошла по лунным квадратам и теням к своему любимому месту, где сад, омываемый широким мощным потоком, почти вплотную подступал к дому. Шумела в темноте чёрная пенящаяся вода, ветви деревьев роняли в неё хлопья цветочных лепестков. «Хошипу…позови его по имени…» Опершись на деревянные резные перила, девушка скорбно смотрела в заводь. Ночь обступила её душу мертвящим кольцом. Гасла надежда…Умирал… умер дух высокой чести самурайства… «Великие неприятности ждут тебя, если ты позовёшь его по имени…» Умер дух Сёбуро Токемады… Для чего тогда жить?.. «Слёзы твои прольются дождём, тебе не сдержать их…»
    Негромкие шаги раздались в конце коридора, они медленно приближались. Не поворачивая головы, Нази пыталась угадать, кто это… вдруг поняла и почувствовала, как горячо и сильно забилось сердце…
   Шаги замерли за её спиной.
– Эти места действительно очень красивы, – произнёс самурай Токемада. – Они напоминают мне долину моего детства. Мне жаль, что я не знал об этом раньше. Я бы чаще бывал здесь.
   Нази продолжала смотреть на струящийся поток. Потом негромко сказала:
– Когда я была ещё ребёнком, каждый год ко Дню Любования Цветами мы с мамой и отцом делали из коры маленькие лодочки и устанавливали на них разноцветные фонарики. Когда наступали сумерки, все ребятишки округи спускали свои кораблики вниз по течению потока и загадывали вслед им заветные желания. Это было необычайно красиво и трепетно… огоньки уплывали, и струящиеся отблески их ещё долго змеились по чёрной воде. Помню, в этот вечер в садах всегда нежно и печально звучала флейта…
   Самурай шагнул из темноты и встал рядом с девушкой, тоже положив на перила локти.
– Мы тоже делали с мамой фонарики, только подвешивали их на бамбуковые трости. Если не было военных действий или особых поручений Шогана, отец обычно приезжал на День Любования в отпуск. Возле нашего дома тоже протекал широкий ручей, и отец устроил над ним навесной арочный мостик. Мы стояли с мамой в сумерках на этом гулком мостике с фонариками и ждали стука копыт по дороге. Иногда он мерещился мне: так сильно билось сердце…
   Он задумался и замолчал.
   Так они и стояли ещё некоторое время неподвижно над чёрной струящейся лентой воды, и глянцевый атлас её, вихрясь и пенясь в ночи, не отражал в себе ничего.

                * * *               

    Ранним утром, облачившись в ритуальные одежды клана Ошоби, Нази зашла в комнату отца. По сладковатому мареву ароматических благовоний, ещё наполнявшему собою воздух, она поняла, что отец уже совершил утренние молитвы. Сам Ошоби задумчиво сидел возле окна лицом к двери, поджидая дочь. Увидев её, улыбнулся и хотел было уже по традиции спросить, как прошла ночь, но, внимательнее приглядевшись – промолчал и тоже посерьёзнел. Подошел, положил руки на плечи дочери, долго смотрел в её глаза. Потом благословил и повязал ей лоб узкой белой лентой с вышитым на ней иероглифом «Беспристрастность». От жертвенника, ещё курящегося тонкой струйкой благовонного дыма, принес меч с перевитой черной тесьмой рукоятью и узорчатой рапидой. Тускло сверкнули вороненые старинные ножны. Нази приняла оружие из отцовских рук, поцеловала и продела в перевязь.
   Уже возле дверного проема девушка обернулась.
– Позвольте мне задать вам один вопрос, отец. Я знаю, что вы никогда не пытались говорить  с Матэ о его отце. Скажите мне – почему?
 Ошоби собранно глянул в её глаза:
– Ты ошибаешься, Нази. Я пытался.
  Мрачные тени каких-то воспоминаний скользнули по его лицу… Она не отрывала глаз, но старик сказал единственное:
– У меня росла дочка. Я хотел, чтобы она жила.
  Девушка опустила глаза. И тоже тихо, но требовательно добавила:
– А потом?
– Потом было уже поздно… Ты видела вчера сама. Матэ Токемада – сын Шогана.
  Она промолчала, медленно повернулась и пошла к двери. Ошоби вышел следом. Было ясное свежее утро. Первые лучи солнца пробились сквозь древесные заросли и засияли в миллиардах капелек росы.
– Где они? – негромко спросила Нази.
– Молятся. Монах – на полянке с той стороны дома. А самурай… – Ошоби махнул рукой вдоль террасы. Нази обернулась, нашла глазами фигуру японца, вздрогнула и тревожно глянула на отца. Тот хмуро и задумчиво смотрел в указанную сторону.
    Сквозь резные перила террасы хорошо виден был весь поток, сейчас яркоцветный, живой, зеленовато-голубой, с пятнистыми камешками на мелководье. По течению его   искусственной преградой был устроен  водопад, и почти сразу же в месте падения воды русло делало резкий изгиб. Феерия радужных брызг стеною висела в воздухе, усыпала водяной дробью несколько широких плоских плит, всегда чёрных от влаги, и пышные подушки ярко-зелёного мха. Дивной красоты уголок этот был творением мастерских рук хозяина дома, и именно на этих каменных матах так любил по утрам медитировать в дни своего гостевания в доме Ошоби самурай Сёбуро Токемада…
   Сейчас один из камней был занят Матэ. Весь в белом сегодня, с закрытыми глазами, в позе сэйдза (сидя на коленях и пятках, руки на середине бёдер). И расслаблен, и собран одновременно; видно, как хлещет по его корпусу жёсткая водяная пыль.
   Нази огорчила мрачность отца, не отрывавшего сосредоточенного взгляда от фигуры молодого самурая, словно тот занял неподобающее ему место за праздничным столом. Матэ не мог ни о чём знать, его выбор был абсолютно случаен! Но Нази не поняла, что именно эта случайность, инстинктивность выбора места для медитации так поразила старого Ошоби… Он вздохнул и отвел глаза. С левой стороны террасы уже слышались лёгкие шаги Нисана. Они обменялись поклонами и приветствиями. Китаец был всё также светел и улыбчив, но в глазах его уже не было ни тени вчерашней беззаботности, они стали твёрдыми, быстрыми, собранными – глазами бойца. От изумления Нази невольно поклонилась ему ниже обычного.
   Самурай уже стоял с другой стороны от хозяев. Волосы его искрились миллиардами мельчайших водяных пылинок. Капельки  дрожали и на лице, руках, мечах. Его словно совсем не беспокоило, что вся одежда на нём пропитана влагой. Глаза, поднятые на Нисана после традиционного поклона, казались отражением глаз китайца, в них те же зоркая твёрдость и сосредоточенность. Вообще поединщики, казалось, видели сейчас только друг друга, какие-то незримые нити протянулись между ними, они жадно ловили взгляды друг друга и отвечали словно друг другу; так жених и невеста нетерпеливо ждут окончания суеты брачного пира, чтобы остаться наконец наедине для самого важного в их жизни.
    Отец и дочь тоже почувствовали это. Старик коротко кивнул. Нази поклонилась ему и первая шагнула с террасы, ведя за собой бойцов к месту поединка –  их славы или гибели.
               
                * * * 

   Всякий раз, проходя этим путём – через сад, затем девственный предгорный лес, затем редколесье побережья – чувствовала Нази странную иррациональность происходящего. Так естественно было всё вокруг: колышущиеся под тёплым душистым ветром листья и травы, золотистая рябь солнечных пятен на каменистой узкой тропинке под её легко ступающими ногами, стремительно порхающие перед самым лицом непуганые лесные птицы, звонкие переливы пения которых так радовали слух, – всё жило вокруг и ликовало от счастья жить, а она вела на кровавый смертельный поединок двух сильных красивых молодых мужчин, – для чего? во имя чего?.. Там, у самого побережья, гравиевые и гальковые холмы покрывают собой тех, кто так же шёл этим путём год, два, десять назад… Кто помнит о них? Кому дороги их имена?.. Только она и отец приходят иногда к этим могилам, к столбикам с иероглифами имён, жгут ладан в маленькой часовне среди скал… Нази хорошо помнила тот оранжево-сизый вечер у моря, когда она впервые задала отцу этот вопрос: зачем? Зачем они, Ошоби, поколение за поколением посвятили себя  служению на этих кровавых поединках? Она слышала мнения многих, – о чести, национальной доблести, религиозном служении, совершенствовании боевых стилей, совершенствовании духа, – но её отец мыслил иными категориями, и лишь его мнение было для Нази важно. И она помнила его вдумчивый неторопливый ответ: «Во всем есть смысл, девочка моя. Традиции культивируются поколениями, и выживает лишь то, что рационально и разумно. Без традиций рухнет всё мироздание, это столпы, поддерживающие порядок в мире. Хороши или дурны эти традиции, нужны они ещё или отживают, – судить не нам. Кто ввёл их – Тот и отменит их, когда придёт срок. Ты знаешь, что столетиями кипели во всём мире войны, сотрясающие собой и Корею, и Китай, и Японию. Соответственно, столетиями Бусидо культивировало национальный агрессивно-воинственный дух Японии. А не столь далёкая ещё Сэнгоку Дзизай – «Эпоха воюющих провинций», доведшая своей безумной военной вакханалией страну до грани почти полного распада! Относительный  мир воцарился лишь при Шоганате Токугава, но это мир – внешний. Страна по-прежнему напичкана оружием, как засеянные поля – зерном. Остался тот же воинственный дух самурайской морали, тот же фанатизм Бусидо и жадное стремление поработить и оккупировать весь окружающий мир, начиная с Кореи и Китая… Это ещё счастье, что есть поединки, Нази! Пока в них выливается накал японского агрессивного самолюбия, пока в такой, сравнительно невинной форме выясняется преимущество того или иного оружия, – это подарок судьбы! Ты ведь понимаешь, есть и другой способ выяснения, кто сильней… более страшный…» – « Да, – ответила тогда грустно девушка. – Война…»
    И всё-таки всякий раз, когда уходили бойцы тропою поединка, мучительной болью сжималось сердце Нази, всё существо её протестовало против заклания этих новых жертв, – во имя поддержания мира? – и она уговаривала себя не думать, принимать всё, как есть. Она понимала, что будь она парнем, всё было бы проще.
   В прошлый раз встречались также китаец и японец. Оба они пали. Ей пришлось хоронить обоих. Первым умер самурай, весь истекший кровью. К концу поединка его белые монцуки и штаны-хакама были сплошного алого цвета… Китаец испустил дух несколько позже, изрубленный до неузнаваемости. Как могла, она старалась помочь, хотя понимала, что ему не выжить. Но он очень хотел жить… Она отправила почтового голубя к отцу (голуби содержались специально для таких случаев при часовне на кладбище), а когда вернулась к месту поединка, китаец уже был мертв… Это был её первый поединок. Плотный солёный ветер с океана сбивал с её лица слёзы, свистел в камнях на могилах… Она взяла мечи поединщиков, завернула их в белое полотно. И пошла в Эдо. Долгое время почти каждую ночь снился ей этот одинокий путь. И Нази не знала, сколько лет жизни отнял он у неё…
    По древней традиции их должно было быть трое, –  два поединщика и свидетель из клана Независимых. И чистое пространство вокруг. За день до поединка место специально освящается, чтобы «отогнать злых духов» как с той, так и с другой стороны. Толпа зрителей также излишня, – в ней могут затаиться колдуны и чародеи, незаконно вмешивающиеся в ход поединка вызыванием «ками»-духов и сил из потустороннего мира, а также всевозможные нинзя из мира вполне реального, что вообще очень характерно для коварной души японца, удобно совмещающей в себе несовместимое – кодекс чести Бусидо и потрясающее вероломство… «В традициях есть глубокий смысл, девочка моя…» – вспоминала Нази, на долю которой в тот день выпали две страшные смерти, двое похорон в полном одиночестве и такая же одинокая  двухдневная дорога в столицу. «Парочка нинзя с лопатами в тот день мне бы очень пригодилась», – призналась она потом отцу. Но он не поддержал её горькой шутки. И сказал ей то, что перевернуло весь её взгляд на служение Независимых Свидетелей, что дало ей силу и мужество на будущее, что стало смыслом всей её жизни. «Поединки самураев появились ещё в эпоху Гэмпей. И имели интересные последствия: сторонники павшего в поединке самурая, не желая принимать поражение своего клана или стиля, нередко хватались за мечи, и начиналась на поле поединка безобразная резня с далеко идущими последствиями – провинция восставала на провинцию, клан на клан. Поэтому существующий ныне ритуал поединков продуман и отработан до мелочей: от рэйсики (этикета) и техники поклонов до начала боя, экипировки, вооружения и концепции самого поединка и до рэйсики завершения поединка как бойцами, так и свидетелями. Тем более что здесь уже не клан на клан. Здесь уже государство на государство!.. Парочку японских нинзя тебе? И парочку бойцов Шаолиня? Или – по отряду с обеих сторон?..»
   Тут Нази и поняла. И содрогнулась… Непомерная тяжесть служения клана Ошоби – Независимых Свидетелей Поединков, достаточно независимых, чтобы предотвратить войны, – согнула хрупкие девичьи плечи…
   Отец предсказал, что следующий поединок будет также японо-китайский. Шоган ни за что не смирится с поражением. Он неминуемо пошлёт новый вызов Китаю, как только подготовит  достойного бойца.
   Тропинка вынырнула из лесной чащи на залитый щедрым солнцем склон. В воздухе отчётливо чувствовалось дыхание близкого океана. Нази чуть обернулась. Следом за ней шёл Нисан. Он поймал её быстрый взгляд через плечо, спокойно улыбнулся. Самурай замыкал шествие, глаза его скользили по  склону откоса и дальше, к горизонту, в явном ожидании увидеть цель пути – прибрежное каменистое плато…
   Нази отвернулась.
   Матэ Токемада… выращенный Шоганом для одного этого дня… Краткий утренний разговор с отцом многое раскрыл девушке. Шоган вложил в юношу все свои честолюбивые мечты, всю свою ярость поражений, всю свою сокрушительную волю к победе любой ценой, он оберегал его, воспитывал и направлял, тщательно контролируя каждый шаг, каждый контакт молодого самурая,  каждый его ночной вздох, шлифовал его как меч для одного единственного виртуозного удара в нужный момент. С детских лет наставниками Матэ Токемады были учителя, попасть в школу которых  являлось недосягаемой мечтой для сотен элитарных самураев. Его личным наставником в стиле иайдо эйсин-рю («искусство победы одним ударом меча») был главный мастер 7-го поколения Хасэгава Мондоносукэ Эйсин, любимым изречением которого было: «Истинный удар всегда приходит из Пустоты». Личным учителем Матэ по дзен-буддизму был великий Банкэй, уже престарелый и глубоко просвещённый в мистике, философии и этике Пустоты будда, певец Смерти во всех её проявлениях – в Любовании Цветущей Вишней, в Любовании Осенними Листьями Клёна, в Любовании Луной или Тихими Снегами, всем, за чем в конечном итоге стоит Смерть,  «исток, завязь, начало всякого явления и в то же время – его завершение, предел, высшая степень проявления». В совокупности Хасэгава и Банкэй и сформировали в поразительно короткий срок требуемый Шогану материал: глубоко презирающего смерть и страх перед нею, глубоко равнодушного к жизни и её радостям  бойца, основной принцип которого:  «Идеальный самурай – сверхчеловек, душа его – меч, профессия – война, достоинство – честь, назначение – смерть». Добавив немного из традиционной японской религии синто, суть которой в том, что император Японии – прямой потомок богини Аматэрасу, а все японцы – богочеловеки, Шоган сориентировал национальный дух молодого самурая в глубочайшем преклонении перед Сыном Божеств – императором и изъявителем воли Неба – Шоганом, выше чего для Матэ Токемады не было уже ничего.
   Нази специально изучала «Хагакурэ Бусидо», самурайский кодекс чести. Некоторые разделы просто потрясли её: «Никогда не следует задумываться над тем, кто прав, кто виноват. Так же никогда не следует задумываться над тем, что хорошо, а что плохо… Вся суть в том, чтобы человек никогда не вдавался в рассуждения. Убить врага не задумываясь – вот высшая цель». Основа тренинга иайдо – концепция Муга Мусин («ни себя, ни разума») – оставь мысли о победе, очисти себя от всяких мыслей, и тогда сила богов или сила Пустоты войдет в тебя и совершит через тебя то, что сочтёт нужным. Тренируйся упорно и помни, что конечная точка развития мастерства самурая – это приход в Великую Пустоту. Чем меньше тебя, чем больше в тебе Пустоты – тем ты совершеннее, тем ближе желанная Смерть и Нирвана.
    Для полноты образования и воспитания, как и многие высокопоставленные молодые самураи, Матэ прошёл курс обучения  в элитной школе Консэй, где помимо различных боевых искусств преподавали философию Конфуция, математику, медицину, фармацевтику, поэзию и музыку, искусство каллиграфии, икебаны и чайной церемонии «тя-но-ю», даже основы национального театра «но». Нази слышала, что одарённый от природы юноша проявил во всём хорошие способности и в то же время – скорее безразличие, чем интерес. В разговоре он легко мог процитировать любое изречение  или стихотворную строку, проявить знания по необходимости в различных практических сферах  – безо всякого апломба или желания произвести эффект, и тут же вновь уходил в себя, в непроницаемый для других внутренний мир. Друзей у него не было, он ни к кому не приближался и ни от кого не устранялся, но был весь в себе, что вообще-то очень по-японски. Умел ли он плакать или смеяться, любить или ненавидеть?.. Говорили, что Шоган создал в его лице либо само совершенство, либо заводную куклу, оживающую по-настоящему лишь при виде Шогана или обнаженного к бою меча. Вся душа его была – преданность Шогану. Вся любовь его была – бой. Во всём остальном Матэ Токемада – холодная вежливость с налётом цинизма, что вообще-то свойственно многим  высокопоставленным даймё, особенно, если они чувствуют за собой крепкую поддержку – своего господина или собственного фехтовального мастерства.
   Так слышала Нази о молодом Токемаде. Таким и увидела она его вчера. Да, Сёбуро мёртв… И последняя – тайная и глупая – надежда её угасла. Самурай Сёбуро… Она вдруг отчётливо услышала звонкое шлепанье своих босых ножек по тёплым доскам веранды, переливчатый радостный смех:  «Сёбу-сан!.. Сёбу-сан!..» Она всегда так гордилась тем, что каким-то чудом всегда узнавала стук копыт его коня ещё за дальними деревьями  сада, первая вылетала раскинув руки во двор… «Сёбу-сан приехал!!.» – «А, моя птичка! Покажи, как умеет летать Назико-сан!» Он легко, точно ручного сокола, подбрасывал детское тельце в воздух. Она кричала от восторга и замирания сердца, но бесстрашно верила в надёжную добрую силу этих рук. Потом, всхлипывая, обнимала гостя за шею, соскальзывала на землю, как с вершины дуба, сияющими глазами смотрела, как раскланиваются взрослые… Она нередко слышала позднее о том, что Сёбуро Токемада был внимательно-серьёзен и неулыбчив. В их доме он был – сплошная улыбка, улыбка непритворная, открытая, совершенно детская и раскрепощённая. Первый самурай грозного Шогана самозабвенно возился с её поделками из бумаги и рисовой соломки, ему, как непререкаемому авторитету, показывала она свои вышивки по шёлку, читала праздничные танки и шептала на ухо важные секреты…   Очень многое о нём узнала Нази лишь позднее, когда смогла понимать и когда Сёбуро уже не стало… А пока она могла только любить, смотреть и помнить. Она видела, что он счастлив в их доме, что любит их и верит в их любовь так, что оставляет свои мечи – катану и вакадзаси  – рядом с мечом отца, что для самурая вообще немыслимо. Тогда – ей казалось это вполне естественным. Лишь познав как следует окружающий их мир, поняла Нази всю противоестественность дружбы её отца и самурая Сёбуро, противоестественность нормальных человеческих отношений в мире японской морали и японского этикета, где вообще всё вывернуто наизнанку, где «у каждого японца по шесть лиц и по три сердца», где эмблема японского мироздания – гора Фудзияма – борец-самурай, бросающий вызов обитателям неба и земли: в сердце Японии – клокочущая лава, а на лице её – улыбка; где близкие родственники встречаются, держа руки на мечах, и где весь этикет самурая  построен на чётких указаниях, как держать руки при поклоне и как должен быть сориентирован меч, чтобы раньше выпрямившийся родственник не снёс тебе голову с плеч по всем канонам иайдо раньше, чем ты смог бы отразить удар…
   Позднее, подрастая, она жадно начала искать в окружающих их мир людях отблеск улыбки Сёбуро, но чистая и чуткая душа девочки, воспитанная в духе совсем иной морали, к тому же долго оберегаемая отцом от тесного контакта с миром театральных улыбок, быстро почувствовала всю их фальшь, даже тайную неприязнь и враждебность за самой ослепительной любезностью. А когда умерла мама, пронзительная боль правды вдруг ошеломила Нази, – она поняла, что отныне, во всём огромном окружающем их мире, они остались вдвоём – она и отец. Как два зрителя в зале театра «но», где идёт грандиозный спектакль масок и у каждого – своя роль, но они с отцом – только зрители… А когда тайная боль её достигла апогея, Нази внезапно узнала, что у Сёбуро остался сын! Мальчик, не намного моложе её!.. Она помнила свою радость, сумбур чувств, надежд, фантазий… Он должен быть похож на Сёбуро во всём, у него будет та же светлая благородная душа, быстрая и яркая улыбка, его мужество, его прекрасная поэтичная натура, ведь он же – сын! Они встретятся и обязательно подружатся, Сёбуро снова войдёт в их дом! Она мысленно играла с Матэ в свои любимые игры, она дарила ему подарки, делилась радостью своих успехов и однажды, в День Любования Цветами, когда нежно пела в саду флейта, она пустила в плавание по потоку свой золотистый фонарик-кораблик, с замиранием сердца прошептав ему в след: «Пусть мы встретимся, пусть подружимся… как папа и Сёбуро!..»
   …Бедная девочка! Если бы она знала тогда, как успешно в это время вытравливается из Матэ Токемады даже память о его отце! Как «плодотворно» наполняют его душу Пустотой! И как горько прав был её отец, от которого она имела все эти годы единственную сокровенную тайну по имени Матэ…
   …Отец был прав. И – не прав!!. Иначе – что значила внезапная ночная откровенность молодого самурая?! Ей! Об отце!!. которого он всё-таки помнил? И – любил?!. Мысли Нази спутались. Маска? Как у всех?.. А под маской?.. Пустота?.. или?..
   «Прекрати! Не смей! Не думай! Хватит боли! Ты фантазировала всю свою жизнь! Послушай своего мудрого отца, мечтательная дурочка! Ты всё равно ничего не добьёшься!  – кричала себе Нази. – Эти люди – другие, они все играют в коварные игры своих потаенных замыслов, и он – давно уже один из них! Они легко живут, потому что не боятся смерти, и легко умирают, потому что презирают жизнь. Они убеждены как актёры, что после окончания спектакля, где мотыльками летят в огонь, они снова выйдут на сцену в другой день – в тех же ролях или иных, и снова наденут маски… что сможешь ты тут сделать?!.»
   Но душа девушки была в смятении. Она зажгла ладан и молилась всю ночь, пока перед рассветом тяжёлый сон не сморил её прямо на полу…

                * * *

    К ровной каменистой площадке – основному поля для поединков – вели две тропинки: прямая – через кладбище, и круговая – со стороны океана. По традиции Нази повела бойцов первым путём. У первых же могил оба поединщика сразу поняли, зачем они здесь, и замедлили шаги… Могил было двенадцать, – с тех пор, как  приехали Ошоби в Японию и по высочайшему повелению Шогана поединки возобновились на японской земле. Нази знала, что оставшееся в Китае кладбище павших бойцов куда обширнее…
   Токемада и Нисан свернули с тропинки и разбрелись среди могил. Нази терпеливо ждала их, отвечая на вопросы и давая требуемые пояснения. Она услышала возглас самурая: «Танимура!» – и увидела, как тот земным поклоном почтил память своего предшественника, которого хорошо знал лично. Монах медленно трогал ладонью тёплые камни с именами… «Что это?..» – внезапно воскликнул он, остановившись возле двух неглубоких траншей на краю кладбища, сразу за последним рядом могил. «Почва здесь каменистая, – тихо объяснила Нази, подходя и становясь рядом. – Поэтому могилы вырубают заранее. Одному человеку с этим не справиться, тем более женщине… Поэтому и могильные холмики не земляные, а гальковые… Я верю, что вас это никак не коснётся!» – излишне горячо добавила Нази, глядя на Нисана, на удивление совершенно спокойного. «Надеюсь», – просто ответил тот, но на этот раз даже без тени улыбки.
   Самурай уже стоял на тропинке, глядя на них…
   В лицо ударил крепкий океанский ветер. Казалось, он полон мелких брызг прибоя. Три человека стали медленно подниматься по каменистому холму к плато у прибрежных утёсов. Постепенно перед глазами открывалась цель их пути – сравнительно ровная площадка овальной формы примерно сорок на двадцать пять метров, одним концом упирающаяся в скальные нагромождения. Собственно говоря, не было особых ограничений для пространства поединка, он мог продолжаться и на склонах холма, и среди хаоса прибрежных каменистых насыпей, и в полосе прибоя, и в травянисто-кустарниковых лощинах,  –  для любителей особо острых  ощущений…
   Но начальный ритуал происходил всегда здесь.
…Нази развела в стороны руки ладонями назад и шагнула вперёд одна. Бойцы поняли её и остановились на краю площадки.
   Медленно пересекая узкую часть овала с похрустывающими под ногами крошками скальных пород, девушка старалась не думать о том, что она знала достоверно: каждый камешек здесь полит кровью павших ранее, каждая трещинка в базальте, как ненасытный рот, требует ещё кровавой пищи… Никакими ливнями, столь частыми в этих краях, не замыть начисто арену ристалища, этот великий жертвенник под открытым небом.
   На противоположном краю площадки она остановилась. Перед её глазами буйствовал пенисто-сизый океан. На минуту Нази закрыла глаза. Скала под её ногами сотрясалась от ударов яростного прибоя. Через несколько мгновений она своими руками начнёт то, от чего криком протестует всё её существо!.. Усилием воли девушка жёстко подавила все эмоции и тошнотворную дрожь в руках. «Эти поединки – не наши, и мы даже не судьи…» – напомнил  голос отца. «Да!» Нази коротко  прошептала молитву и обернулась.
   Они стояли там, где она оставила их. Смотрели только на неё, словно не замечая друг друга… Нисан… Токемада…
   Нази шагнула им навстречу, отработанным жестом приглашая поединщиков к себе. На требуемом расстоянии велела им остановиться.
  – Я – Назико Ошоби, Независимый Свидетель двенадцатого поколения, начинаю поединок уровня Отой и требую назвать препятствия к нему, если таковые имеются, у избранных к бою.
 – Нисан, монастырь Кай-Ши-Нунь, боец ранга «ка», препятствий к поединку не имею.
 – Самурай высшего ранга из рода Миновары Матэцура Токемада, капитан Второй армии Шоганата, препятствий к поединку не имею.
 – Хай! – Нази опустила руки. – Прошу вас, начнём. Камидза! Синдзэн но рэй!..
   Поклоны в сторону сёмэн (ритуальных святынь), роль которых в данном случае выполняли могилы павших бойцов, поклоны дзарэй – сидя: друг другу и боевому мечу… По давней традиции этикет соблюдался по обычаям  той страны, на территории которой проводился поединок. Сейчас Нази проводила японский рэйсики стиля иайдо. В её руке вспыхнул обнаженный меч Свидетеля, острие которого указало каждому из поединщиков его исходное место.
   Меч поднят.
   Меч резко опущен. Команда к бою.
   …Больше от Нази не зависело ничего.

                * * *

     Двадцать минут с начала поединка. Но время словно отступало, теряя свои размеренность и неизменность. Секунды то убыстрялись, отсчитываемые лязгом ударов мечей, то совершенно засыпали в тягучем киселе медленно кружащихся фигур. Поединщики – на краю вечности – никуда не спешили. Слишком велика была цена одного неточного удара. Каждый пробовал ненавязчиво различные тактики, нащупывая роковую слабинку в технике противника. Несведущему зрителю показался бы скучным этот плавный,  нерезкий танец, лишь изредка взрывающийся шквалом быстро стихающих атак. Лишь Нази был очевиден весь напряженный драматизм первой части поединка великих мастеров. Она знала, что неминуемо будет и второй: более короткий и эффектный, но уже финальный и роковой, когда кто-то наконец прорубит оборону соперника для одного-двух решающих ударов. Нази знала: чем выше мастерство бойцов, тем меньше будет ран на теле побежденного…
   Эти минуты дали ей возможность вполне оценить степень мастерства обоих поединщиков. С детских лет отец усиленно обучал Нази различным стилям ведения боя – рукопашного и с применением холодного оружия, – и по потребности девушка могла показать хороший результат, но она понимала, что никогда не станет мастером высокого класса, в ней не было той сердцевины, движущего стержня совершенствования настоящего бойца – желания жизни боем. И всё же она с детства была покорена и заворожена красотою боя на мечах великих мастеров, тем более что тренировочные поединки отца и самурая Сёбуро, приносящие девочке всегда такое высокое эстетическое наслаждение, кончались бескровно, смехом, шутками и дружескими объятиями бойцов. Осознание того, что такое смерть в бою, вошло в её жизнь позднее и немало добавило к скорбному опыту реальной жизни, но печаль только обострила чувство прекрасного  в душе девушки. В любом случае, она предпочитала быть свидетелем на поединках, а не их участником.
     Матэ Токемада, напротив, жил боем. Плавность, скоординированность, точность до малейшего миллиметра в движениях его меча  говорили о технике очень высокого уровня, той технике иайдо эйсин-рю, которая достигается только путём ежедневной, долгой, напряженной и сосредоточенной работы на тренировках, причём работы – любимой, приносящей глубокое эстетическое наслаждение даже в «мелочах». Только в бою было видно, какой утончённый эстет и певец своего дела самурай Токемада. Катана пел в его руках, по одному звуку его характерного свиста опытный мастер понял бы, насколько точны углы наклона лезвия при ударах. За полчаса поединка Нази не заметила ни единого лишнего движения рук  или корпуса самурая, которые не приемлемы и стратегически, и эстетически. Со стратегической точки зрения они вызывают задержку в молниеносности правильного удара, ослабляют бойца и мешают ему, они не рациональны; а с эстетической точки зрения любое отклонение от идеала делает движение менее красивым, а реальный удар красив, потому что быстр и силён: меч как будто появляется ниоткуда, причём словно без малейших усилий со стороны бойца. Не заметно было также ни малейших признаков усталости или нетерпения со стороны самурая, что тоже характерно только для очень опытных бойцов, вся жизнь которых – в их мастерстве. Насколько Нази могла сравнивать, предыдущий японский поединщик Танимура Масатаки, более старший по возрасту и более прославленный, чем Матэ, всё же уступал ему в технике. Если Токемада выживет, внезапно подумалось девушке, он  вполне может оказаться следующим сокэ (главным мастером Японии по иайдо) и лучшим её фехтовальщиком после Хасэгавы Эйсина. «Если…» – потому что то, что показывал в поединке Нисан, было вообще не сравнимо ни с чем! Нази понимала, каким неприятным сюрпризом оказался для Токемады китаец, к которому он сначала так пренебрежительно отнесся! Но к чести самурая, Матэ вёл себя так, словно каждый день только и делал, что сталкивался с финтами «танцующего монаха»…
   Нисан «танцевал»…
   Это было похоже на бой Токемады с тенью или солнечным зайчиком, на попытку проколоть ветер или рассечь солнечный луч… Первое время Нази занималась больше своими эмоциями, чем фиксацией комбинаций поединка! Она понимала, что скорее всего видит подобное первый и последний раз в жизни…
   Нисан «танцевал»…
   Казалось, ему удалось создать не боевой стиль, а своеобразную философию торжества жизни. Если самурай жил боем, то монах видел в бое часть жизни, её маленькую составляющую – и только, потому что жизнь для него была беспредельна и бесконечна. Он не боялся смерти, и не потому, что был очень храбр, а потому, что смерти в его мире не существовало. Живой или умерший, он продолжал бы жить вечно в Вечном Светлом Ликовании Жизни…
   Монах «танцевал»… Он струился, как ветер, взлетал перепёлкой, увертывался леопардом, в нём словно переплелись все мыслимые и немыслимые стили кун-фу; все движения Нисана были естественны, легки и пластичны; его тело словно не имело костей и было способно принимать любую форму. Казалось, Нази иногда слышала его смех, смех без звука, в одних движениях стиля «пьяницы», или в коротком вскрике «журавля, едва не ужаленного змеёй», когда Нисан отдёргивал ногу в миллиметре от падающего на неё острия японского меча… Она замечала и лёгкий лучик улыбки на лице китайца, скорее намёк на улыбку, и немыслимо было представить, что тот сможет нанести самураю смертельный удар, что он хочет этого удара. Меч в руке Нисана служил действительно только для молниеносной защиты, и лишь однажды, когда Токемада видимо совсем в этом уверился, произошло немыслимое… Самурай быстро начал комбинацию многостороннего удара батто хо но оку, монах отбил его уже в нижней точке, оба меча смотрели остриями вниз. Но уже через мгновение острие длинного китайского меча было в правом плече Токемады! Как произошло это, не понял никто. Казалось, сверкнула молния, ужалила – и исчезла… Монах вполне мог продлить движение гораздо глубже и нанести ранение более серьёзное. Самурай же отлетел как леопард, извернувшись в воздухе, плечо его окровавилось, на белом монцуки расцвела алая роза… И Матэ, и Нази поняли, – это был только урок, преподнесённый самоуверенному японцу. Нисан очертил территорию досягаемости и показал ещё один уровень глубины своего искусства, доселе не явный.
   Тут Нази впервые заметила тень беспокойства, скользнувшую по лицу самурая. Очевидно, он понял, какой тактикой монах хочет добиться победы: измотать противника и обессилить его кровопусканиями, не убивая. Видимо Нисан, в отличие от японского бойца, был мастер не молниеносного, а затяжного боя или же был мастер «на все руки», предпочитая сейчас второй вариант. Токемаду это мало устраивало, он помрачнел, чувствуя, что ему навязывают бой на чужой территории и по чужим правилам. Он, напротив, усилил атаки с усложненной техникой выполнения, многие из которых были Нази совершенно незнакомы. Она поняла, что столкнулась с набором особо секретных приёмов иайдо – бангай но бу, доступных лишь единицам мастеров высокого уровня, и поразилась, что Матэ Токемада неплохо владел ими, он был слишком молод для такого класса. Но, видимо, самурай выкладывал последние карты. Подчиняться условиям противника означало для него гибель. Быть может, смена поединочного пространства дала бы ему определённые преимущества, но монах упорно держал противника на площадке и на самом солнцепёке, выматывая монотонностью и однообразием ведения боя. Восходящим ударом самбон мэ самураю удалось впервые пробить защиту Нисана, ранив его в шею, тут же он получил серьёзный ответный удар в бедро, покачнулся влево, падая набок на колено, выронил длинный меч… и – молниеносным коварным ударом короткого меча в левой руке отсёк Нисану правую кисть с мечом!.. Нази на несколько секунд остолбенела: Матэ был «рётодзукаи» – «двурукий» мастер, одинаково владеющий искусством фехтования для любой руки! Обычно такие мастера держат в глубоком секрете своё искусство и используют его, только зная, что не оставят свидетелей… В данной ситуации Токемада, видимо, выкладывал последний козырь, стремясь одолеть Нисана любой ценой. Нази поняла, что Матэ, как и Шоган, поставил на эту дуэль всё и его мало интересовала своя дальнейшая судьба.
   …Нисан подхватил свой меч левой рукой. Только удивительное искусство кун-фу позволило ему увернуться от добивающего удара самурая. Матэ рванулся в стремительную атаку, понимая, что сейчас всё решают секунды. Хотя кровь и хлестала из руки китайца, он был ещё очень опасен. Глаза Нисана ничуть не отразили боли, были всё такие же ясные и острые, как-то твёрдо смеялись, словно хваля ловкий финт японца… И вдруг Нисан отвернулся от соперника. Совсем!.. Левая рука спокойно опустила меч. Монах посмотрел на Нази, побледневшую и застывшую на краю площадки, шагах в десяти от поединщиков, улыбнулся ей одними глазами – спокойно, светло, ласково и твёрдо, точно ободряя и что-то требуя… Доля секунды, и меч Токемады со всего маху врезался в корпус монаха, рассекая его надвое…
   …Первые секунды девушке показалось, что внезапная молния разбила небеса и на землю отвесной стеной хлынул белый ливень, потому что она внезапно ослепла и задохнулась. Постепенно марево отошло, она стала видеть. Вот Матэ выпрямился и характерным движением–тибури стряхнул кровь со своего меча. Нази знала, что при этом должен быть резкий свист, но стояла плотная тишина; она мотнула головой, и окружающий мир взорвался шквалом звуков, таким оглушительным,   что, заговорив, девушка не услышала саму себя. Тогда она закричала и поняла, что её услышали, когда Токемада повернул к ней голову.
   Самурай увидел лицо девушки и понял, что только что нанёс смертельный удар не только Нисану…

                * * *

 – …Зачем ты это сделал?!.
   Первое, что ощутил Матэ, это неприятное изумление, что девушка обратилась к нему на «ты». Но, увидев её глаза, он понял, что сделано это было не от дерзости или невоспитанности, а в состоянии тяжелого шока, когда от боли плохо понимают, что говорят и как.
– Я сделал то, для чего пришёл сюда, – помолчав, сдержанно ответил самурай.
– Ты пришёл сюда именно убивать?.. Ведь Нисан был тяжело ранен и уже не был для тебя смертельно опасен… – она говорила это негромко, изумлённо, точно пытаясь ещё что-то втолковать ему.
– Вы собираетесь учить меня Бусидо?
  Она медленно покачала головой.
– Думаю, у тебя был ещё и приказ – убить Нисана… Посмотри на меня. Я умею хорошо владеть кинжалом, мечом, луком и нагинатой. Я – воин, хоть и не самурай. Ты хочешь убить меня?
– Я не воюю с женщинами, – нахмурился Токемада.
– Ах, так ты на войне? А с кем? С Китаем? Тогда я – китаянка. Думаю, во мне не менее шестидесяти процентов китайской крови. Так хочешь ты убить меня?! – хрипло воскликнула девушка. – Я не знаю, с кем ты воюешь, – продолжила она чуть спокойнее, видя, что он мрачно молчит. – Сейчас война или нет? Нисан не воевал с тобой и не хотел твоей смерти, потому что это было только состязание стилей. Он мог тебя убить, хотя бы для того, чтобы обезопасить свою родину от опытного потенциального врага, и никто не осудил бы его за это! Но он прежде всего видел в тебе живого человека, и сейчас мир… Но ты – на войне? Тогда смотри же: если Япония уже в состоянии войны – тайной или явной – с Китаем, к чему тогда поединки, честь личного единоборства? К чему тогда Свидетели? Мы ведь с отцом давно китайцы в глазах Шогана, значит, враги и лазутчики? К тому же, я теперь знаю, что ты – рётодзукаи, и скоро это будет знать весь Шоганат! Убей же сейчас и меня, ручаюсь – Шоган отвалит тебе генеральский чин!
   Токемада усиленно подыскивал слова повежливее, чтобы спустить девушку с неба на землю. Вместо того, чтобы бредить выдуманными войнами, ей следовало сейчас выполнить вполне реальные обязанности: провести рэйсики завершения поединка!  Но Матэ чувствовал, что не дождётся никакого рэйсики, пока Нази не выговорится, злился, и вежливые слова застревали у него в зубах.
   По его глазам девушка всё поняла… и вдруг тихонько засмеялась, тоже не разжимая зубов.
 – Какая же я глупая! Простите меня. Я всё вижу в вас Сёбуро Токемаду, которого давно пора похоронить в моей душе. Я говорила сейчас с его сыном… но вы не его сын!  Простите мою ошибку и мои плохие манеры… Камидза! Синдзэн но рэй! – приказала она, начиная этикет заключительных поклонов. К её изумлению, Нази заметила, что самурай и не шелохнулся. – Я сказала – «камидза»! – гневно воскликнула она.
 – Причём здесь мой отец?!. – рявкнул Матэ.
   Нази медленно выпрямилась…
 – Притом, что Сёбуро Токемада никогда не поступал так, как вы. Он никогда не добивал раненого, если в том не было необходимости. И не убивал пленных, молящих о пощаде. Он умел быть сильным и милосердным и всегда, как ни странно, успевал подумать, прежде чем что-либо сделать. И при этом никто не смел назвать его слабым или трусливым!
 – Я уже слышал эти сказки! – оборвал её Матэ, весь тёмный от гнева.
 – Почему – сказки?.. –  изумилась Нази, не сразу подобрав слова от неожиданности.
 – Потому что их могут сочинять только те, в ком не течёт кровь истинного самурая и кто не знаком с Бусидо! Кто не знал моего отца, а притворяются его друзьями, понимая, что теперь он уже не сможет обвинить их во лжи!
   …Кровь медленно отхлынула от лица девушки, и ей вдруг стало холодно… Она почувствовала сильное отвращение к этому человеку и растущую между ними стену, которую не только не могла, но уже и не хотела разрушить.
 – Помните ли вы, как Сёбуро Токемада умел забавлять детишек, которых любил? – через силу выговорила всё же Нази. – Вполне возможно, что вам известен только один такой ребёнок, но я знаю и другого… Он подбрасывал их при встрече в воздух и ловил обеими руками мягко, как в гамак…
   Судорога недоумения прошла по лицу самурая, но он промолчал.
 – Так вот, он делал это необычно, не так, так другие. Он бросал ребёнка лицом не вниз, а вверх, в небо. Это трудно… так бросать и ловить, но у него были такие сильные, чуткие и опытные руки, что ребёнок и не чувствовал неудобства… Они соприкасались с детским тельцем в районе крестца и третьего позвонка… Ведь так?..
   Нази отвернулась и пошла прочь, на ту часть площадки, где лежало тело Нисана. И чем ближе подходила она, тем более замедляла шаги от непомерной тяжести той непоправимости, что произошла недавно на её глазах. Разговор с самураем дал ей несколько минут относительного забвения, но теперь вновь чудовищная беда наотмашь врезалась в сердце девушки.
   …Агония смерти уже покинула лицо китайца, оно успокоилось, просветлело и словно заулыбалось вновь. Если бы не огромная лужа крови под телом  и окровавленная разрубленная одежда, Нисан казался бы мирно спящим, склонив голову немного набок. Пронзительное желание увидеть, как дрогнут и раскроются вновь его ласковые сияющие глаза, было настолько сильным, что Нази чуть не закричала. Чудо обретения и катастрофичность потери на мгновение помрачили её рассудок, и девушка уткнулась лицом в ладони в отчаянном горьком плаче…
   На другом конце площадки самурай устало опустился на одно колено и сел, почти рухнул на плиту, поджав ногу под себя. Голова его кружилась от слабости и жажды, потная окровавленная одежда липла к телу, ныли раны.  «Интересно, я свалюсь раньше, чем всё это закончится, или нет? – сумбурно подумал Токемада. – Странная семейка… не удивляюсь, что их не любят… Где манеры, выдержка, воспитание? Впрочем, им нелегко приходится, их клан в упадке…старик и девушка – последние Свидетели… Она очень красива… могла бы иметь мужа и детей… а ей приходится считать удары и наблюдать увечья… Да, это её карма, но можно её понять… женщине, если она воспитана не в семье самурая,  всё это, конечно, тяжеловато…»
   Токемада с усилием поднялся, постоял, покачиваясь и, решив, что пока ещё держится, пошёл через площадку к девушке. В прошлый раз, самурай знал это, ей пришлось в одиночку хоронить двух погибших, и сейчас он хотел предложить помощь.
   …Нази в ошеломлении смотрела на свою ладонь. Она сама не знала, что побудило её пальцы потянуть за выбившуюся из-под ворота Нисана тонкую тесёмку, перевитую золотистой нитью, но на её ладонь тут же, чуть зацепившись за ткань, угловатым крабиком выскользнул четырёхконечный металлический крест, центр которого украшало изображение цветущего лотоса, испускающего лучи в виде ажурного диска, окружающего сердцевину креста. Концы перекладин также были стилизованы под цветочные лепестки.
   Нази почувствовала, как сжало её виски и грудь, и поняла, что всё это время задерживала дыхание. Какая же она глупая!.. она должна, обязана была понять!.. И вновь в самое сердце её вошёл прощальный взгляд Нисана, его свет, любовь и требовательность, взгляд, говорящий в упор: «Ты!» Что хотел от неё Нисан, так загадочно, так жертвенно ушедший?!. Ладонь девушки стремительно сжалась: за её спиной раздались шаги самурая. Не разжимая кулака, она быстро и глубоко запрятала его содержимое под ворот Нисана.   И развернулась всем корпусом к Токемаде...               
 ... От взгляда в упор – жёсткого и твёрдого – Матэ изумлённо остановился. Он ожидал увидеть заплаканное девичье личико и подготовил соответствующие слова…
 – Вы готовы завершить ритуал? Прошу вас, начнём.
 … После последнего поклона Токемада тяжело выпрямился и не стал вставать, внимательно и серьёзно следя за действиями девушки. Она принесла откуда-то несколько жердей из бамбука, положила две параллельно и несколько коротких поперёк, потом сняла с себя длинный серебристый плащ и накрыла им жерди. Наблюдавший самурай усомнился, что по ритуалу Свидетелю полагалось использовать собственную одежду, тем более что плащ Нази был явно очень дорогой, но это было её личное дело… Он поднялся, чтобы предложить помощь, не зная тоже, допустима ли она, но девушка тут же развернулась к нему и с холодной вежливостью произнесла:
 – Нам придётся заночевать на побережье, здесь темнеет быстро. Солёная вода – очень хорошее средство для обработки ран. А теперь прошу вас, оставьте меня одну!
   Матэ пожал плечами, нашёл свой походный холщовый мешок под кустом, куда бросил его утром, и отправился к океану. Первым делом он напился и через силу сжевал часть рисовой лепёшки, потом разделся и, выбрав место поспокойнее, вошёл в пенящуюся клокочущую заверть прибоя, дав волне обдать себя с головой…
  Обсохнув на берегу, осмотрел свои раны – на плече и бедре – и начал осторожно смазывать их специальной мазью, рыча от жгучей боли, но скоро боль отошла, смазанные места потеплели, и тогда самурай надел чистое бельё, вишнёвого цвета верхнее монцуки,  чёрную безрукавку с двумя серебристыми кругляками на груди – эмблемами Второй армии Шоганата, чёрные широкие хакама и обмотал талию в несколько витков белым поясом-оби. Обуваться пока не стал, давая натруженным ступням отдых, заставил себя ещё поесть, – уже с куда большим аппетитом, допил остатки воды во фляге – и рухнул навзничь  на травяной пригорок.
   …Он выжил! И – победил! Всё остальное – потом…потом…


                * * *

   Матэ проснулся резко, как от толчка. Увидел над головой сиреневое закатное небо с сизыми волокнами облаков, почувствовал на пересохших губах соль прибоя… потянулся и закинул руку за голову. Военная привычка сработала: он проснулся в назначенный самому себе срок. Его немного знобило, раны горели и мучительно ныли, он знал, что так и должно быть, никуда не денешься. Пока светло, нужно будет поискать воды, подумал Матэ и …остался лежать.
   …Прошедший день всплывал в памяти пластами. Он крутил поединок в голове то так, то этак, заново переживая многие комбинации и приёмы. Вспомнил и удар левой…и одобрил его. Без этого удара он остался бы с только себе ведомым потенциалом искусства рётодзукаи, но скорее всего – лишь в памяти своего учителя по иайдо…
   Токемада заставил себя подняться и побрёл с фляжкой искать родник. Он заприметил его ещё с холма, когда спускались к побережью утром – по запаху свежести и более яркой зелени трав. Напившись и хорошенько обработав снова раны, решил не возвращаться на берег, а разыскать Нази. Действительно, стемнело моментально. Почти на ощупь он добрёл до кладбища. Нигде не было видно ни огонька, ни отблеска костра. Нагретые за день камни могил испускали мягкое тепло. Яркие светлячки парили над травой и на бархатном фоне фиолетового неба.
 – Назико-сан?! – крикнул молодой самурай.
Никто не ответил. Матэ бросил плащ к стволу какого-то низкорослого корявого дерева недалеко от тропинки, сел на него и откинулся спиной на шершавый ствол. Раны воспалились, и его мучил жар. Омочив губы студёной водой из фляжки, Токемада решил, что девушку всё же надо найти…но тут же спросил себя, а нужно ли это им обоим? По крайней мере, в её положительном ответе он сильно сомневался…
   …Старого Ошоби молодой самурай неоднократно встречал в ставке или дворце Шогана. Он знал, что этот ещё очень крепкий, сильный и всегда невозмутимо-спокойный старый воин часто подавал главнокомандующему очень мудрые и дельные советы, а Шоган не пренебрегал их запрашивать, и хотя никогда не любил старого Ошоби, но держался с ним подчёркнуто внимательно и дружелюбно. Соответственно, и все высокопоставленные офицеры и приближенные Шогана вынуждены были делать весьма приветливые лица, встречая Этоми Ошоби в правительственных коридорах. С капитаном Матэ Токемадой у Ошоби были очень своеобразные отношения, точнее, старик всегда держал молодого офицера на таком расстоянии, на котором никакие отношения не могли возникнуть вообще. Общение их ограничивалось рамками самого вежливого и строгого японского этикета, при котором собеседники, показывая хорошее воспитание и безупречные манеры, могли наговорить друг другу полный букет любезностей, не прибавив от себя лично ни единого слова. За глаза хорошим тоном считалось говорить об Этоми Ошоби насмешливо и пренебрежительно, в стиле: «Ни то, и сё», «ни рыба, ни мясо», «ни китаец, ни японец». Старик действительно вёл себя в Китае как японец, а в Японии – словно китаец, и соответственно одевался, единственное было при нём неизменным всегда – его длинный прямой китайский меч, принадлежавший некогда его отцу и деду. Говорили, что с этим мечом Ошоби ходит даже в баню. И ни один из самураев Шогана, даже из самых высокопоставленных даймё, ни разу не пожелал встретиться с объектом их насмешек на поле поединка. Говорили также, что не было ни единого стиля боя и ни единого вида оружия, которыми Этоми Ошоби не владел бы в совершенстве даже в свои шестьдесят пять лет. Десять лет назад он схоронил свою жену, а два взрослых сына его погибли ещё в Китае. Нази была его последним поздним ребёнком и единственной дочерью. Её Матэ видел единственный раз после поединка Танимуры с Ли Вангом во дворце Шогана два года назад, где она впервые представляла свой клан как Свидетель. Тогда, на фоне ослепительных столичных куртизанок и наложниц высокопоставленных даймё, она не произвела на Токемаду никакого впечатления, да  Нази ни коим образом и не стремилась произвести ни на кого эффект, – в мужской одежде, даже волосы забрав в пучок по-мужски, безликий актёр-символ свершившегося поединка, свою роль она выполнила очень хорошо, это отметил даже Шоган. В тот день старый Ошоби был среди гостей, не вмешиваясь, только невозмутимо и внимательно наблюдая.
   Появление семейства Ошоби в Японии как-то связывали с именем Сёбуро Токемады, вплоть до того, что Токемада будто бы лично хлопотал об этом перед Шоганом. Матэ полагал, что именно из этого слуха сложилась туманная сплетня о каких-то особо близких отношениях самурая Сёбуро и Этоми Ошоби. Все что-то «слышали», но никто не мог указать на конкретный первоисточник, и Матэ, хорошо зная бесценную роль подобных безликих, но весьма марающих слухов в тонком искусстве составления чисто японской икебаны интриг, резонно приписывал честь их придумывания и распространения трём враждебным клану Токемад семействам. Матэ мог позволить себе вести себя по отношению ко всем этим слухам с холодным пренебрежением, так как сам Шоган был из рода Миновары, и это позволяло молодому самураю без явно излишних поединков закрывать рты многим говорливым врагам. Не явно излишним поединкам он охотно шёл навстречу собственноручно. То, что сам Ошоби и не пытался как-либо сблизиться с сыном своего якобы друга, действовало на Матэ двояко: и радовало, так как это было хорошим щитом для защиты чести имени отца, и раздражало самолюбие самурая, которым откровенно пренебрегали. Потому что в глубине своего самого сокровенного «третьего» японского сердца молодой Токемада был убеждён: Этоми Ошоби действительно был близким другом его отца Сёбуро!..
   Как сформировалось это убеждение, Матэ сказать бы не смог… Личность Этоми Ошоби, при всей её экзотичности – право экстерриториальности, отсутствие какого-либо, в том числе и японского, подданства, некоторая отчужденность образа жизни и поведения в обществе, – всё же внушала к себе необъяснимое доверие и уважение; даже в его молчании чувствовалась твёрдая спокойная воля сильного мужественного человека. Старый Ошоби умел одним своим взглядом, не вынимая меча из ножен, обезоруживать и усмирять самых агрессивных самураев. Он был очень немногословен и никогда не повторял своих слов дважды. Никто не видел его в гневе. Степень недовольства у Этоми Ошоби выражалась тем, что он замолкал в разговоре, а при высшем его проявлении он также молча вынимал меч. Только он умел, невообразимо как почувствовав недоброе, среди самой внешне мирной беседы положить руку на рукоять меча и вклинить оружие между врагами в первую же секунду их взаимного взрыва. Но делал он это очень редко и только тогда, когда был хоть малейший шанс к примирению… Никто никогда не видел старика в синтоистских или буддийских храмах, уже одно это совместно с довольно замкнутым образом его жизни сложило в среде самураев стойкое мнение об Этоми Ошоби, что он колдун, но подтверждения этому не было и всё ограничивалось несмолкающими разговорами, не столько отталкивающими, сколько усиливающими к старому воину острый интерес.
    Ещё задолго до того, как слуха молодого Токемады коснулись все эти сплетни об Ошоби и Сёбуро, он непроизвольно выделил для себя старика из окружающей его среды. Никаких определённых форм и проявлений это чувство не имело, пожалуй, оно не было и чувством вообще. Скорее всего это было отсутствие безразличия. Немыслимая связь Свидетеля Этоми с отцом сильнее всколыхнула душу молодого самурая. Он понял, что «это – карма», что иначе и не могло быть… И тем острее и горше было осознавать, что он никогда уже не сможет относиться к старому Ошоби с тем же полнейшим безразличием, каким тот одаривал его!..
   …В доме Свидетелей, в вечер перед поединком Матэ был недоволен собою как никогда. За предельной внешней вежливостью и учтивостью хозяев он безошибочно почувствовал, что их симпатии не на его стороне. В доме центром застолья явно был заезжий китайский монах, некое подобие Чжуан-цзы, который однажды спутал себя с порхающей бабочкой. Матэ злился, не понимая, почему он в проигрыше. Нельзя было сказать, что ему не понравилась атмосфера этого дома: он был уютен, ужин хорош, гостеприимство хозяев безупречно, во всём, казалось, звучали гармония,  хороший вкус и изысканность… Потом самурай понял – он сам был чужд этому дому; не смотря на свои великосветские манеры, он выделялся в нём резким диссонансом. Трио китайцев хотело порхать мотыльками, а он, как мужчина и воин, пришёл драться в поединке…
   И всё же он был недоволен именно собой, а не ими. Где его воспитание? Где бесстрастность и безупречная выдержка  дзен-самурая? Почему он позволил себе огорчиться редкими в его сторону взглядами старого Ошоби? Почему молчаливая, но весьма ощутимая симпатия красивой хозяйки дома  к Нисану и совершенно нескрываемая к ней нежность монаха задели японского бойца до самых болевых точек души?!.
   Матэ понял, что не сможет завоевать любовь обитателей этого дома, даже если бы стремился к этому. Он  всегда будет чужим в их непонятном мире. Он должен убить Нисана, даже если бы это шло вразрез с высочайшим распоряжением Шогана. Он должен обрубить все нити, которые могут привязать его  к этому дому, все нити, шевеление которых приносит непонятную, ненужную, опасную боль. Он должен освободиться от паутины иллюзий этого мира одним ударом и снова обрести покой. Он – воин, его путь – победа или смерть в бою, и душа его – меч…
   …Что ж, «ками» - духи предков – были благосклонны на этот раз. Но ликование и триумф – удел Японии, а ему, бойцу, подсчитывать раны. Он получил их больше, чем ожидал. И если раны на теле затянутся через неделю, то чем замазывать другие, незримые никому?..
    Матэ понимал, что обрубил все нити не только с Ошоби. Он отсёк и то, что связывало его с отцом… Какая насмешка судьбы! Как только он уверился, что ничего общего не было и не могло быть у Сёбуро Токемады и семейства Ошоби, судьба преподносит ему живого и подлинного очевидца, который знал Сёбуро и которого Сёбуро любил, как и его, маленького Матэ! Он поверил Нази сразу, как только она произнесла это ошеломительное «лицом вверх, в небо». Он понял, что получил правду, которую не услышал бы никогда, если бы оскорбленная девушка не отплатила ему с лихвой этой правдой, когда он сознательно назвал её и Ошоби лжецами. Он получил и потерял всё сразу, без остатка… Конечно, это был ещё большой вопрос, – хотел ли Матэ знать истинное положение дел со своим отцом… и, поразмыслив, решил, что хотел бы, потому что любая подлинная информация – оружие, и лучше иметь это опасное оружие самому, чем дать ему шанс утечь к врагам. Но как бы то ни было, он собственными руками оттолкнул от себя тех, кто мог помочь ему лучше узнать отца. Он упустил свой шанс, и говорить об этом больше не стоило.
   …Но тут Матэ вновь вспомнил лицо Нази, побледневшее после удара, которое он нанёс ей оскорблением…и понял, что от самого себя отбиться не удастся… «По полному счёту хочешь разборку? – холодно поинтересовался внутренний голос. – Какой молодец!..» – «Я – буси, я – воин, я выдержу…» – ответил самурай. Он понимал, что по кодексу чести совершил грязный поступок: оскорбил другого бойца, отказав ему в праве на отмщение в поединке. «Она не самурай…и я защищал честь отца…» – «Самолюбие своё ты защищал! Потому что эта девушка нравилась тебе…а она предпочла тебе другого!..» Матэ зарычал и непроизвольно схватился за вакадзаси – второй короткий самурайский меч: «Заткнись!» – «А говорил – выдержишь!» – хмыкнула совесть.
   Матэ отшвырнул руку от рукояти меча. И одним прыжком вскочил на ноги. Вырвал пробку из фляжки, плеснул воды на разгоряченное лицо…Через минуту, вытирая его тыльной стороной кисти, бросил: «Что ещё?!.» – «Нисан!» – тут же услужливо подсказала совесть. – «А что…Нисан?..» – «Уж больно странно он умер…» – «А при чём здесь я?!.» – «Не при чём, не при чём…» – тут же отступился внутренний голос. Матэ закрыл фляжку, бросил её на вещевой мешок…и вдруг, рванув из-за пояса меч, с ужасающим криком врубил его в древесный ствол! Сверху на него листопадом посыпались невидимые сучки и сухие веточки с листьями.
    Самурай медленно опустился на колени… «Ты не принадлежишь себе, ты принадлежишь Японии!» –  услышал он напутственный голос Шогана.
 – Я всё сделал для Японии… – прошептал Матэ.
  «Да, и Япония выиграла. А ты – проиграл…»
 – Да…– одним дыханием произнёс Токемада. – Сэппука?.. – добавил он через минуту. И почувствовал, как сразу стало легче дышать…
   Он жил для этой победы, он выложился ради неё весь, без остатка, он ничего не хотел в ней для себя, всё – для чести Японии и чести Шогана! Теперь он хотел сохранить свою честь, ибо это всё, что ему принадлежало, и хотел уйти с честью из мира, где потерял всё…
   «Всё ли ты довёл здесь до конца?» – поинтересовался внутренний голос. Он подумал. – «Да. Нази справится в столице отлично. Она – мастер. Для её работы безразлично, живой я или мёртвый. Для неё самой лучше, если я умру. Она поймёт, что я отомстил и за неё, и за её отца. И за Нисана…»
   Он всё решил, – и всё отрезал. Была только эта ночь, этот самурай и его запятнанная честь…

                * * *

   Положив последний камень на могилу, Нази почувствовала, что ноги больше не держат её. Где стояла, там она и осела прямо на землю, а затем и легла лицом вниз, закрыв глаза. Мертвящая апатия охватила всё её существо. «Быть может, случится чудо, и я тоже умру?.. – с последним гаснущим проблеском последней надежды подумала девушка. – Душа улетит…и мы останемся навсегда рядом… здесь и – там…» Лежать было жёстко, жарко, губы спеклись, но марево безразличия всё больше усыпляло её волю и рассудок… «Забери меня отсюда…» – мелькнула последняя мысль, и девушка потеряла сознание.
   Когда она очнулась, был уже тёплый вечер. Нази поднялась, с трудом управляя непослушными руками, и села. Почувствовала, что всё лицо её грязное от слёз и пыли. «Это был сон?!» – поразилась она. Тщательно, сосредоточенно и изумлённо стала припоминать увиденное, потом глубоко и тяжело задумалась… Летели минуты… Наконец она встала, покачнулась, упала на одно колено и больно ушибла его о камень. Эта боль окончательно привела её в реальность. Нази взяла с изголовья могилы оба меча – свой и Нисана, разместила их в складках пояса. «Прости и благослови», – поклонившись, прошептала она и тихонько пошла прочь по одной ей приметной тропинке.
   Спустившись к кромке прибоя, девушка тщательно умылась, почистила одежду и, высушивая её на ходу, направилась к маленькой часовенке, затерявшейся среди скальных нагромождений. Рядом с ней располагалась голубятня, где обитали сейчас два белых почтовых голубя. Нази дала им свежего корма и пристроилась рядом на валун написать послание отцу. Отправив голубей, она вошла в часовню и закрыла за собой вход переносной ширмой, приготовила всё необходимое, постелила на землю коврик, зажгла кадильницу с ладаном, опустилась на колени и забылась в глубокой пламенной молитве.
   …Нази не сразу поняла, что кругом темно. Вытирая мокрое от слёз лицо, снова чутко прислушалась: что-то извне побеспокоило её, вывело из состояния отрешенности. Но кругом царила глубокая тишина, едва нарушаемая вздохами далёкого прибоя. Кадильница гасла, в темноте часовни смутно клубились последние струйки дыма…
   Всё было спокойно.
   Но Нази протянула руку, нащупала рядом с собой на коврике мечи и быстро вышла наружу.
                * * *

   Расстелив на траве свой плащ, Матэ встал на колени, достал из-за пояса и положил перед собой вакадзаси, снял безрукавку и распахнул верхнее монцуки. Он не торопился, делал всё чётко и спокойно. Катана так и остался в стволе дерева, самураю стыдно было даже смотреть на него. Он закрыл глаза и стал сосредотачиваться на уходе. Много раз он видел, как это делали другие, нередко был и помощником при сэппуке, и всякий раз испытывал чувство, близкое к эстетическому переживанию, ощущая и уходящего, и себя включёнными в вечный буддийский цикл рождения и возрождения, достигаемого через умирание. Учителя дзен неоднократно подчёркивали, что для настоящего самурая сэппука является не столько способом «достойного ухода из жизни», сколько воплощением вечного возвращения, подчёркивая собой мимолётность человеческой жизни и бесконечность истины. Сосредоточившись на этих размышлениях, Токемада стал впитывать в себя всем существом шум прибоя и дыхание океана, стараясь раствориться сознанием в беспредельности распахивающейся перед ним Великой Пустоты. Одновременно он плавно вытянул из ножен вакадзаси, испытывая обострённое удовольствие и от того, как привычно и знакомо ложится в ладонь шершавая рукоятка меча, и от того, как тонко запело киссаки (острие), задевшее край ножен.
   … «Стихи?.. – подумал Матэ. – Кто читает здесь стихи?..» Странные гармоничные звуки приближались откуда-то из темноты.
   «Или мантры?..»
   Матэ расположился почти на самой тропинке, тот неведомый, кто шёл по ней, неминуемо наткнулся бы на  приготовившегося к самоубийству самурая. В любом случае,  Токемада не успел полностью уйти в себя, сделать шаг в небытие гармонично и с достоинством, как желалось. Его сбили в начале «восхождения», и он, ещё не поняв, что второй раз такого уже не будет, досадливо и изумлённо опустил меч, мрачно глядя в темноту.
   Голос приближался, но не слышно было ни шагов, ни шороха одежды. Ни малейшая тень не мелькнула среди могильных холмиков. С ошеломлением разобрал Токемада отчётливый и мелодичный распев стихотворной танки:
  – « Уйду, –
                Останутся луга
                В цвету.
                Осенние стога…
                Осенние снега…» –
  –  и вдруг почувствовал, как холодный пот залил спину, шею, лицо…
  –  Нисан!!. – закричал Матэ, узнав ни с чем не сравнимый, знакомый голос.
…Чтец замолк, точно его прервали на полуслове. И раздался смех…звонкий, чистый… стал удаляться…
 Матэ не понял, как оказался посреди могильных холмиков.
–  Нисан!!. – теряя голову, закричал он снова в ночь, но голос сорвался и получился только хрип. – Ты?.. Ты и мёртвый не оставляешь меня в покое!.. Ты отнял у меня победу, превратив из бойца в убийцу и палача!.. А когда, не перенеся этого позора, я захотел уйти, – ты выбиваешь клинок из моих рук!.. Ты всегда заставляешь меня делать то, чего хочешь…даже мёртвый!.. Почему?!!
  Могилы молчали. Смех стих, растворился среди звёздного крошева.
 «Я сошёл с ума, – подумал Матэ тупо. – Неужели в моём роду были сумасшедшие?..»
 Ноги его подкосились, и он упал на колени в траву. Земля показалась ему очень холодной.
 «Да у меня жар! – вдруг понял самурай. – Отсюда и галлюцинации… Это же кризис, высокая температура… Великий Будда!.. а я почти струсил!.. К утру будет лучше…»
   Он сразу успокоился, поднялся, вытирая подолом монцуки мокрое лицо…и вдруг жутко рассмеялся сквозь стиснутые зубы: «Да, к утру мне будет куда лучше!.. Скорее надо кончать с этим…пока все эти мертвецы не повылезали из своих нор… «Капитан-одержимый»!.. я доиграюсь!.. Поторопись!..»
   Он вернулся к своему плащу у тропинки, взял в руки вакадзаси, попытался вновь сосредоточиться, но очень скоро понял, что ничего достойного и красивого из этого уже не выйдет. Проклятый монах возникал где-то у границы сознания, Матэ малодушно чувствовал, что в любой момент может вновь ощутить его за своей спиной… «Если он сунется ещё раз, – с озлобленной решимостью подумал самурай, – я просто прирежу себя как телёнка! Если он этого хочет, – он это получит!»
   Токемада вытер потные руки о штаны и покрепче схватил рукоять клинка. Плавно повернул меч остриём к обнаженному животу и, проткнув кожу в нужной точке, зафиксировал в ней киссаки. Рука дрожала, лезвие в ране тоже, и мучительная тупая боль залила сознание самурая мстительным наслаждением: «Пёс, ты – воин, умри, как воин!..»
   …Толчок воздуха в мокрое лицо ударил, как пощёчина. Одновременно он ощутил два молниеносных движения: что-то скользнуло возле его правого бедра с ударом в древесный ствол (посыпалась сверху труха), и жёсткий рывок бешенной, упругой силы вырвал киссаки меча из раны на сантиметр. В тот же миг его руки рефлекторно оказали озлобленное сопротивление насилию резким выворотом, хрустнули суставы нападающего, которого инерция рывка завалила набок, но тело Матэ непроизвольно качнулось в ту же сторону, потому что чужая хватка ничуть не ослабела, а через миг он опытно понял, что этому способствует нога чужака, упирающаяся как рычаг в дерево за его спиной.
  Борьба за клинок замерла в полуфазе, никто не разжал рук на цубе (рукояти) вакадзаси, но самурай уже видел перед собой в темноте напряженное в жёсткой судороге лицо – полное ненависти к нему, как ему показалось.
   …Нази выпрямилась усилием корпуса, ничуть не ослабляя хватки порезанных рук (чувствовалось, как пузырилась между пальцами вязкая кровь), руки Матэ тоже были жёстко напряжены, но уже по инерции, – для самурая было позором отдать меч в чужие руки… Так, в динамическом равновесии сил, вакадзаси медленно, дрожа опускался, и лишь когда он прочно лёг на колени Токемады, Нази попыталась разжать свои сведённые судорогой пальцы, которых почти не чувствовала.
 – Что ты делаешь со мною, самурай?! – жёстко, тоскливо, с каким-то звенящим презрением выдохнула она в лицо Матэ. – Или мне мало на сегодня смертей?! Ты думаешь, мне в радость тащиться завтра в столицу, когда тоже хочется лечь и перестать дышать?! Но это мой долг, и я должна выполнить его до конца! Это и твой долг; прими же то, что заслужил, как мужчина! Посмотри в глаза людям! Или ты – трус?!
   Она почти отшвырнула от себя его руки с клинком, поднялась и пошла прочь между могил.
 «Что за карма у меня?.. –  изумлённо, с   истерическим смешком подумал Токемада. – Что же такое может натворить в предыдущей жизни самурай, если в этой ему так  недвузначно отказывается в спокойной и почётной смерти?.. Или всё же надо было отшвырнуть её – и докончить?!» – бешено взвилась мысль, но это уже был последний активный рефлекс, мертвящая апатия усталости внезапно качнула тело, и Матэ понял, что смертельно, непреодолимо хочет одного – спать! Слепо сунув вакадзаси в ножны, повалился куда-то вбок и через миг уже отключился в глубоком бесчувственном сне.

                * * *

   Его разбудил нестерпимый холод. Было раннее-раннее утро. Лощину заволок плотный серый туман, поглотивший собой звуки океанского прибоя. Под пеленой тумана кладбище казалось глухим, мрачным, тоскливым склепом.
   Матэ быстро оделся, отправил за пояс оба своих меча и занялся костром: раскопал в буреломе под слоем влажного валежника сухие ветки, сложил из камней очажок и долго мучился с разжиганием. Немного отогревшись, поднялся, попытался сориентироваться и шагнул в туман в надежде, что помнит, где находится могила Нисана.
    Там он и нашёл девушку, скорчившуюся клубочком у каменного изголовья, то ли бессознательную, то ли замерзшую до бесчувствия. Усмехнулся, подумав о том, кого  греет её плащ, но сейчас было не время для злого юмора. Поднял её и на руках отнёс к костру. По дороге она очнулась, жалобно, совсем по-детски застонала, не в силах разжать стиснутые от холода зубы. У костра сразу жадно протянула к нему руки, чуть ли не в самое пламя, – видно было, как нечувствительны замёрзшие пальцы. Немного отогревшись, Нази сразу как-то ослабела, стала искать опору.
 – Ты хоть что-нибудь ела вчера? – неожиданно понял самурай. Она отрешённо глянула на него и покачала головой, а потом и вообще отвернулась. Матэ подтянул к себе мешок и достал оттуда свёрток с лепёшками. И заговорил резко, поняв, что надо действовать её же методами.
 – Нам нужно отправляться в путь, а какой из тебя будет ходок, если ты и сидишь-то с трудом? Думаешь, мне в радость будет тащить тебя на себе до Эдо двое суток?!
   Поколебавшись некоторое время, Нази обернулась и сдержанно кивнула.
 – Вы правы. Благодарю за урок. Сейчас не время для личных счётов. Прошу простить меня.
   Она протянула руку и с трудом отломила кусок лепёшки.
 – Что у тебя с руками?! – сразу перестал жевать Матэ. А потом, поднявшись, шагнул к девушке и развернул её кисти ладонями вверх. Медленно поднял глаза…Она смотрела на него совершенно бесстрастно и независимо, без тени эмоций. Токемада откупорил фляжку и кусочком чистой материи стал смывать с её ладоней засохшую кровь. Порезы были серьёзные, – его мечи всегда были в превосходном боевом состоянии, как отточенные бритвы.
    Промыв ранки, он смазал их своей испытанной мазью…не удержав косого взгляда на лицо Нази, покрывшееся испариной, но не дёрнувшееся ни одним мускулом, и восхищённо подумал: «Вот это да-а!..» по адресу человека, умевшего терпеть боль не хуже самурая. «Драконье сало» было очень эффективным ранозаживляющим, но полностью оправдывало своё название при попадании на кожу… Забинтовав руки девушки чистым материалом из своих запасов, он вернулся на своё место, а Нази, как ни в чём не бывало, снова принялась за еду. Матэ смазал мазью и своё плечо, просунув руку в вырез монцуки, затем брюшной пресс…и призадумался, как бы поделикатнее добраться до бедра… В это время Нази поднялась и,  прихватив опустошенную на её лечение фляжку, отправилась за водой. Матэ медленно через плечо повёл глазами ей вслед…
   …В полдень они пересекли границу камакурской провинции. Дорога резко пошла вниз, в низину. Нагретые солнцем стволы сосен благоухали, сладко пахло мускатом, цветущими стелющимися кустарниками.
 – Что это?.. – негромко спросил Токемада. Его рука давно уже лежала на рукояти  катаны.
 – Охрана, – отрешённо бросила Нази, как-то сразу поняв, о чём речь.
 – Что?!
 – Не останавливайтесь… Я думаю, вы знаете лучше меня.
 – Чья охрана?!
 – Ваша. Или – китайская. Или – с обеих сторон… Откуда мне знать?
   Матэ быстро и внимательно оглядывал заросли по сторонам дороги, мрачнея от желания потрогать их лезвием катаны. Нази удивлённо посмотрела на него.
 – Вы и правда не знали?.. Может, это лишь мои догадки… Но отец сказал – «охрана». Одно это слово, без комментариев… Я думаю, это разумно. Традиции традициями, а в том, чтобы Свидетель дошёл, заинтересованы все, и особенно – победившая сторона…
    В первой же деревне Матэ конфисковал двух лошадей. Следом за ними через центральную площадь долго бежал, приседая и всхлипывая, их хозяин. Уже возле дороги самурай обернулся, схватился за меч и прорычал ему что-то такое, от чего крестьянин сразу понял, что вместе с имуществом немедленно потеряет и голову, упал лицом в пыль и перепугано завопил, что он-де не в том смысле, что его не так поняли и что он только сожалеет, что его животинки не столь хороши для такого важного даймё.
     Нази молча смотрела на эту обычную для Японии бытовую сценку: как она не крепилась,  силы её были на исходе, вдобавок девушку сильно знобило. Страшась позора действительно свалиться посреди дороги, она без возражений подчинилась самураю и взобралась в седло, стараясь не видеть слащаво-ненавидящих взглядов крестьянина и не слышать его рыдающих воплей: «Какая честь, господин самурай!..»
   Верхом они достигли Камакуры ещё засветло. Первой фразой Матэ, бросившего поводья на гостиничном дворе, была: «Баню!» Перед ужином, прогретая в парильной до последней косточки, со слипающимися глазами Нази покорно протянула ему для перевязки ладони, потом машинально сжевала всё, что поставил перед ней на стол гостиничный служка, и под жёстко-требовательным взглядом самурая, стараясь не морщиться, выпила чашечку отмеренного ей лично Матэ подогретого сакэ. Голова тут же пошла кругом… Кое-как извинившись, она выбралась из-за стола и ушла в свою комнату; с наслаждением падая в прохладную мягкость постели, ещё успела вытащить из-за пояса оба меча, оставив под подушкой каикэн (короткий женский кинжал).
     Самурай пить не стал. Погасив лампу, он оттащил столик к двери, отодвинул раму окна и внимательно осмотрел двор, стену дома, нижний этаж и  навес над верхним этажом. Потом задвинул раму до конца и заблокировал её своим вакадзаси. Достав из-за пояса катану в ножнах, поставил его между колен, усевшись на циновки возле стены, смежной с комнатой Нази, и забылся в чутком сне. Падая время от времени, меч будил его, и, подхватывая катану, самурай несколько минут прислушивался, опытно оценивая обстановку, потом позволял себе снова расслабиться.
   Но ночь прошла спокойно.

                * * *

   Чем ближе была столица, тем официальнее становились их отношения. Матэ тоже перешёл на «вы». Разговаривали друг с другом они теперь только  по крайней необходимости, сухо и сдержанно, на уровне светского придворного этикета. Всё происшедшее за последние два дня казалось Нази просто кошмарным сном. Она с трудом переносила присутствие рядом с собою самурая и знала, что, не умея притворяться, невольно выдаёт это. Но ей было уже всё равно. Она видела, что и Токемада, всей душой устремляясь в Эдо, временами забывал о ней.
   Когда замелькали первые постройки предместий, Матэ недрогнувшей рукой направил скачущего коня по узким коридорам бедняцких улочек, мимо ветхих домишек, возле которых прямо на улице играли голые дети, мимо пёстрых базаров, где продавцы – полуголые рыбаки и торговцы фруктами – зазывали к себе таких же полуголых покупателей, где вопили, азартно тыча во что-то пальцами, горластые мальчишки и бежали с паланкинами на плечах взмыленные носильщики в одних набедренных повязках. Конь Токемады с храпом летел прямо в толпу, которая разметалась перед ним точно ударами ножа; по обеим сторонам валились в землю лбами простолюдины, вопль рвал привычный суетливый гомон этих улочек. Какая-то женщина бросилась прямо под копыта за озорным ребёнком, едва успел отскочить парень с корзиной, полной рыбы… Матэ и не глянул на них; чернь должна встречать любого самурая – от Шогана до рядового караульного – стоя на коленях, как и подобает черни, а если кто-то непочтительно залетит под копыта или удар по шее мечом, – это уже будут его личные проблемы, глаза-то от рождения даны всем!..
   Терпение Нази кончилось, когда лошадь Матэ задела грудью ветхого старика с посохом, который ковылял вдоль базарного навеса, слепо щурясь и хватаясь рукой за сваи. От толчка дед отлетел на лотки, задев их лопатками и затылком, и сполз на землю, судорожно суча ногами.
   Нази спрыгнула с седла. Старика уже облепили ребятишки, крича вразнобой: «Дедушка Ёси! Дедушка Ёси!..» Кто-то заревел, но ладошка другого тут же залепила ему рот: все испуганно уставились на красивую девушку с мечами и в богатой одежде, склонившуюся над стариком, не зная, что ожидать от такого неожиданного снисхождения, но когда она достала из-за пояса несколько монет и протянула их парнишке постарше со словами: «Бегом за лекарем!», вся чумазая детская компания единодушно и моментально признала её за союзника и облепила руками, наперебой рассказывая о добром дедушке Ёси, знающем все сказки на свете и особенно про говорящую черепаху, которая подарила бедному рыбаку розовую жемчужину…
    Нази выпрямилась: потерявший её Токемада вернулся, и она от всей души пожелала ему провалиться на этот вечер в какую-нибудь яму и хоть до утра утихомириться в ней!
   Он хмурился на её задержку, оглядывая нетерпеливо базарные ряды, наконец нашёл девушку взглядом, протолкался конём, спешился, сверкнул глазами и отвернулся.
– Прошу простить мои плохие манеры, я увлёкся…Мацуи-сан! – вдруг гаркнул Токемада, заметив кого-то в стороне. Нази глянула туда же и увидела быстро шагающий по улочке отряд самураев. Старший услышал оклик Матэ, они подошли друг к другу, поклонились, и Токемада стал что-то быстро говорить ему, показывая рукой в сторону просматриваемого со всех концов города замка-крепости Шогана. Командир отряда издал радостный возглас…
   Нази отвернулась. Старика уносили. Она не знала, не пострадал ли он, и рада была бы ещё как-либо проявить участие …но рядом уже вновь возник Токемада.
 – Благодарю вас за заботу обо мне, простите, но боюсь, что задерживаю вас, – с сухой вежливостью поклонилась Нази.
 – О нет, поверьте, для меня это честь – сопровождать вас! Я рад быть вам полезным!
 – Это для меня честь, вы очень любезны! Благодарю, однако уверена, что обременяю вас! Желаю вам успеха, господин капитан!
 – Осмелюсь спросить, как можно будет найти вас, когда Шоган захочет принять вас для официальной церемонии? Быть может, смею рекомендовать вам хорошую гостиницу?
 – Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Господин Ёсинака знает, как меня найти. Мне очень жаль, что я вынуждена покинуть ваше общество, но меня уже ждут… и я должна спешить.
 – Желаю вам доброго пути и успеха!
 – Благодарю вас, примите и мои наилучшие пожелания!
   Они раскланялись… и Нази начала медленно закипать, потому что по этикету мужчина должен отойти первым, а Матэ и не думал трогаться с места, лукаво поглядывая на неё и чуть подёргивая щекой.
 – Что-то ещё? – прямо спросила Нази, хмурясь.
    Матэ улыбнулся.
 – Простите моё плохое воспитание! – за его усмешкой могло таиться всё, что угодно: от чистосердечия до издевки. – Вы же знаете, я очень дурно воспитан. Сирота, знаете ли…Простите мои дурные манеры!
 – Простите и меня…господин капитан… – медленно произнесла озадаченная Нази.
   Он расхохотался, легко вскочил в седло и ускакал не оглядываясь.
   Ожила, зашумела улочка… Нази пришла в себя, пожала плечами и потянула коня за повод в нужном направлении.

                * * *

    Как звонко печатались шаги в коридорах дворца! Двое сзади, двое по бокам, впереди – офицер полка дворцовой охраны, – почётный эскорт! Капитан Ёритомо Масатаки, пришедший к Нази с приглашением от Шогана, был младшим братом  погибшего в прошлом поединке самурая Танимуры Масатаки. Между братьями была нетипичная для Японии тёплая привязанность. После гибели Танимуры капитан Ёритомо приехал к Ошоби с просьбой показать ему могилу брата. После этого он бывал там ещё несколько раз. Стала ли эта могила для него своеобразным «ками» – местом общения с духами предков –  или он тосковал по брату? Нази понимала, о чём он сейчас думал.
   На каждом повороте коридора от шеренги застывших вдоль стены как изваяния самураев отделялся старший, и на каждом повороте Ёритомо, не глядя на него, поднимал ладонью вверх правую руку, показывая какой-то пропуск. Охранник без единого слова отступал обратно к стене.
   Резкий поворот, – и прямой коридор упирается в закрытые широкие двери. Самураи эскорта чётко занимают позиции  у стен и косяков. Капитан принимает из рук Нази оба её меча и передаёт тому, кто справа от дверей. После этого он отодвигает дверь в сторону и входит. На миг Нази ослепляет изобилие ярко освещённого пространства – высокие с золотыми украшениями потолки, колонны под золочеными панелями на стропилах из редких пород отполированного дерева, роскошные шёлковые драпировки на стенах, человеческое море устремлённых к двери голов…Она жёстким волевым усилием опускает глаза и заставляет себя расслабиться, отключиться от всего этого мешающего великолепия.
 – Госпожа, прошу вас! –  вышел к ней капитан Ёритомо.
 – Благодарю.
   Он шагнул первым, переступил порог и сразу же сделал шаг влево. Не поднимая глаз, Нази вошла. Раз, два, три, четыре… двадцать шагов перед Шоганом имел право пройти Свидетель без поклона. Исключительное право клана. Этоми Ошоби никогда не пренебрегал этим правом…
   …двадцать!.. Нази опустилась на колени, положила руки ладонями вниз и с достоинством поклонилась.
 – Честь, оказываемая вашим появлением здесь всем собравшимся, равносильна только радости и наслаждению, которыми одаривает нас ваше мастерство, уважаемая Назико-сан! – прозвучал хорошо поставленный голос Шогана, властный и дружелюбный одновременно, красивый мужской баритон, неотразимый, как слышала Нази, для женщин.
   Она поднялась и поклонилась снова, уже стоя.
 – Но всё это несравнимо с честью для клана Независимых Свидетелей быть принятыми в столь блестящем обществе и честью быть полезными в благородном деле поединков, на которых лучшие мастера столь великих наций, как Япония и Китай, могут проявить себя в свете героических и славных традиций прошлого, никогда не меркнущих в настоящем и достойных жить в будущем для назидания потомкам! – отчётливо и с достоинством ответила Нази.
 – Красивые и благородные слова! – улыбнулся Шоган. – Убеждаюсь лишний раз, что ваш отец может гордиться своей достойной дочерью…
 – Красивы мечи и честь владеющих ими…моё достоинство – быть причастной к этой чести лучших бойцов Шоганата и Поднебесной Империи… Благодарю вас и прошу позволения нижайше поприветствовать их от имени моего отца и господина!
   Шоган располагался на небольшом возвышении в дальнем конце зала, рядом с ним с правой стороны сидел представитель Китая. Слева и справа от возвышения соответственными полудугами на мягких татами располагались самураи в официальных чёрного шёлка хакама и верхних монцуки (из-под которых красиво просматривались вороты белоснежных нижних) и члены китайской делегации в ярких длиннополых  расшитых шелками или однотонных одеждах. Нази увидела, что ни при ком не было мечей.
   Она поклонилась – сидя – на все стороны. Ряды гостей ответили поклонами.
 – Хочу выразить всеобщее сожаление об отсутствии сегодня среди нас почтенного господина Ошоби, чей визит украсил бы этот день, как удачный аккорд прекраснейшую музыку…
 – От имени отца я приношу глубокие извинения и сожаление высокому собранию. Получено сообщение, что ему уже лучше, но старые раны иногда дают о себе знать внезапными, приковывающими к постели приступами…
 – Что ж, боевые раны – достояние и украшение воина, свидетели его мужества и доблести в сражениях! Вы должны гордиться своим отцом, это редкостный боец! Передайте ему от нас горячее пожелание видеть его в столице снова, как только его здоровье укрепится и он сочтёт возможным оказать нам эту честь…Что ж, если не возражаете – приступим? – повернулся Шоган к своему китайскому гостю.
  Девушке представили двух её помощников в церемонии. Японского бойца она видела впервые, а китайца с тёплой радостью в сердце узнала мгновенно; это был тот же молоденький шаолиньский монах по имени Лю Юань, что отлично ассистировал ей в прошлый раз: маленький, крепко сбитый, бритоголовый, круглолицый и улыбчивый, очень симпатичный. Его глаза ответили взаимной радостью, но парнишка волновался и старался быть серьёзно-сосредоточенным.
   Она села в позу сэйдза на одном конце площадки для церемонии. Китаец и японец – лицом к ней, спиной к помосту – на другом. Справа и слева вынесли две подставки, на обе положили по мечу, соответственно «китайскому» и «японскому»: мечи были бамбуковые, чтобы исключить возможность нанесения ранения во время представления, и назывались «синаи».
   Нази, опустив голову и глаза, ждала. Зал затихал. Она почувствовала, как дрожат пальцы. Сотни глаз устремились на неё. Все уже знали об исходе поединка, весь Шоганат знал об этом, но вслух на эту тему говорить разрешалось лишь после окончания свидетельской церемонии.
   В звенящей тишине ударил гонг. Нази, не поднимая глаз, начала излагать течение и ход поединка, основные моменты и важнейшие композиции боя, всё то, что можно было бы без ущерба для зрелищной части церемонии передать словами. Потом, запросив разрешение, поднялась и движением рук подняла с татами обоих своих помощников.
   Назначением Свидетеля в данной церемонии было наглядно и достоверно воспроизвести перед глазами присутствующих весь ход поединка, если он был достаточно захватывающ, либо наиболее интересные его части. Чем выше было мастерство Свидетеля, тем полнее и объёмнее могли ощутить зрители свою сопричастность к происшедшей дуэли и ярче уяснить себе и прочувствовать весь ход борьбы, его драматизм и триумф. Помимо личного умения вести разностильные поединки, Свидетель должен был быть и хорошим актёром, уметь «преподнести» бой эффектно…без искажения его достоверного течения!
   Некоторые места поединка, менее зрелищные, Нази излагала хорошо поставленным голосом драматического актёра. Голосовое изложение плавно переходило в действие, когда приближалось время наиболее эффектных комбинаций: один из «мечей» оказывался в её руках, и тут же боец, чей «меч» оставался на подставке, подхватывал его и на ходу усваивал тихо поданную ему команду – название приёма или каскада приёмов,  которые он должен был сейчас выполнить. Нази была его «противником» и собственными движениями изображала то, что в реальном поединке выполнял реальный боец.
    Довольно быстро монашек увлёкся и перестал волноваться. У него была отменная пластика и реакция, а также здоровая интуиция прирожденного бойца, – он смотрел ей в рот в буквальном смысле этого слова и соображал всё, что требуется от него, с первых же звуков команд.
   После нескольких приёмов с японцем Нази поняла, что с тем вообще не может быть причины для беспокойства, это был первоклассный мастер, только, в отличие от Лю Юаня, совершенно не знакомый с волнением.
   Поняв, что их команда сработалась и контакт установился, Нази начала плавно наращивать темп, без чего вообще немыслима зрелищность поединка. Некоторые места она пускала, наоборот, замедленно, с замирающими фазами, потом мгновенно – их же в рабочем темпе, стремительно вливающихся в другие комбинации.
   Владея и иайдо, и кун-фу, девушка брала на себя те приёмы, которые ассистентам было бы трудно выполнить или осмыслить, их роль вообще-то была только фон, заготовка для тех основных боевых комбинаций, которые иллюстрировала она. Но как и в спектакле не бывает второстепенных ролей, так и в этой трагической постановке свершившегося поединка не было ни одной маловажной детали. В этот час все трое были единым организмом, Нази с признательностью чувствовала, что увлекла их, как и постепенно загорающихся азартом зрителей.
   Интересным и очень уместным штрихом было то, что в паузах между комбинациями откуда-то с высоты колоннады печальным плачем чарующе вскрикивала флейта, а в конце комбинации дважды ударял барабан. Артистов в церемонии было куда больше, чем сначала думала Нази.
   … «Поединок» подходил к концу. Она знала, что устроит высокому собранию сюрприз, о котором долго и безрезультатно будут говорить годами. Лишь одна она понимала сокровенное в происшедшей на поле боя трагедии, но её задачей было лишь изложение достоверного действия, а не его сущности. Действие она им изложит достоверно…
   …Удар левой «рётодзукаи»…Зал молчал…лишь флейта пискнула и замолкла как-то сорвано… Лю Юань смотрел на неё круглыми глазами… «Да!» - взглядом показала она. Он ловит «меч» левой рукой. Нази гонит его назад. «Киухон мэ»! «Иппон мэ»!.. «Кириагэ»…Каскад коварнейших приёмов отбит! Нази даёт новую команду…Он опускает «меч»… смотрит на неё… сообразив, быстро отводит взгляд и корпус влево… Нази наносит разрубающий удар по его правому плечу и, чиркнув остриём «синая» по корпусу, показывает глубину удара.
   Монашек смотрит на неё, открыв рот… Нази выпрямляется. «Падай!» - спокойно говорит она в это юное ошеломлённое лицо.
   Лю Юань рухнул…
   В зале словно никто не дышал. Она отрешённо повела взглядом по дальней стене, потом вздохнула, перевела «меч» из боевой руки в левую…и села в позу сэйдза, опустив голову.
   Весь зал смотрел на неё.
   «Убитый» монашек смотрел на неё.
   …Отчётливые неторопливые хлопки раздались с помоста как ружейные залпы. Шоган милостиво улыбался и аплодировал актёрам-бойцам. Зрители дружно присоединились, пряча ошеломление под масками требований этикета. Все вставали, следуя примеру Шогана. Загремели барабан и гонг.
…Монашек плакал…Он вставал медленно, пряча лицо, ломая себя невероятным усилием. Нази неприметным движением скользнула к нему, поднимая «мечи», быстро стиснула его руку в пожатии… и вдруг резко вывернула его кисть из сустава. Китаец ахнул… но девушка была уже далеко от него. За её спиной стоял капитан Ёритомо с мечами. Встав на колени, она с поклоном преподнесла победившей стороне в лице Шогана меч Нисана, а потом  свой – Свидетеля. Тот принял оба, а затем второй меч вернул ей. Это означало, что он доволен её работой и надеется ещё увидеть её в этой роли.
 – Благодарю вас, благодарю! Вы доставили нам своим мастерством глубокое наслаждение. Мне хотелось бы сделать что-нибудь приятное и вам, Назико-сан, в память об этом дне…но я, право же, затрудняюсь, зная, как ваш клан блюдёт свою «независимость»… Быть может, вы, уважаемый Чень Чуньян Линг, со свойственной вашему роду мудростью, дадите совет: чем бы мы могли отблагодарить за труды и доставленное эстетическое наслаждение нашу достойную гостью?
   Советник императора Китая, боевой генерал, прославившийся в героической войне с гуннами, коротко посмотрел на Нази и ответил так же кратко:
 – Лучший подарок воину – хорошее оружие.
   Девушка быстро посмотрела ему в глаза…секунда…другая…и повернулась к Шогану:
 – Если осмелюсь я надеяться на такую честь… я попросила бы в дар… – и она показала рукой на меч Нисана.
   Шоган продолжал улыбаться, но уже несколько натянуто…качнул глазами на китайского генерала, потом куда-то в толпу…
 – Вот как?.. проигравший меч?.. Хотелось бы дать вам отеческий совет, дорогая Назико-сан: если хотите всегда выигрывать – носите достойные мечи!
 – Я благодарю вас за мудрый совет, господин, – поклонилась Нази. – И постараюсь всегда следовать ему.
   Шоган полоснул по ней глазами… Потом сделал капитану Масатаки повелевающий жест и развернулся к китайскому гостю.
 – Почтительно прошу вас отужинать с нами в час Тигра… Назико-сан, вы окажете нам честь, если присоединитесь к торжественному ужину, который устраивается в честь наших китайских гостей. Капитан, вы покажете госпоже Назико её комнату и позаботитесь, чтобы к её услугам были баня и прислуга…
 – Благодарю вас, господин. Пожалуйста, простите меня, но я не в состоянии принять ваше высочайшее приглашение. Ещё раз прошу простить! – твёрдо произнесла Нази.
   Уже уходящий Шоган изумлённо остановился от такой дерзости и молча уставился на неё.
 – При всём моём желании, я всего лишь девушка и нахожусь на послушании у своего отца. Мне были даны чёткие указания: сразу же после проведения церемонии покинуть Эдо.
 – Не помню случая, чтобы Этоми Ошоби брезговал нашим обществом…независимо от исхода поединка… – с ужасающим спокойствием произнёс Шоган, задумчиво рассматривая Нази, точно увидел её впервые за этот вечер.
 – Мой отец – мужчина и воин, и он имеет право поступать с собою так или иначе…и имеет право воспитывать свою дочь, как сочтёт нужным. Думаю, он считает, что не всё, что позволительно солдату, позволительно девушке… Простите, это лишь моё скромное мнение, которого никто не спрашивал, прошу простить мои плохие манеры…
 – Назико-сан, – медленно и внушительно заговорил Шоган, – рискну предположить, что ваш отец оказывает вам не очень хорошую услугу, лишая вас полноценного человеческого общества и так жёстко ограничивая ваши выходы в свет. Что пригодно старику, не всегда пригодно молодой девушке. Девичья красота – это цветок, который нужно срезать, когда бутон набирает силу, если хочешь сохранить его свежим долгое время, не так ли?
   Нази поняла двусмысленность и быстро ответила, краснея:
 – Не мне судить об этом, простите меня, господин. Моё дело – послушание.
 – Послушание глупцу – двойная глупость! – резко произнёс Шоган. – Мне жаль и вас, и вашего отца! Если желаете уехать – можете отправляться в путь, я подпишу пропуск. Но от всей души советую вам подумать о моих словах! Вы, Ошоби, всегда были упрямцами, и ваш отец даже не подумал об огорчении, которое вы доставите своей строптивостью нашим китайским гостям! Что подумают о нас гости?!.
   Нази посмотрела на старого генерала. Он не выглядел очень огорчённым. В узких глазах Чень Линга стояли стоическое понимание и искорка тёплого одобрения.
   …Капитан Ёритомо Масатаки проводил её до выхода из дворцового парка, до последней стражи. Здесь он вручил ей мечи и пропуск на выезд из города. Стоял тёплый душистый  вечер, залитый огнями город красиво золотился у подножия крепостного холма. Бездонная чаша ясного звёздного неба куполом покрывала весь мир.
   Никто не спешил уходить первым.
 – Это поминальный комплекс Шоганов Токугава, – не поворачиваясь, как-то определил направление её взгляда Ёритомо. Потом повернулся. – А рядом – буддийский храм, там центр города…Задержитесь до рассвета. Ночные дороги опасны.
   Нази молчала. Разговор с Шоганом открыл ей слишком много. И она не знала, что здесь для неё было полезного, а что – лишнего.
 – Я дам вам своих людей, хотя бы до Камакуры…Передайте моё глубокое почтение господину Ошоби. Я почтительно прошу разрешения посетить его через две недели.
 – Думаю, отец…как и я…сочтёт за честь принять вас в своём доме, Ёритомо-сан, – задумчиво произнесла Нази. – Благодарю вас за всё!
 – Храни вас Будда!
   Она спустилась вниз с холма в расстилающееся разноцветное марево городских огней. Впереди был базар, качались под бамбуковыми навесами матовые шары фонарей, маленькая открытая закусочная источала запахи жареной рыбы и рисового супа, стелился по земле дым жаровен.
   …Нази остановилась и, положив руку на рукоять меча, резко развернулась, – кто-то бежал за ней следом. Через несколько мгновений она поняла, что это Лю Юань. В метре от неё парнишка бухнулся девушке в ноги прямо в дорожную пыль.
 – Брат, встань, – твёрдо сказала она. – Что-то случилось?
 – Госпожа, учитель Чень Линг передаёт вам благодарность…от всех нас…за то, что вы спасли меч!.. а меня вы спасли от позора… Мне очень стыдно! Я вёл себя недостойно бойца! – горько закончил юноша.
   Нази взяла его за плечо, серьёзно глядя в расстроенное лицо молодого китайца.
 – Да, нужно уметь проигрывать с достоинством, брат, – тихо ответила она. – Путь воина состоит не из одних побед. Не знаю, что труднее – победить или проиграть… как ты думаешь?
 – Учитель сказал мне то же самое…Госпожа, учитель спрашивает, как вы намерены поступить с мечом?
   Нази удивленно посмотрела на него.
 – Носить его с честью. Это очень достойный меч для того, чтобы носить его с честью, Лю Юань, что бы ни говорили незнающие! Человек, носивший его, погиб, но он не был побеждён! Передай учителю, что это – слова Независимого Свидетеля. Китай может гордиться таким бойцом. Лучшего бойца он не выставлял ещё ни разу! И ещё передай учителю…возможно, это был последний поединок…
 – Как так?.. почему?.. – монах смотрел на неё круглыми глазами.
 – Не знаю…мне так кажется… – улыбнулась ему Нази. – Ты всё запомнил? А теперь – беги, мне нужно поторопиться!.. Нет! – остановила она парнишку, собравшегося снова упасть ей в ноги. – Сделай то же самое перед учителем – за меня! Беги!
   Пока не исчез в темноте его силуэт, Нази смотрела вслед. Потом медленно развернулась и пошла дальше своим путём. Вечерний Эдо не спал, шумел, переливался огнями разноцветных фонариков, чадил запахом пищи,  морских испарений, человеческих тел, дымом праздничных фейерверков и ароматами курящихся ритуальных благовоний. В этот день, видимо, в каждой семье прославляли духов предков – «ками», принесших победу японскому оружию.
   Нази шла по сияющим улочкам-лабиринтам центра, мимо залитой оранжевой иллюминацией громадины синтоистского храмового комплекса, многолюдного, гремящего ритуальными гонгами, плавающего в сладковатом мареве, как гигантская кадильница; мимо говорливых базарных рядов, где продавались жертвоприношения: сакэ, рисовые лепёшки, морская рыба и морепродукты, зелень, сладости. На одном из перекрёстков она наткнулась на впечатляющее шествие с паланкином - омикоси, который несла группа юношей в набедренных повязках. В паланкине символ какого-то местного божества объезжал окрестности храма. Мимо Нази проплывала миниатюрная храмовая модель из яркого картона, бумаги, струящейся лёгкой материи, украшенная золотом, цветами, изображениями драконов, журавлей, птицы феникс; звенели колокольчики, разлетались шёлковые шнуры. Следом за паланкином громыхали даси – богато украшенные парчой, цветами, мечами повозки, на которых возвышались фигуры легендарных героев, божеств, макеты гор и дворцов. На последней повозке сидели, стояли, танцевали музыканты и актёры театра «но». И следом плотной стеной повалила нарядная толпа смеющихся, ликующих, скандирующих людей в праздничных одеждах.
   На побережье, где в сорока метрах от берега возвышалась впечатляющая тория храма Уми-но-миядзима, посвященного морскому божеству, загрохотали разрывы фейерверков, разукрасивших собою небо в некоторое подобие извержения Фудзиямы…Только замок Шогана был освещён сдержанно всего тремя ярусами огней – ради торжественного ужина в честь китайской делегации, но Шоган не постеснялся, цинично упрекая Нази в непочтительности к гостям, разрешить в Эдо недвусмысленное национальное ликование ещё в тот день, когда китайцы оставались в столице…
   Нази от всей души пожелала генералу Чень Чуньян Лингу и его спутникам мужества и выдержки и свернула на боковую улочку, тщательно выбирая места поспокойнее.
   …Она впервые почувствовала, как смертельно устала. Это была не физическая усталость, хотя день для неё сегодня был трудный. Она чувствовала глубокую давящую тяжесть на сердце, словно что-то было безжалостно вырвано из него, смято и растоптано. Она понимала, что много изменилось теперь для неё в жизни и она стала совсем другой. На полминуты душа девушки вдруг взорвалась бессильной яростью на то, что она уже не вернётся к отцу той Нази, которую он благословил в путь…той доброй, ласковой девочкой, ещё верящей в чудеса!!. Через полминуты она пожала плечами и пошла дальше. На душе стало пусто, зябко, бесстрастно, безразлично. Хотя Нази была голодна, её мутило от запахов пищи, благовоний, шума и мелькания лиц. Она твёрдо знала, чего хочет сейчас – тишины и полного одиночества, и ускорила шаги.
   Наконец она нашла свою гостиницу в тихом отдалённом районе, погружённом в благоухающую дрёму ночных садов. На веранде возле входа замёрзшей обезьянкой скорчился маленький, лысый, с тощей бородой человек, обрадовано вскочивший при её появлении.
 – О, Назико-сан! Хвала небесам! Вы здоровы? Всё благополучно?
 – Здравствуй, Фукуи-сан, – ласково сказала Нази, увидев трогательную заботу на лице старого управляющего её отца, по-японски хитрого и по-японски преданного своему доброму господину человечка. – Вы ещё не спите?.. и не там?.. – она кивнула головой в сторону фейерверков центра.
   Фукуи по-лисьи сморщил нос и фыркнул. Крестьянин по происхождению, с хорошей смёткой и деловой хваткой, он в своей жизни горько и обильно натерпелся от произвола самураев, возненавидел их раз и навсегда после убийства пьяным ронином своего сына и изнасилования дочери, и все эти «потехи тщеславия дерьмоголовых», как называл он самурайские ристалища и парады, вызывали в нём только поток ядовитых насмешек. Но, питая глубокое уважение к своему господину и его дочери, которую забавлял ещё ребёнком игрушечными веерами с картинками «сенсу» или весёлыми «складушками» - «гохей», мастерить которые был мастак, – сейчас деликатно промолчал и только заботливо добавил:
 – Я велел приготовить вам баню, Назико-сан, и нашёл хорошую массажистку; это слепая Хэн, она лечила ещё мою старушку, золотые пальцы, госпожа, можете мне поверить…
   Нази грустно кивнула, поднимаясь по лестнице. Старик семенил следом, почтительно поотстав.
 – Госпожа…что-то случилось?.. или я, старый дурень, не угодил, недоусердствовал?
 – Нет, дорогой мой Фукуи-сан, – она остановилась и даже спустилась к нему на пару ступенек. – Ты очень добр и внимателен к глупой девчонке, благодарю тебя! Распорядись, пусть после бани мне принесут ужин в комнату… И – отдохните! Мы выедем на рассвете, как можно раньше. От отца…не было сообщений? – обернулась Нази уже на пороге.
 – Да, госпожа, голубка прилетела после вашего ухода. Я положил в вашу комнату на «токонома».
   После бани, отправив свою служанку Сино спать, Нази медленно вошла в  гостиничную комнату и плотно закрыла за собою дверь. Комната была обычная, очень чистая, с циновками на полу, с раздвижной стеной-окном, с уютным фонариком на противоположной стене. Передний угол – «токонома» – украшен икебаной и шитой шелками картиной: Фудзияма на фоне цветущих вишнёвых деревьев. На низком столике, накрытый салфетками, дожидался своего часа ужин.
    Глубокий долгожданный покой и тишина царили кругом. Изредка далеко отсюда трещали петарды фейерверков, только подчёркивая блаженную сладость здешней умиротворённости. Нази перечитала письмо от отца с глубокой любовью и сердечной тягой к нему, – он сообщал, что уже встаёт и довольно бодро ходит. Всё на свете отдала бы Нази сейчас за возможность уткнуться лицом в его ладони, за добрую гармонию их дома, за грустную мелодию флейты в вечернем саду...
   Она открыла окно и долго стояла возле него, слушая ночь, пахнущую цветущими вишнями. Желание сна прошло, на душе было грустно и спокойно. Нази вспомнила другую ночь, лепестки деревьев, падающие в стремительный поток, лунные квадраты на полу… Как давно это было! Совсем в другой жизни, которая окончилась и уже никогда не вернётся!.. « Хошипу…позови его по имени! Великие неприятности ждут тебя, если ты позовёшь его по имени…Обреки эту любовь на сон…Ароро, уплывай, уплывай по осенней реке!..»
   …За окном нежно подпевали флейты сверчков.
    Нази оставила окно открытым и принялась за ужин. Потом пригасила огонёк фонаря так, что комнату окутал мягкий полумрак, и стала собираться в дорогу, переоделась, уложила сумку, смазала оба меча тонким слоем смазки с добавлением ароматного масла гвоздики, отложила часть денег для оплаты за гостиничный постой… Когда раздался негромкий стук в дверь, она откликнулась, протягивая руку за монетами, а обернувшись, так и застыла с повисшей в неоконченном движении рукой…
   Порог комнаты переступил Матэ Токемада.

                * * *

   …Нази могла ожидать увидеть кого угодно! Даже если бы сам Шоган, известный неординарностью своих поступков, заявился сюда лично во главе отряда самураев, Нази не была бы так ошеломлена! Но Токемада, главный виновник сегодняшнего торжества, не мог покинуть дворец Шогана в разгар посвященного ему застолья! Это было прямое самоубийство!..
   Или…он с заданием Шогана?!. Нази смерила взглядом расстояние до меча…
   Матэ прошёл в комнату, «не замечая» этого взгляда.
  –  Нет, – сказал он. – Не кидайся. Я один. И Шоган не в курсе.
  – Ты с ума сошёл! – воскликнула Нази, всё ещё не веря своим глазам. Она только сейчас осознала, что Матэ в своей обычной походной чёрно-лиловой форме, а не в официальных одеждах.
   Он стоял спиной к ней, созерцая картину на стене. Левая рука привычно лежала на рукояти катаны.
  –  Возможно, – очень спокойно ответил самурай. – Такие вещи обычно не в моём духе.
  –  Знаю, – Нази внезапно начал разбирать нервный смех. – Это было в духе твоего отца!
   Он обернулся так резко, что девушка вмиг пожалела о своей реплике.
  –  То есть?!
   Нази посерьёзнела, стараясь собрать все свои распущенные нервы в кулак.
  –  Ты для этого пришёл? – строго спросила она.
   Он подошёл почти вплотную.
  –  Не только. Но сейчас я хочу слушать о своём отце. Итак?
  – Только он мог позволить себе пожертвовать придворным этикетом ради дела, которое считал достойным и важным, – медленно произнесла Нази, не опуская глаз. – В этом смысле он очень почитал Конфуция: «Всегда неколебимо делай правое дело»…даже если благородный поступок может стоить тебе жизни. Из вашего кодекса Бусидо, кстати, так и следует – «правое дело – всё, жизнь – ничто»…
   Токемада слушал очень сосредоточенно, глядя куда-то в стену за её плечо. Нази отчётливо ощущала, как за этой внешней невозмутимостью напряжены все жилки.
  –  Что ещё ты хочешь от меня? – тихо спросила она.
 «Почему я не могу полюбить его таким, какой он есть?.. Почему Нисан смог это сделать?.. Какое я самолюбивое ничтожество… Я не достойна носить этот меч!.. Ведь я всю жизнь мечтала о том, что Матэ придёт и спросит о своём отце…может, я и жила-то ради этого…»
   Токемада словно очнулся и посмотрел в сторону открытого окна. Через миг он был уже возле него и, не выглядывая, а только прислонясь всем корпусом к стене, быстро и внимательно оглядел погружённый в ночь гостиничный двор. Потом задумался, темнея лицом, мягко качнулся от окна и потушил комнатный фонарь, и без того едва тлевший.
   Лунные квадраты легли на пол, угольная темнота растеклась вдоль стен.
   Нази с изумлением смотрела, как самурай достал оба меча, положил их на циновки и в позе сэйдза опустился на пол, всем своим видом ясно показывая, что даже обвал крыши не стронет его с этого места, пока он не получит того, что ему нужно.
    Нази могла только гадать, что заставило Матэ погасить фонарь: то ли предосторожность от неведомой ей опасности извне, то ли желание скрыть в тени выражение лица…но она почувствовала, что что-то произошло за прошедшие сутки, и это поставило Матэ перед необходимостью какого-то тяжелого выбора…такого тяжелого, что он был вынужден обратиться за помощью к ней. Что могла сказать ему Нази о его отце? что хотел он знать? что нужно было ему знать?..
    Девушка вздохнула. И села напротив него в той же позе, как сидела во дворце перед Шоганом. Потоки лунного света серебрили её плечо и волосы.
 – Что ты хочешь услышать от меня, Матэ-сан? – тихо произнесла Нази, глядя на свои сложенные между колен кисти рук. – Мне было всего десять лет, когда погиб Сёбуро…и я любила его больше, чем знала… Хотя для детского сердца это совершенно одно и то же; ребёнок всегда знает того, кого любит…Ты любил его? – внезапно спросила она, подняв глаза.
    Матэ молчал. Глаза его были опущены. Он не шевельнулся, словно вопрос касался не его. Только пальцы рук, освещённых луной, слегка разжались на бёдрах и скользнули в тень.
 – Отец увидел Сёбуро впервые во дворце императора Китая в Пекине, – грустно продолжила Нази, не дождавшись ответа. – Перед поединком с корейским бойцом Джан  Мунчхоном… Мунчхон был странный человек: шутник и весельчак в светской обстановке, он становился кровожадным зверем в бою, вид крови ярил его; потеряв оружие, он готов был грызть горло противника зубами…У него было двенадцать детей; в Пекине он накупил целый короб безделушек для своей ребятни и показывал всем, как они будут радоваться новым забавам. Отец рассказывал, что Сёбуро с интересом подыгрывал ему, и Мунчхон так охотно принимал его шутки и подначки, что они целый день веселили весь императорский двор… А поединок был страшный. Сёбуро не хотел убивать Мунчхона. Позднее он говорил отцу, что причиной были дети. Кореец не был знатным, и семья жила на его офицерское жалование. Можно было легко представить себе, на что обречёт её потеря кормильца… Мы узнали уже позже: корейский правитель поставил Мунчхона перед выбором – или победа, или жизнь детей…поэтому ясно, насколько мало интересовала его собственная судьба! Но Сёбуро не хотел его убивать, и в этом был весь Сёбуро!.. Не думаю, что дети корейца сыграли в поединке основную роль. Да, Сёбуро всегда был очень нежен и заботлив с ребятнёй, но он был воин, прежде всего воин…и убивал, когда было нужно, не колеблясь! И всё же его любимой мыслью из «Хагакурэ» была следующая: «…цель иайдо, созданного для того, чтобы убивать противника одним ударом меча, не в том, чтобы забрать жизнь человека. Цель иайдо – в оттачивании духа воина и его способности к концентрации до такой степени, чтобы он смог настроить противника на мирный лад и победить, не вынимая меча из ножен». Сёбуро старался не убивать, когда не было нужно… думаю, весь ответ в этом! Поединок был долгим и упорным… оба были ранены, когда отец впервые за всю свою практику прервал поединок: налетел шторм, быстро стемнело, и отец ничего не видел… Он подробно рассказывал об этом, и я вижу всё так ярко, словно сама присутствовала. Все трое спустились к морю, он развёл бойцов и рассадил их в полосе прибоя. Ветер рвал пламя с факелов, и они гасли, как соломинки. Был полный мрак. Волны окатывали бойцов, не давая им уснуть или потерять сознание. Отец стоял между ними всю ночь с обнажённым мечом в руке. Он думал, что найдёт к утру два трупа на камнях… но оба были живы и встали к бою. Отец видел потом эти камни и песок… розовые под каждым… Утренний бой был недолог. Бойцы были слабы, как дети, от потери крови. Чувствуя, что проигрывает, Мунчхон совсем потерял человеческий облик, он ревел и рычал, как раненый тигр, и всё норовил, бросив меч, впиться в Сёбуро зубами, полз за ним, грыз камни. Когда же понял, что противник не будет его добивать, стал биться головой о валуны, а потом бросился с проклятьями к обрыву и прыгнул вниз, на подводные скалы…
   Нази замолчала, не поднимая глаз, чувствуя, что Матэ прожигает её взглядом. Она знала, что официальное сообщение Шогана для бакуфу (правительства) было несколько иным; в частности, в нём Сёбуро Токемада собственноручно сбросил противника в океан… Для японского национального духа был приемлем только такой вариант победы.
 – Отец на руках принёс самурая в свой дом, не доверяя его жизнь никому. Отец хороший лекарь и хирург, он в совершенстве знает тибетскую медицину, обошёл не один горный монастырь, совершенствуясь в знаниях. Он хотел, чтобы Сёбуро не только выжил, но и остался бойцом. Ему сразу пришёлся по сердцу этот самурай и его поведение на поле поединка, и пока Сёбуро был на его излечении, они познакомились поближе, узнали друг друга и почувствовали глубокий взаимный интерес, перешедший затем в более серьёзное чувство… Я, конечно, не знаю, какими были отец и Сёбуро двадцать лет назад… Оба уже не были молоды и пылки и, наверное, имели свои укоренившиеся привычки и черты характера… но эта дружба, несомненно, наложила свой отпечаток на их души. Помню какую-то особую бережность и, если бы речь шла не о воинах, я сказала бы – нежность их друг к другу, немногословное быстрое взаимопонимание и молчаливое взаимочувствование, громадное уважение к мнению друг друга, полное доверие… и роднящее обоих благородство поступков, практическое конфуцианское благородство, стремление привести в полную гармонию убеждения и дела. В этом смысле, думаю, отец, как более старший по возрасту и склонный к философским размышлениям, имел большое влияние на жизненно активного и непосредственного Сёбуро. В этой паре отец играл роль «старшего мудрого брата», говоря языком театра «но». В то же время Сёбуро, как никто другой, умел претворять свои убеждения на практике, это был человек не философии, а поступка, не мудрец, а боец, он отлично умел думать, но ещё отличнее – и прекраснее! – он умел действовать… Как восхищался отец этим жизненным, активным благородством своего друга! Как хотел он, чтобы и я всей душой прониклась этим естественным самопожертвованием Сёбуро Токемады!.. Увы, я оказалась никудышным учеником… – голос девушки внезапно сорвался. Она замолчала…потом извинилась и продолжила уже спокойно и ровно. – Самый яркий пример «практического благородства» Сёбуро – это его встреча с твоей матерью, Марико Хиёси… Когда самурай Токемада окреп после поединка, он должен был вернуться в Японию. Оба – и он, и отец – понимали, что не увидятся больше никогда… Китай и Япония были наглухо закрыты друг для друга. В те годы старый Шоган, начавший с того, что истребил тридцать семь тысяч христиан в одной из крепостей близ Нагасаки, изгнал последних португальских купцов, прервав торговые отношения, которые португальцы, как посредники, вели с Китаем, и начал политику полного хозяйственного обособления Японии. Только на остров Десима могли заходить голландские суда, вводя Шогана в курс дел о событиях на мировой арене, и изредка Шоган пользовался их услугами в смысле морских перевозок. Один из таких кораблей – «Апостол Матфей» – и увёз самурая Токемаду на родину. Как известно, родина встретила его с триумфом… Но кроме триумфа Сёбуро в Японии ждала его девушка… За двенадцать лет до всех этих событий в личной охране Шогана служил самурай Кацуо Хиёси, смелый и абсолютно преданный своему господину офицер, который однажды совершил крупный политический промах: присутствуя в составе свиты правителя на каких-то сложных переговорах, которые Шоган вёл с кем-то из своих противников, Хиёси имел неуместную ревность схватиться открыто за оружие, когда этот противоборствующий даймё провокационно оскорбил Шогана, надеясь сорвать диалог и начать военные действия. Шоган и глазом не моргнул, велел схватить своего самурая и подвергнуть позорной казни, при этом принося глубокие извинения противнику за невыдержанность своих солдат. Поражённый даймё вынужден был объявить свою реплику «неуместной шуткой», переговоры продолжились и благополучно завершились… Вернувшийся в столицу рассерженный Шоган велел совершить сэппуку родителям «глупца, чуть не отправившего на тот свет своего господина», – в назидание всем другим, могущим производить на свет «подобных глупцов»… У Хиёси осталась дочь, пятнадцатилетняя девушка, которая, узнав о судьбе отца, просила разрешения совершить сэппуку. Но это прошение поступило к Шогану в момент самого скверного расположения его духа, и правитель тут же категорически запретил, заявив, что «уход с честью – заслуга для самурая» и что «Хиёси и его потомки эту честь…» короче, упустили свой шанс… иногда он выражался очень непосредственно… Дежурному офицеру, которым оказался в тот вечер Сёбуро Токемада, велено было «так и изложить»… Девушка была на грани безумия: средств к существованию, кроме жалованья отца, она не имела, их семья была небогата, Хиёси был вдовец, а его родня, сторонясь павшего на эту семью позора, внезапно «забыла» о бедственном положении юной Марико… Для того, чтобы выполнить распоряжение своего господина, то есть остаться жить с позором на своём добром имени, ей оставалось только заклеймить позором и своё тело, то есть пойти в уличные проститутки, что для девушки-самурая было вообще немыслимо!
   …Любой другой офицер на месте Токемады поступил бы однозначно: послал бы вестового солдата. Сёбуро пошёл сам…и в этом тоже был весь Сёбуро! Не знаю, какие слова для выполнения возложенного на него поручения подобрал самурай Токемада, но девушка осталась жить и не сошла с ума… Конечно, оба отлично понимали, что соединить их жизни в этом мире может только чудо, но жить с надеждой на чудо всё же лучше, чем вообще не жить… Двенадцать лет ждала девушка. Двенадцать лет ждал Сёбуро. И вот, когда он вернулся на родину национальным героем, молодой Шоган, только что занявший эту должность после смерти своего отца, безмерно обрадованный, что это событие началось с доброго предзнаменования – победы японского оружия! – широким жестом предложил Токемаде самому выбрать себе награду. И тот попросил единственное: соединиться с теми, кого он любил, – со своим другом и своей возлюбленной…
   Через год после поединка, после каких-то сложных дипломатических утрясок, Китай дал нашей семье разрешение на выезд, а Япония – на въезд. Ещё год или полтора решались вопросы о статусе, правах, наследовании, земле, доходах… Ещё полгода мы жили в Макао, ожидая голландского шкипера… Я хорошо помню плавание…и шторм, в какой попали…и первые впечатления о Нагасаки…
   Нази замолчала, обдумывая, что ещё может быть интересно Матэ.
 – Я совсем не помню Сёбуро в Китае… Он сразу вошёл в мою жизнь, как Япония. Именно благодаря ему я смогла так легко и просто, по-детски, полюбить эту страну и считать её своей второй родиной. Но первое время всё было здесь таким странным… Очень долго привыкала к японским традициям мама… Моя мама – из царской династии Цин, племянница нынешнего императора Китая… но она глубоко почитала и любила моего отца и следовала всюду за ним беззаветно. Я не знаю другой женщины, столь же счастливой в браке, как моя мама. Я не помню, чтобы видела её хоть раз печальной, боязливой или недовольной. С раннего утра звучал по дому её напевающий голос, звонкий, жизнерадостный, бодрящий; она умела каждому найти ласковое слово, прекрасно пела, была образована и начитана, как настоящая принцесса, всегда над чем-нибудь трудилась, хлопотала по хозяйству. Отец называл её Чьен-Хо – «Золотой Лучик», или Цян-Чьен-Хо – «Смеющийся Золотой Лучик»… и трудно было найти более удачное имя для моей мамы. Много невзгод выпало в её жизни: войны, смены династий, гонения, гибель обоих сыновей в боях…но она всегда была мужественной и светлой, верной подругой отца. Смеясь, изумлялась – откуда ей выпало столько счастья в жизни? Она не видела зла вокруг, только радость – радость жить и любить. Это была удивительная женщина! Сёбуро всегда восхищался ею; он же научил её любимой стихотворной игре самурайской элиты, и эти поэтические конкурсы скоро стали составлять центральную часть любого вечера, застолья, тя-но-ю с присутствием Сёбуро, они встречали и провожали друг друга целыми каскадами изумительных танок – при полном взаимном восторге и овациях завороженных слушателей… Помню, как однажды в день рождения мамы Сёбуро привёз ей в подарок картину – вышивку по шёлку, изображающую букет прекраснейших цветов. Мама тут же взяла бумагу, кисть и красивым почерком написала стихотворение, в пяти строках воспевающее цветы весны, лета и осени:
«Вишня цветёт весной,
              Летом цветёт померанец,   
                Осень – пора хризантем.
                Ах, на какой из цветов
                Жемчуг росы упадёт!» – и попросила передать это в подарок жене самурая, с благодарностью за вышивку. Однако…я не помню, бывала ли в нашем доме твоя мать… Знаю лишь, что последний год жизни Сёбуро она долго болела… и умерла вскоре после его смерти…
 – Когда отец погиб, она просила позволения Шогана совершить сэппуку, – спокойно сказал Матэ. – Она хотела уйти за отцом. И ей было позволено.
   Нази, застыв, в упор посмотрела на него…
 – Вот как?.. – произнесла она через минуту с ощутимой болью в голосе.
 – Это имеет для тебя значение? По-моему, это прекрасный и достойный поступок и хорошая смерть. Они любили друг друга и теперь вместе…и воплотятся снова, чтобы вновь стать мужем и женой! – Нази почувствовала, что Матэ сердится и недоумевает по поводу её молчания. – Смерть, достойная жены самурая!
 – Возможно… – Нази опустила глаза и грустно добавила. – Но у этой жены остался на руках сын самурая!
 – Сам Шоган возжелал взять его на воспитание! Это большая честь!
 – «Возжелал»…до её желания сэппуки или – после?.. – ровным голосом произнесла девушка.
  Токемада открыл было рот…и закрыл его, откинувшись всем корпусом назад, в тень, почувствовав, что у него сейчас не самое умное выражение лица.
 – Какая разница? – всё же не удержался он.
 – Для тебя, может, и не большая…Отец был в тот день в столице. Он сразу выехал в ваше поместье. И – не успел. Уже горел погребальный костёр. И не один, а три. Вместе с Марико-сан хоронили ещё двоих – служанку и телохранителя… которые не принадлежали к её сословию. Они не были самураями…Отца это удивило. Да, слуги любили своих господ и были верны им до конца… но…
 – Кто был каикасю (секундантом при сэппуке) матери?! – резко бросил Матэ, и, хотя вопрос относился явно не к ней, по тону его Нази поняла, что он точно уловил суть её сомнений, и не промолчала:
 –  По рангу это мог быть только её дядя – глава клана Хиёси. Он же привозил ей письма от Шогана…Но сэппуку, если она и совершала, то без него. Слуги клятвенно подтвердили, что, когда он уехал, она была ещё жива. Целых полтора дня… А потом отец видел её похороны…
 – Ты не веришь, что моя мать совершила сэппуку?! – жёстко и прямо спросил Токемада.
 – Я надеюсь…что она её не совершала, – тихо ответила Нази, на этот раз не опуская глаз.– Но дело не во мне. С нею были ещё двое. Её прислуга и её охранник…
 – Кому нужно было убивать её?! – закричал Матэ. – Какая нелепость!               
 – Тому, кому был нужен ты. В безраздельное пользование… – всё так же тихо и ровно ответила Нази, поднимаясь. – Я не знаю! – вдруг с отчаянием произнесла она, невольно выплёскивая многолетнюю затаённую боль безрезультатных раздумий. – Не знаю, кому это было так нужно!.. А может, Шоган и правда спасал тебя…и твои провинции! – от чьих-то хищных когтей!.. Может, ты был чьей-то ставкой в какой-либо ещё более грязной игре… Он взял тебя под свою опеку и контроль, воспитал и сделал таким, какой ты есть сейчас – не помнящим родства! только это вполне очевидно и не вызывает ничьих сомнений! В конце концов, может, твоя мать действительно хотела сэппуки и совершила её! Но что может изменить всё это в твоей жизни, самурай Токемада Матэцура?!
   Несколько секунд он продолжал сидеть неподвижно. Потом качнулся  и тоже начал подниматься. Уже встал на одно колено, медленно, как бы через силу… И вдруг корпус самурая стал заваливаться куда-то вперёд и вбок, он зарычал, как загнанный зверь, и со всего маху ударил кулаком об пол…
    От неожиданности Нази отскочила к стене. Сердце её колотилось где-то в горле, едва не выскакивая… Потом волна горячего сострадания и раскаяния  толкнула было её к этому сражённому неведомым жестоким ударом человеку… но вновь увидела она, как  в яви перед собой, ослепительный удар самурайского меча, разрубающий тело Нисана… и – осталась на месте… «Он самурай…и ему будет неприятен свидетель минут его слабости…» – сумбурно подумала она в своё оправдание… и поняла, что давно уже так не презирала себя…
   …Минут через пять Матэ шевельнулся и медленно выпрямился. Слепым движением поднял вакадзаси, потом катану, отправляя их машинально за пояс. Поднялся с колен, невидящими глазами обвёл комнату и шагнул к окну, подставляя смятое лицо прохладному предутреннему ветерку.
   Вдавившись спиной в стену, Нази погасшим взглядом смотрела на самурая, почти не дыша и не слыша стука своего сердца.
 – Когда вы отправляетесь? –  спросил вдруг Матэ глухо.
 – На рассвете… – не сразу ответила Нази…и отошла от стены, радуясь, что есть чем заняться. Собрала в ладонь монетки со стола, зачем-то ссыпала их в сумку… Потом вспомнила. – Скоро подойдут ещё люди, и тронемся даже до рассвета…
 – Людей Ёритомо не будет, – бесстрастно произнёс Токемада.
 – Что?! – Нази показалось, что грянул гром средь ясного неба…Она медленно подошла к нему. Матэ всё так же смотрел в ночь. – Капитан..?
   Он повернул лицо. Нази увидела жёстко прищуренные глаза, смотрящие куда-то вскользь.
 – Капитан Масатаки по высочайшему распоряжению Шогана должен сегодня до рассвета совершить сэппуку. Ради праздника ему разрешено сохранить свою честь.
   Почти не дыша, девушка расширенными глазами долго смотрела в его лицо, пока не поняла, что пояснений не будет. На миг ей вдруг показалось, что она стоит на головокружительной высоте над обрывом, и она невольно ухватилась рукой за оконную раму.
 – Что ж…значит, пойду одна…
   Опора выскользнула из-под пальцев: Матэ задвинул окно…У неё перехватило дыхание…интуитивно девушка почувствовала, что сейчас случится что-то страшное…   
  И Матэ произнёс:
 – Одна ты не дойдёшь. Шоган не любит, когда ему говорят «нет».
   В комнате стало совсем темно и тихо. Нази слышала рядом лишь его спокойное дыхание…и только сейчас с потрясающей отчётливостью поняла, почему Матэ здесь, и почувствовала цену этого спокойствия!
 – Капитан, – наконец выговорила она как можно твёрже, – глупости, которые я делала, это мои глупости… и смерть Ёритомо – слишком дорогая за них плата… Я благодарю вас за искренность и мужество… но я пойду одна! Значит, это моя судьба… – Нази внезапно почувствовала чуть выше локтя его руку и замолчала, потому что другой рукой Матэ отодвинул дверь в коридор и властно и твёрдо, как старший, не слушая её, подтолкнул девушку к выходу.
 – Хватит разговоров! Поднимай всех своих. Рассвет нам нынче не помощник.

                * * *

   …Нападение произошло ночью второго дня пути на границе камакурской провинции и предгорья. В этот вечер решили не останавливаться на ночёвку, потому что оставались считанные часы пути до поместья Ошоби. Чувствуя, что засыпает в седле, Нази решила пройтись пешком вместе с Сино. Лунный свет, просачиваясь сквозь древесные кроны, играл в пятнашки с дорогой, спинами лошадей, тёмными фигурами людей. Монотонность шагов, ударов копыт о мягкую землю, скрипа колёс повозки убаюкивала, расслаивала внимание. Тёплая ладонь девушки-служанки, поддерживающей Нази под руку, напоминала о доме и скорой долгожданной встрече с отцом. Подняв глаза, вся во власти своих мыслей, Нази задумчиво нашла взглядом фигуру самурая… и вдруг увидела стаю гигантских чёрных птиц, падающих из лесной чащи на их движущийся обоз. Громко вскрикнув, Нази кинула руку к оружию. Её плечи сзади тут же обхватили руки Сино, служанка ахнула изумлённо и по-детски жалобно… тяжело обвисая и скользя вниз, под ноги хозяйке…Нази отбила несколько ударов нападающего, похожего на клочок ночного мрака со сверкающей молнией меча…и тут же ощутила страшный удар в левое предплечье, второй чудовищный удар выбил меч из дрогнувшей руки. Падая набок на землю, Нази стремительным рывком выдернула из ножен второй меч – меч Нисана – горизонтально поверхности земли, прикрыв это движение своим телом, и из-под левого локтя ударила им вверх, за спину. Рванула клинок вниз и волчком откатилась в сторону; на то место, где она только что была, мешком рухнуло тело нинзя. Нази кинула меч в ножны, нашарила рядом второй, оглянулась вокруг.
    Самурай Токемада отрабатывал свою славу лучшего бойца Японии. Четверо чёрными холмиками лежали на дороге, пятеро бесами крутились вокруг него – краткие возгласы, лязг, свист мечей… Ни Фукуи, ни сына его Судзики нигде не было видно. Недалеко от Нази маленьким комочком лежало тело Сино, закрывшей собой от смерти свою госпожу.
    Нази быстро слабела, кровь заливала ей руку и бок, вся левая сторона тела стала вялой, горячей и липкой. Она постаралась оторвать часть пояса-оби и перетянуть руку выше раны, но совсем остановить кровь не могла. Тогда сунула в узел жгута рукоятку каикэна и несколькими оборотами его затянула потуже. Подняла глаза. Возле Матэ было уже трое…
     Голова кружилась, странно звенела ночь… Кто-то сильно встряхнул девушку, она с трудом подняла тяжёлые веки и увидела Матэ. Он быстро и ловко иначе перевязал жгут, жёстче и туже, – Нази застонала от боли. Откуда-то вынырнула лисья мордочка Фукуи, в руках он держал какую-то странную, самодельного вида нагинату, лезвие которой было явно в кровавых разводах. «Старый лис, – резко сказал Токемада. – Ты ловко тычешь алебардой в спины! Сколько самураев на твоём счету?!» Фукуи сделал вид, что не расслышал, окликая выползающего из-под телеги сына. «Ты! – приказал парню Матэ. – Живо верхом в поместье! Пусть всё приготовят к встрече, госпожа потеряла много крови… Поведёшь обоз следом! – обернулся он к старику. – К утру доберёшься, если будешь погонять. Такой храбрец с алебардой… доедешь! Это тебе не раненых самураев добивать из-за кустов!» Когда стих топот ускакавшего коня, Матэ внезапно прошёлся по рядам валяющихся на дороге тел, расталкивая их ногами и разглядывая. Наклонился над одним, сорвав с лица чёрную повязку…но, видимо,  ему было слишком темно или лень нагибаться: самурай достал из-за пояса вакадзаси и просто отсёк голову главарю нападавших, перенёс её в полосу лунного света, рассмотрел…и нахмурился. Отбросил побеждённую голову на обочину, вытер руки о штаны, схватил под уздцы оставшегося коня и подвёл его к Нази. Поднял девушку на руки, помог ей взобраться в седло, вскочил сзади сам, поддерживая её тело одной рукой, а другой развернул лошадь к Фукуи. Старик стоял на дороге и снизу вверх смотрел на самурая… Конь пританцовывал и храпел; Матэ молча и жёстко смотрел на стоявшего у ног  коня крестьянина… потом развернулся и поскакал по дороге. Старик вытер подолом рубахи мокрое лицо и ослабело присел на корточки. «Вот-вот…езжай себе!» - огрызнулся он запоздало.


                * * *

    Этоми Ошоби быстро и озабоченно подхватил тело дочери с рук Токемады, широкими шагами понёс в дом. Матэ устало накинул повод  на столбик перил крыльца и медленно, неуверенно прошёл следом. Окинул взглядом помещение, которое, думал, никогда больше не увидит…Те же драпировки, та же икебана с сакурой на столике возле окна…
  …Старик выпрямился над ложем дочери.
 – Мне нужна твоя помощь, самурай. Мои глаза уже слишком слабы для такой операции.
  Матэ молча пожал плечами, скинул куртку, завёртывая рукава монцуки, и повернулся к подошедшей с тазиком и кувшином воды служанке…
 …Потом, протирая окровавленные руки над тазом, который держал перед ним Матэ, старик внезапно сказал:
 – Ты жив. Значит, Нисан?..
  Токемада поднял глаза… и медленно поставил таз на столик.
 – Как понимаю, – бесстрастно произнёс он, – я не имею права находиться в этом доме. Прошу простить меня. Только тревога о жизни госпожи Назико толкнула меня на подобную дерзость.
   Матэ поклонился, поднял свою куртку и быстро пошёл к выходу.
 – Отец… – прошептала очнувшаяся, слабая от перенесённого Нази, – прошу вас…не отпускайте его!.. Дух Сёбуро проснётся… Помогите ему!.. не оставляйте его…ради всего для вас святого!..
   …Матэ вскочил в седло и развернул коня от веранды. В эти мгновения полоса яркого света легла на ступеньки и двор из раскрывшейся двери. Старый Ошоби неторопливо вышел из дома.
 – Самурай Токемада, оставь коня и иди за мной.
  Старик произнёс это спокойно, почти задумчиво… но в конце фразы стояла твёрдая, властная точка.
  Конь храпел и танцевал под Матэ…
  Этоми Ошоби невозмутимо ждал.
  Через минуту самурай спрыгнул на землю. В ярком проёме двери появился ещё силуэт, – пожилая служанка подошла к Ошоби и тихо что-то сказала. Старик кивнул и ответил: «Будь возле нее!» Женщина поклонилась и закрыла дверь.
   Они остались вдвоём в синем бархате ночи: старый воин  – на веранде, самурай – на ступенях. Ошоби спустился вниз: «Иди за мной», – и неторопливо, тяжело ступая пошёл по узкой песчаной дорожке через сад.
   …Следуя за хозяином сквозь тихую лунную гармонию ночного сада, молодой самурай с удивлением вслушивался в странную дрожь, волнами проходящую через всё его существо. Вечером здесь, видно, прошёл дождь, и на некоторых листьях ещё сказочно покачивались подсыхающие капли. А быть может, садик недавно поливали, чтобы хозяин мог насладиться всей полнотой его красоты?.. Горло Матэ сжималось…он не понимал себя. Сладкая печаль окутывала душу, как слёзы. «Я хотел бы сейчас уйти… – подумал Токемада. – Быть может, он предложит мне это?»  Он с трудом дышал… никогда ещё не было Матэ так хорошо и так больно…
   Маленький чайный домик – тясицу – возник в самой глубине сада. Его веранда была усыпана ковром из опавших лепестков сакуры. От зрелища этой красоты Матэ невольно замедлил шаги.
   Старик ополоснул руки из ритуального кувшина возле входа  и вытер их чистым белоснежным полотенцем, висевшим над водой. Потом он достал из-за пояса свой меч и положил его на специальную скамеечку на веранде. Кряхтя, согнулся почти пополам и протиснулся в низенькую дверцу домика. Всё это – и оставление мечей снаружи, и низкий вход, – имело глубочайший смысл: смирение, уравнивание, умирение всех перед лицом вечной красоты, совершенной гармонии Жизни и Смерти, безупречности и бесконечности Истины, к размышлениям о чём и подводила идущая из глубины веков дзенская чайная церемония тя-но-ю.
   …Матэ погрузил ладони в прохладу чистой родниковой воды в кувшине…и долго смотрел, как нежным корабликом плавает на поверхности цветочный лепесток…
   Возле занавешенной двери на веранде он задержал движение и дыхание… «Всё было так же… двадцать лет назад?.. Всё это «саби» («налёт времени»)… те же деревья, роняющие лепестки на веранду… те же ступени… и так же свистел чайник?.. тот же чайник?!.»
 – Добро пожаловать, – сказал Этоми Ошоби с поклоном, начиная ритуал на пороге.
 – Вы оказали мне честь, – вздрогнув, машинально ответил Токемада… и поднял глаза, жадно оглядывая комнату.
   Одна стена помещения была отодвинута полностью. Ветви с белоснежной пеной соцветий тянулись  в дом из сада, создавая нереально сказочное, чарующе-неземное зрелище. Несколько глиняных светильников, расставленных на разных расстояниях и высоте, напротив, подчёркивали гармонию и уют именно земного, человеческого мира. Среди белого песка очага сияла огнём изысканная пирамидка древесных углей, на треножнике над нею нежно пел чайник. Старик вышел из кухни с подносом в руках, сел напротив гостя. На подносе был лёгкий ужин: рыба, рис, фрукты, всё красиво разложенное, украшенное небрежно-изысканно лепестками цветов, – в соответствии с самыми строгими эстетическими требованиями церемонии. Когда они покончили с едой, Ошоби отнёс поднос обратно на кухню и начал заваривать чай неторопливыми священнодейственными движениями, каждое из которых имело определённый смысл и шло из глубины веков. Хорошо знающий ритуал тя-но-ю, Матэ смотрел на все действия хозяина в странном состоянии транса – сладостного покоя и растущего волнения одновременно. Внимание его усиливалось, каждая деталь воспринималась обострёнными чувствами, как громкий аккорд… и в то же время Матэ казалось, что он спит и видит сон – сказочный, яркий, нереальный, какие люди видят только в детстве.
 – Прошу вас, отведайте чая.
 – Это будет для меня большой честью. Благодарю вас, мне хотелось бы после вас.
 – Вы мой гость. Это вы оказываете мне большую честь. Прошу вас.
 – Благодарю. Чудесный чай…
   Матэ грустно смотрел на тлеющие угли. Чашка в его руках слегка дрожала.
 – Я видел много церемоний… но такой мастерской – ни разу, – искренне сказал он. – Мне казалось, что я вернулся в сны о детстве… Жаль, что это было лишь видение… Но, думаю, пора возвращаться в реальность? Я не ребёнок и знаю, что за всё на свете приходится расплачиваться…
 – Хотите ещё чая? – внезапно спросил старик.
 – Да… благодарю вас! – Матэ понял намёк и замолчал, принимая вновь разлитый хозяином зелёный чай.      Этот разговор вести не ему… не он здесь диктует условия.
     Зашипел, потухая, фитиль одного из светильников. Через минуту догорел и второй. Ночь, – тёплая, благоухающая, ласковая, – вошла в дом  целиком и наполнила его тихим ветерком, шорохом деревьев, бездонностью и бесконечностью небес. Точно ожидая именно этого момента, выкатилась из-за облака огромная белая луна, и засиял весь мир, купаясь в величии её триумфального шествия. Несколько падающих лепестков скользнули из сада на колени Матэ. «Я умру сегодня, – подумал он. – Благодарю судьбу за счастье, которое я не заслужил… Мне будет легко сегодня это сделать… пока весь мир мой… Завтра ничего этого у меня уже не будет. И мне не нужно такое завтра… Я правильно выбрал. Слава Будде!»
   Полный покой охватил его душу. Матэ знал, что уже ничто не выведет его  из этого сладкого сияния Пустоты. Он был абсолютно счастлив и спокоен.
 – Значит, Нисан мёртв? – задумчиво произнёс Ошоби.
   Самурай смотрел в небо.
 – Да… но я не убивал его. У нас в Японии это называется «совершить сэппуку». Я не знаю, как это называется в Китае. Он шагнул под мой занесённый меч, не глядя на него. Он вообще не смотрел на меня, – медленно, с паузой после каждой фразы ответил Матэ. – Я провёл удар до конца, потому что незавершённое движение некрасиво.
  – Не смотрел на тебя? – через минуту заговорил старик. – А куда он смотрел?
  – Мимо. За моё плечо. Я не знаю. Может, на вашу дочь. Мне кажется, она как раз была справа за моей спиной.
   Матэ помолчал… и тем же ровным, абсолютно лишённым каких-либо эмоций голосом продолжил:
 – Он был отличный боец. Я считаю большой честью для себя, что мне довелось с ним сойтись в поединке. Но он не должен был так умереть. Это – не моя победа.
 – Да, – просто подтвердил Ошоби. – Это – его победа.
 – Да.
  Старик вдруг очень внимательно глянул на залитое лунным светом, безжизненно прекрасное и торжественное лицо молодого самурая… потом  свёл брови и задумался.
 – Послушай меня, капитан Токемада. Я изложу тебе суть проблемы, а ты сам рассуди, как я должен её воспринимать. Ты выигрываешь поединок; в столице проходит свидетельская церемония; свидетель готовится к отъезду. И вдруг, насколько я понял, среди ночи появляешься ты, самурай Шогана, возглавляешь отъезжающую группу, вступаешь по дороге в бой с напавшими «тенями» и спасаешь от неминуемой гибели мою дочь. Прежде чем начать благодарить тебя, я хочу разрешить появившиеся у меня естественные вопросы. Что означает твоё неожиданное появление? Кто были нападавшие? Каковы причина и цель нападения? И какова связь всего этого с твоим появлением? Я вижу странно замыкающийся круг… и весьма желаю понять его суть и происхождение, чтобы принять правильные решения… Скажи мне, – ты узнал нападавших?
 – Да, – ответил Матэ через долгую паузу. Сияющее небо завораживало его.
 – Это были люди Шогана?
   Токемада молчал. «Какая огромная луна, какое совершенство!.. И эти лёгкие облака вокруг неё – как морская зыбь, просвеченная солнцем…»
 – Самурай… моя дочь – единственный дорогой мне на этом свете человек, – глубокая живая боль зазвучала в голосе старого воина. – И никакой этикет не заставит меня сделать вид, что ничего не произошло. Но посуди сам, каким бессмысленным будет моё обращение к Шогану с требованием расследования, если он сам как-либо к этому причастен! Ты ведь человек чести, Токемада!.. Это были люди Шогана?
   Матэ молча повернул к нему лицо.
   «А ещё они похожи на соцветия сакуры…»
 – Нет, – коротко ответил он.
   Теперь тяжело и надолго задумался Ошоби.
 – Не думаю, что ты был послан Шоганом. Он послал бы не тебя и не одного. Но Шоган вообще никого не послал бы, чтобы спасти нам жизнь. Ему была важна победа любой ценой и смерть Нисана любой ценой, потому что это последняя победа. Шоган хочет поставить точку, и ему не нужны больше ни поединки, ни Свидетели. И не столь важно, чьими руками убрал бы Свидетелей Шоган… Но ты сглупил, влезая в это дело. Ты теряешь больше, чем выигрываешь, капитан Токемада. Может быть, ты теряешь всё… Поэтому я и хочу знать, что нужно было тебе в этой заварухе? Как ты здесь оказался?
 «Тогда…была такая же луна?.. и эти синие квадраты также лежали на полу?.. И я могу обернуться… а он – здесь?.. как тогда?..»
 – Скажите, здесь в это время всегда такая луна? – внезапно спросил Матэ, поднимаясь и подходя к окну. – Я хотел бы схватить это тушью… Смотрите, какой густой аквамарин в вышине… и какая пенная закипь ближе к горизонту… переходящая в предутренний туман, сияющее ничто… и в ней тонут цветущие кущи садов… – Матэ почувствовал, что задыхается. – Отец любил Любование Луной? – он обернулся к Ошоби. Старик ошеломлённо смотрел на него. – Ну что вы от меня ждёте?.. А как бы  он  поступил в такой ситуации?.. Что вы смотрите?!. Благодарю вас за тя-но-ю… Я… не должен был быть здесь… это правда!.. Мне давно пора ехать! – Матэ одним прыжком оказался у двери, но Ошоби с неожиданной для старика проворностью отжал его в угол. Рука самурая метнулась к поясу, забыв об отсутствии меча. Обеими могучими руками Этоми сжал его плечи, Матэ только бессильно трепыхнулся, как бабочка, насаженная на иглу. Слёзы заливали его лицо. Как заворожённый, смотрел на эти сверкающие в лунном свете дорожки старик. На одну из его рук капнуло, – он вздрогнул…
 – Какой же я идиот!.. мальчик мой…
 Матэ молча выдирался из его рук. Ошоби опомнился и отпустил его.  Молодой самурай тут же отлетел к дверному косяку, оправляя ворот монцуки.
 – Простите мои плохие манеры, – через минуту произнёс он неровным голосом. – Сочту за честь оказаться вам полезным, если ещё понадобятся мои услуги. Простите… я действительно… мне стыдно за моё воспитание…
– Стыдишься, что ты живой человек? – невозмутимо сказал Ошоби, снова ставя чайник на огонь. – Капитан Матэ Токемада, ты можешь преспокойно оставлять свои манеры за порогом, когда входишь в этот дом. И хорошие, и плохие. Я советовал это твоему отцу, советую и тебе. Ты понял меня, сын Сёбуро?..


                * * *

 – …Я так рада снова оказаться дома, рада видеть вас здоровым… Мне жаль, что причинила вам такое беспокойство, отец…
 Ошоби наклонился и ласково поцеловал её в лоб.
 – Хорошо: жара нет. Ты скоро поправишься, теперь я уверен в этом. Как прошла ночь?
 – Спокойно. Почти не чувствовала боли.
 – Я заходил к тебе утром. Твои глаза были мокрыми от слёз.
 –  Это сон, – обеспокоено шевельнулась Нази. – Уверяю вас…
 – А что тебе снилось?
 – Китай… – тихо ответила девушка, помолчав.
Ошоби задумчиво смотрел на неё.
 – Что ж… – через минуту произнёс он. – Может, ты и права… – Старик подошёл к окну.
   Нази вскинула глаза.
 – Я вижу у твоей постели книги.
 – Да, я попросила Огин найти мне мамины рукописи… мне нужно было кое-что вспомнить…
Ошоби подошёл к её постели и сел напротив.
 – Ну что ж.  Думаю, тебе уже не повредит беседа. Я слушаю тебя, Нази. Начни всё по порядку.
 Девушка стала рассказывать отцу обо всём, что произошло во время поединка, в столице и по дороге домой. В середине её рассказа пришла пожилая служанка с подносом чая.
   Этоми Ошоби не перебил ни разу. Он смотрел то на дочь, то в окно, откуда в комнату влетал тёплый ветерок с запахами цветущих трав. Когда Нази закончила, он так же молча накрыл её пальцы своей сильной широкой ладонью и задумался.
 – А что ты искала в книгах? – вдруг внимательно спросил старик. Лицо Нази отразило странное внутреннее волнение.
 – Я расскажу сейчас… и вы поймёте… Отец… прошу вас… выслушайте меня до конца! Мне… очень нужно, чтобы меня выслушали и поняли… иначе… я просто не знаю, как  мне жить… Вы помните… когда мы жили в Макао, вы привели однажды в дом странного человека. Он был родом из дальних стран… с глазами прозрачного родникового цвета, с выбритой головой и смешными пучками седых кудряшек у висков… Кожа лица его была загорелая и сморщенная от старости, а глаза – добрые, усталые и  беззащитно-детские… На нём была необычного покроя длинная коричневая ряса с капюшоном, а на ногах – деревянные сандалии… Я помню его, как будто это было вчера… как вы ввели его в комнату, сгорбленного от усталости, он поклонился с доверчивой улыбкой и, подняв обвитую бусинками чёток правую руку, сказал что-то громко на своём странном языке, а потом повторил по-китайски: «Мир дому вашему!»…
… Он хорошо говорил по-китайски, только с чудным выговором, но мама долго смеялась и всё приговаривала: «Какой смешной человек! Что он говорит?.. Я не понимаю, что он говорит!..» А вы строго и серьёзно повторяли ей: «А ты послушай, послушай! Это неглупый человек и, раз он пришёл из такого далека, у него, верно, есть, что сказать таким всезнайкам, как ты…» Мы слушали его несколько дней подряд, в полном изумлении, и даже мама, которой вы велели взять бумагу и записывать слова чужеземца вместо того, чтобы болтать и смеяться… даже она порой так увлекалась, что оставляла работу… и иногда, просыпаясь ночью, я замечала, что она при тусклом свете ночника старательно навёрстывает упущенное… Он жил у нас несколько месяцев… Я мало что понимала тогда… но поверила ему всей душой сразу и навсегда, потому что он был чист и добр, как дитя, этот странник… Он носил меня на руках и учил делать свистульки из тростника и зверюшек из глины… Ласточки рвали из его рук куски лепёшек… а когда море выбрасывало после шторма на берег медуз и черепашек, мы собирали их и относили к воде… и я дивилась, что его пальцы не чувствуют боли, словно медузы разучились жалить… А всё, что он говорил, была одна удивительная чарующая сказка, которая не была сказкой, и в этом была её особенная красота и притягательная сила!.. Вот они, эти переписанные и систематизированные позднее мамой рукописи… – Нази провела исхудалой  рукой по лежащим подле её ложа на низкой скамеечке книгам. – Это – «Благие вести»  от четырёх апостолов… это – история христианства заморских стран и жизнеописания святых христианской веры, перечитывать которые мы так любили с мамой… Я не знаю, о чём говорили вы с ней наедине… только помню, как случайно услышала произнесённые ею слова: «Что ж, любовь – это прекрасно! Любящий человек не имеет врагов… Уметь побеждать противников без меча – какое великое искусство! Это оружие, достойное истинного Бога!» Я вспомнила эти слова, когда нечто созвучное, шутя, произнёс Сёбуро: «Японию создала Аматэрасу, а ваш Бог, выходит весь остальной мир… И если, к моему великому прискорбию, Япония, как оказывается, не самая большая страна на свете, то возникает довольно жуткий вопрос о том, кто же создал Аматэрасу?..» Так или иначе, но единственный раз в её жизни мама сделала кое-что раньше, чем её муж и господин: она первая, смеясь, вошла в воду озера, принимая крещение от  руки чужеземного странника-монаха, и, протягивая к нам руки, звонко звала за собой… Помню, как вы тогда подтолкнули меня ладонью, и я побежала босиком по траве по покатому  прибрежному склону в мамины объятия…
   Позднее, когда мы уже жили в Японии, я  спросила вас о том, как нам быть… Исповедание христианской веры в Японии карается немедленной смертью, как преступление перед государством. У нас нет возможности говорить о Христе Спасителе, открыто почитать Его и молиться Ему, мы отрезаны наглухо от всего остального христианского мира, от храмов, священников, богослужений, единоверцев… В чём же будет выражаться наша вера? В чём будет заключаться наше спасение?.. И вы ответили мне: в жизни по заповедям Бога Любви. Не словом проповеди и исповедания, а  образом жизни во Христе мы можем и должны, с Божьей помощью, нести свет Истины везде, где Богу угодно будет нас поместить… Мне казалось тогда, что я поняла вас… и я думала, что умею любить… – слёзы потоком хлынули вдруг по  скорбному девичьему лицу.   – Как я заблуждалась!.. Я не имела ни малейшего понятия о любви, пока не встретила Нисана!.. Отец!.. то, что носила я в своём жалком заскорузлом сердце, похоже на христианскую любовь не больше, чем  тусклый блеск светлячка на сияние полуденного солнца! Я в ужасе… я ничтожество!.. Моя душа не умеет любить… она не может вместить то, что требует от любящих Его Господь!.. Сердце Нисана – огонь пламенеющий… а он передал эстафету червю…
 – Нази, о чём ты?! Перестань говорить о себе глупости, мне ли тебя не знать?! Что случилось?!.
 – Простите меня… – девушка вытирала ладонью мокрое лицо. – Мне осталось только досказать…
Немного успокоившись и выпив предложенного ей чая,  она тихо продолжила:
 – В тот день, когда погиб Нисан, на меня напало страшное чёрное отчаяние… словно всё померкло, всё рухнуло в моей жизни. Я неосознанно, но жадно стала мечтать о смерти… провоцировала Токемаду на неконтролируемую вспышку ярости… Безумие помрачило меня, и короткое забвение я нашла  только, потеряв сознание на кладбище, возле могилы китайца… Неожиданно я увидела сон… такой ошеломительно яркий и отчётливый, каких никогда ещё не было в моей жизни… Мне снилось, что мы идём по берегу океана – я и Нисан. Океан лазурен и спокоен, волны прибоя мягко, как котята, лижут удивительно белый, ровный, как шёлк и как бы просеянный  песок прибрежной косы. Веет тёплый нежный ветер, развевая белоснежные одежды Нисана. Он всё тот же – лёгкий, улыбчивый… и какой-то весь сияющий необычным мягким светом. И ещё я вижу, что за поясом, перетягивающим его стройный стан, нет, как прежде, меча… и понимаю, что меч там, где мы идём, не нужен: кругом всё дышит ласковой умиротворённостью и покоем, – и океан, и песок, и небо, и ветер… Мы идём долго, и я так счастлива этому бесконечному пути, что хочется смеяться и плакать… Потом я сажусь на песок, Нисан ложится рядом и кладёт мне на колени голову. Мне хочется обнять её одной рукой, а другой гладить его волосы, потому что я чувствую, как глубоко и бесконечно люблю этого человека. И тут он поднимает ко мне лицо и говорит: «Нази! Твоя судьба – Матэ!» Я отвечаю, что – да, знаю, но не могу простить ему, что он убил Нисана… И вдруг Нисан стремительно садится и, глядя в глаза, говорит почти с болью: «Если не полюбишь его, как я… не будет тебе части со мною!» Тут я проснулась… вся в слезах… Отец!.. тогда, во сне, я сразу поняла, что имел ввиду китаец, и всё же мне хотелось ещё раз уточнить и проверить себя… и я нашла это место… в Евангелии от Иоанна…
   Нази протянула руку и взяла одну из книг. Руки её дрожали, когда она искала… а потом начала читать:
 – «И во время вечери… Иисус, зная, что Отец всё отдал в руки Его, и что Он от Бога исшёл и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался; потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Подходит к Симону Петру, и тот говорит Ему: Господи! Тебе ли умывать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после. Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек. Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною. Симон Петр говорит Ему: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову… Когда же умыл им ноги и надел одежду Свою, то, возлегши опять, сказал им: знаете ли, что Я сделал вам? Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу: ибо Я дал вам пример, чтоб и вы делали то же, что Я сделал вам… Заповедь новую даю вам: да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга…»
   Нази внезапно замолчала, медленно закрыла и опустила книгу… Горло её сжималось… Старый Ошоби смотрел на дочь с изумлением и нежностью.
 – Господь нёс людям Своё Служение Любви… то же самое делал и Нисан… а я… я оказалась никуда не годной!.. – горько произнесла девушка.
 – Нази!.. не греши на себя! – воскликнул старик. – Ведь я знаю, что ты всю свою жизнь любила этого поросёнка… тщательно скрывая это от меня!
   Она не опустила потемневших глаз:
 – Нет! В том-то и дело… неужели вы не понимаете?! Я любила свою мечту, выдумку, сказочного принца, героя из легенды!.. а Матэ оказался совсем другим… живым… страшным!.. трудным…
   Этоми весёлыми глазами смотрел на дочь и иронично кивал после каждого её слова. Потом с усилием разогнулся и,  охнув, потёр рукою поясницу.
 – И я не знаю, как мне теперь жить… – прошептала Нази. – Я не достойна зваться вашей дочерью…
 – Ладно… хочешь, в утешение тебе поделюсь конфузом, случившимся с твоим «мудрым» и «достойным» отцом? – хмыкнул Ошоби, поднимаясь и начиная при ходьбе массировать поясницу. Он рассказал ей про ночное тя-но-ю и поинтересовался:
 – Знаешь ли ты, почему всё-таки Токемада предпринял это рискованное сопровождение Свидетеля из Эдо?
 – Он хотел быть достойным своего отца… и походить на него! – тут же ответила Нази.
 – Всё это только цветочки! – остановился Ошоби. – Думаю, он хотел завоевать нашу любовь… в чём никогда не признается…
 – … и которой не получил! – одними губами произнесла девушка.
 – Вот именно!.. И я в ту ночь был поглощён своими чувствами и тревогами о тебе до такой степени, что не увидел совершенно очевидного… и едва не упустил мальчишку, позабыв обо всех твоих мольбах помогать ему!.. Так что мы с тобой семья законченных эгоистов, можешь не валить всё на себя одну!
 – Отец… но почему вы смеётесь?..
 – Радуюсь, что Господь хоть в шестьдесят пять лет да открыл мне на это глаза! А где Он открывает глаза, там даёт и помощь к исправлению.
 – Вы думаете… что ещё можно будет что-то сделать?.. и вернётся ли Матэ?..
 – Он вернётся, – твёрдо сказал Ошоби. – Если только Шоган оставит ему жизнь…



                * * *

 – …ко всему прочему ты научился ещё и лгать!..
    Матэ Токемада, простёртый в униженном поклоне перед помостом, на котором неприступно восседал Шоган, поднял мокрое умоляющее лицо:
 – Господин мой, укажите хоть на одно лживое слово в моём докладе, и я, с вашего позволения, немедленно совершу сэппуку от такого позора!
 – Мне не нужна падаль! – холодно отрезал Шоган. – Мне нужны живые и послушные самураи! Трижды послушные и преданные, смотрящие мне в рот, если у них не хватает собственного ума, чтобы не навредить своему господину! Я уже смирился с тем, что меня окружают идиоты вроде Масатаки, но я никогда не смирюсь с тем, что у меня своевольные офицеры вроде тебя! – Шоган ударил кулаком так, что охранники возле дверей тут же схватились за рукояти мечей. Токемада снова уткнулся лбом в татами.
   Шоган поднялся и прошёлся от стены к стене.
 – Вы, Токемады, всегда упрямы, как ослы! Мой дед намучился с вами! Мой отец намучился с вами! Теперь, видимо, мой черёд!.. Воспитывая тебя, я надеялся, что хоть один из вашего твердолобого рода будет мне абсолютно предан!
   Матэ вновь поднял глаза.
 – Позвольте мне сказать, мой господин… но кто и когда из Токемад нарушил клятву верности Шоганату Токугава?
   Шоган развернулся к нему с таким лицом, что Матэ мгновенно рухнул снова.
 – Если бы это случилось хоть раз!.. – тебя не было бы здесь перед моими глазами!.. и духом твоим здесь не пахло бы!! Вас сразу вырезали бы всех до единого, до третьего колена  начиная от первого изменника! Шоганы Токугава не идиоты, чтобы отдавать в руки своих врагов таких бойцов!.. Да, о Токемадах говорят, что вы рождаетесь на свет с вакадзаси в зубах, разрывая ложесна матери, чтобы поскорее увидеть свет и волками ринуться в бой! Вы прирождённые бойцы, идеальные воины, это ваша кровь, ваше призвание и талант!.. Но сколько сил положил мой дед, чтобы завоевать ваши упрямые гордые сердца, ваши мечи и вашу преданность! И никогда, ни минуты, – слышишь! – он не был уверен, что укротил ваш буйный норов и смирил вашу ненасытную жажду своеволия! Мой отец никогда не знал, что ожидать ему от своего первого самурая! Вы умеете верноподданно смотреть в глаза и протирать лбами пол у ног Шогана… но выходя за порог вы норовите делать всё абсолютно по-своему!
   Немного успокоившись, он снова сел на подушку посреди помоста и задумался.
 – Господин мой! Умоляю вас разрешить мне совершить сэппуку! Я не могу жить с таким позором вашего недоверия ко мне!..
 – Замолчи! – отрезал Шоган. – Ты умрёшь тогда, когда это будет нужно мне, а не когда этого захочешь ты, сколько раз я могу это повторять! Забудь это своё самолюбивое «я», щенок!!
 – Да, господин… простите меня...
   Шоган исподлобья глянул на склонённую голову молодого самурая. Почувствовав этот взгляд, Матэ умоляюще вскинул глаза.
 – Позвольте мне договорить, господин мой!
   Шоган не ответил, пристально глядя на него. Матэ быстро поклонился и произнёс:
 – Да, Масатаки совершил несомненную глупость, отвечая глупцу и начав этот скандал при китайцах. Я был восхищён вашим молчанием, понимая, что если вы ответите, то подтвердите этим наличие реальной проблемы. Но я был убеждён, что никакой проблемы не существует!.. Глупо было бы посылать целый отряд охраны из-за истерики одного больного на голову и  мнительности другого!.. Я решил, что для подстраховки вполне хватит одного человека. Лишние уши – это опять же лишние глупости!.. Я был убеждён, что смогу справиться сам. К сожалению, мои надежды не оправдались… в том смысле, что некоторая реальная проблема всё же была…
 – Это всё-таки были люди Сатори? – с живым интересом спросил Шоган.
 – Да. Агукикава и его «тени».
 – Он начинает действовать мне на нервы! Моё счастье, что Токемады ещё каким-то чудом не спелись с кланом Сатори! Вдвоём вы бы выбили из меня дух наверняка!.. Ёсинака-сан! – позвал Шоган.
   Быстро отодвинулась боковая дверь, и на пороге с поклонами возник секретарь Шогана.
Матэ осторожно вытер тыльной стороной кисти потное лицо, следя глазами за их разговором…
    …В ту ночь он встретил Масатаки в коридоре дворца. Приговор Ёритомо был уже утверждён, но он был всё такой же – прямой и невозмутимый, только с глубокой усталостью в глазах.
 – Матэцура-сан, прошу вас, придумайте, как остановить Сатори…
   Матэ внимательно смотрел на него. Он уважал капитана за его спокойный уравновешенный нрав. Но сейчас Ёритомо ожидал от него чуда. Или самоубийственного действия…
 – Шоган может остановить его, – медленно произнёс, не отводя глаз, Токемада.
 – Вы видели сами: я сделал всё возможное, чтобы остановить его руками Шогана. Но Шоган не будет его останавливать… Сатори глуп, он только орудие того, кто умело направит его… Вы человек чести, Матэцура-сан, так же, как и я. И я знаю, что и для вас честь Японии превыше всего. Никогда ещё не было такого позора, чтобы Свидетель не дошёл! Я сделал для предотвращения этого всё, что смог…
 – И поэтому выбрали сэппуку?
 – Да. С таким позором я, как японец и самурай, не хочу и не могу больше жить. У меня не было иной формы протеста. Я ухожу спокойно. Но я прошу вас – сделайте то, что в ваших силах. Остановите Сатори!..
   Матэ долго молчал, глядя в ночь. Не отводя глаз от звёздного неба, негромко ответил:
 – Я постараюсь.
    Масатаки поклонился. Матэ медленно повёл глазами ему вслед. Капитан Ёритомо уходил по пустому коридору. Уходил навсегда…
 – … Сатори я займусь чуть позже, он никуда не денется, – сказал Шоган, дав указания секретарю и отпуская его. – Куда больше и серьёзнее меня беспокоишь ты. Мне давно уже следовало отучить тебя играть своей жизнью, как будто она твоя собственная. Ты принадлежишь Японии, и тебе надо жить для Японии, ради интересов Японии!
 – Да, мой господин.
 – Что – «да»?! Тебе двадцать лет. В этом возрасте у меня было уже двое детей, и третьего вынашивала моя последняя наложница! Вспомни своего отца: он зачал единственного сына в тридцать пять лет и не успел научить его держать в руках меч, как смерть взяла его! Чего добился он своим упрямством?! Чужой человек воспитывал его ребёнка,  подбирал ему хороших учителей, лепил из мальчика бойца! Что дал Сёбуро Японии и своему клану? Выиграл поединок? Но если бы он при этом обучил десять таких бойцов, как он сам; если бы его сыновья дали Японии многочисленных отличных сыновей, – у Японии вскоре была бы непобедимая армия, способная завоевать весь мир!.. Мне не нужны ваши речи о чести и долге! Долг самурая не в том, чтобы только посеять семя; он обязан взрастить его, довести до ума, до зрелости, положить к стопам нашего божественного императора, – отборное полноценное зерно!.. идеальных бойцов!
 – Да, господин…
 – Что – «да»?! Я не желаю больше слушать тебя! Я положил столько сил, чтобы не угас этот жалкий росток, которым твой отец одарил Шоганат после всего, что Токугава сделали для твоего отца! В тебя вложили столько знаний, мастерства, надежд и чаяний, – кому собираешься ты передавать своё умение, свой боевой опыт, своё иайдо?! Ты дотянешь, что один удар ночью в спину какой-нибудь «тени» от Сатори, или Асахары, или Мендоси… – сколько ещё даймё завидуют Токемадам? – свалит тебя в Пустоту вместе со всем твоим потенциалом боевых искусств, и за тебя некому будет отомстить!.. Великий Будда! Я теряю рассудок, общаясь с тобой! Ты уговорил меня отложить  помолвку с дочерью Хаяси Масанари до поединка с китайцем, ты сыграл на моей болевой струне – жажде реванша, и я, как мальчишка, послушался этого своенравного идиота, готов был обмахивать его веером после тренировок, создавать ему все условия, сдувать с него пылинки!.. В результате Масанари отдал свою дочь Харузе, и я потерял бесценного потенциального вассала, за чей меч дрались десять даймё Киото, Осаки и Нары! Если бы я не обращал внимания на твои капризы, выиграли бы все – и Япония, и Шоганат, и ты! Твоя жена к настоящему времени растила бы как минимум одного твоего ребёнка и навела бы финансовый порядок во всех  твоих счетах и хозяйственных отчётах твоих управляющих! Мне кажется, что вовсе не Шогану полагается разбирать претензии поставщиков и покупателей из твоих провинций, хотя почти два года занималась этим исключительно моя канцелярия, так как наш национальный герой и видеть ничего не хотел все эти годы, кроме боевых мечей и «Хагакурэ Бусидо»!
 – Но, господин…
 – Что – «но»?! Ты уверял меня, что «ум бойца должен быть заполнен Великой Пустотой и чист, как зеркальная поверхность меча» для достижения успеха, но никто не заставлял тебя  мутить этот ум житейскими проблемами! Жена самурая должна рожать детей и вести хозяйство, самурай вовсе не обязан думать о ней или испытывать к ней какие-либо чувства; для любовных удовольствий есть наложницы и куртизанки, – ограничь себя от общения с ними на нужный период, и я не понимаю, что ещё может замутить разум бойца!.. Кстати, во сколько обошлась тебе эта знаменитая гейша из Камакуры? Мне называли какую-то сногсшибательную сумму в четыре или пять тысяч коку, но в отчёте твоего управляющего я не обнаружил таких счетов…
 – Хозяйка не продала её.
 – Что?! Не продала – тебе?!
 – Она руководствовалась высочайшим указом вашего деда о правах и разделениях гильдий Ивового Мира, – с ядовитой почтительностью ответил Матэ, – согласно которому гейши могут быть использованы только для эстетических наслаждений и философских бесед, если они тянут на такой уровень.
 – А она тянет? – заинтересовался Шоган.
 – Возможно… Я не тяну, – усмехнулся Матэ.
 – Ты хочешь сказать, что тебя не тянуло?
 – Философии мне хватает и в общении с мужчинами… прошу прощения, господин…
 – Согласен. Можешь не извиняться… Но эта женщина стоит пяти тысяч коку?
 – Стоит.
 – Хорошо, я подумаю об этом… Сейчас отправишься в канцелярию, где тебе оформят документы на отпуск и передадут все бумаги по финансовым отчётам твоих провинций. Я хочу, чтобы ты разобрался с ними вместе с твоим управляющим, – он был вызван мною в Эдо и дожидается тебя, – и подготовил мне подробный доклад о доходах Кванто за последние три года. Я хочу иметь достоверную информацию для переговоров с твоим будущим тестем. Мне придётся ещё хорошенько поразмыслить на эту тему и пересмотреть кучу родословных… Кстати, мне вспомнилось, что есть дочь у Оми Асахары, ей в этом году исполнится шестнадцать лет…
 – Господин мой, если позволите мне заметить, мечты Асахары действительно сосредоточены все на мне… Он мечтает съесть меня за каждым ужином без дополнительной тепловой обработки и даже предварительно не закалывая!..
 – Значит, мы попали в цель, – усмехнулся Шоган. – Я давно раздумываю о том, как приручить этого людоеда!.. Ладно, отправляйся в отпуск и не закатывай глаза! По дороге домой заедешь к своему дяде Акиро Токемаде в Гонзу, отвезёшь ему письмо и подарки. Письмо – от меня, подарки – от тебя. И смотри мне, чтобы не как в прошлый раз! – Шоган постучал кулаком о косяк. – И вот ещё что. Надеюсь, что тебе хватит свободного времени призадуматься о некоторой особенности архитектуры крепостных башен…
 – Простите?..
 – Представь себе, я знаю, что ты не зодчий, – Шоган обмахнулся развёрнутым веером. – Меня интересует не постройка башен, а их разрушение. С суши, с моря, в горных условиях… Воспользуйся услугами всех знающих эту область. Если через месяц твои теоретические идеи будут достаточно плодотворны, я передам тебе для их практического осуществления штурмовые отряды Сатори. Возможно, что вместе с его землями… Ступай!
 – Ёсинака-сан! – Шоган выждал, когда Токемада поднимется после поклона и удалится. – Вызовите ко мне на завтра Огуро Сатори… или нет, отправьте ему официальное письмо с требованием совершить сэппуку до завтрашнего захода солнца. Если у него будут какие-либо прошения к правительству, пусть изложит их письменно. Через месяц, на следующем заседании бакуфу, мы, возможно, их рассмотрим… А ко мне назавтра на час Змеи пригласите его старшего сына Хасэгаву…

                * * *

 – Госпожа! Приехал господин капитан Матэ Токемада из столицы. Он хочет видеть вашего отца.
   Нази  вздрогнула, опустила флейту и изумлённо посмотрела на служанку…
 – Хорошо, благодарю… Я сейчас выйду.
   …Матэ, элегантный, в оранжевом верхнем монцуки, из-под которого красиво просматривался ворот белого нижнего, в чёрных хакама с изящным жёлтым поясом, одна рука небрежно на гарде меча, –  поклонился с достоинством и столичной придворной грацией. «Однако… – подумала Нази, отвечая на поклон. – Напрасно переживал отец! Любимое дитя Шогана…»
 – Добро пожаловать, Матэ-сан. Вы оказываете честь нашему дому. Пообедайте с нами. Отец должен сейчас вернуться. Позвольте мне занять вас до его прихода. Не хотите ли чай, сладости?.. – Нази посмотрела на служанку, которая тут же поклонилась и вышла. – Вы прибыли из Эдо? Дорога не была утомительна?
 – Благодарю вас, Назико-сан. Радость видеть вас снова равносильна чести, которую вы оказываете мне гостеприимством в этом доме. Осмелюсь спросить о вашем самочувствии? Меня очень беспокоило ваше ранение, оно было серьёзным и для закалённого бойца…
 – Благодарю вас. Уже нет никаких причин для беспокойства. Но я обязана вам жизнью, господин капитан…
 – Не стоит об этом говорить, – небрежно ответил Матэ. – В некотором смысле… я тоже обязан вам жизнью. Я вернул долг, только и всего… Скажите, кто сейчас так чудесно играл на флейте?
 – Вы льстите мне, Матэ-сан. Моё умение очень скромно.
 – Окажите мне честь, госпожа Назико. Искусство льстить не входит в число моих достоинств, вы музицируете прекрасно.
 – Благодарю вас.
   Они прошли через ряд комнат на веранду, где лежали друг напротив друга несколько татами. «Для кого она играла?» – Матэ почувствовал лёгкий укол ревности.
 – У вас были гости? – небрежно заметил он.
 – Нет. Гости у нас редки. Тем желаннее их визиты…– Нази взяла флейту и опустилась на один из татами Матэ присел напротив. Тут же подошла служанка с подносом, на котором стоял чайник с чашечками и лежали красиво разложенные фрукты и сладости. Нази тихо заиграла, глядя на струящийся поток…
 – Красивая мелодия, - сказал Матэ, когда она закончила. – Я никогда её не слышал раньше…Что это за мелодия?
 – Это легенда о мальчике Ароро из эпохи войны Гэмпэй… Вражеский лазутчик выкрал ребёнка из родного дома, и вождь враждебного клана воспитал его как приёмного сына, обучил искусству нинзя и направил уничтожить своих близких. Не ведая, что творит, он убивает отца и мать, но его узнаёт по примете старшая сестра, нянчившая его в детстве. Если бы она промолчала, ей не грозила бы смерть. Но она назвала его по имени… Связанный приказом своего господина, воин должен был убить и её. Но теперь он узнал правду о себе…
 – Грустная история, – сказал Матэ и взял с подноса сливу. – Очень характерная для эпохи Гэмпэй.
 – Это жизнь, – возразила Нази. – Подобные вещи случаются во всякие времена… А это мелодия, сложенная отцом в память о своём друге…
   Она начала играть, но вдруг отняла флейту от губ.
 – Вернулся отец…
   Раскланявшись с хозяином дома, Матэ смиренно изложил ему задачу, которую поставил перед офицером Шоган, и попросил помощи и руководства опытного воина.
 – Мой господин возлагает на меня большие надежды, а я глубоко сознаю своё невежество в этой области, – скромно добавил он. – Кстати, господин Шоган расследовал дело о ночном нападении на камакурской дороге, и виновные в этом бандитском акте были казнены. Господин Шоган желает лично принести вам извинения о ненадлежащей работе его охранных служб, допустивших происшедшее…
 – Прошу вас отобедать с нами, – сказал Ошоби.
 – Каким временем вы располагаете? – поинтересовался он, когда обед подошёл к концу.
 – Думаю, недели две у меня есть. Сейчас я в отпуске.
 – В таком случае приглашаю вас погостить у нас.
 – Вы оказываете мне большую честь! Благодарю вас и принимаю ваше приглашение с радостью!
 – Нази, наш гость – знаменитый фехтовальщик, он мог бы преподать тебе уроки.
 – Это честь для меня, – смиренно ответила девушка.
 – Это вы оказываете мне честь, господин Ошоби, я только неплохой ученик своих учителей, а вы – непревзойдённый мастер! Я дерзнул бы мечтать о ваших уроках…
 – Я давно уже не практикую… Прошу в мой кабинет!.. Значит, Шоган задумал присоединить к Японии Эзо (Хоккайдо)? – внезапно произнёс Ошоби.
   Следовавший за ним Токемада едва не споткнулся.
 – Мне… ничего не известно об этом, господин…
 – Это только стариковская привычка думать вслух, не обращайте на неё внимание… Мне приходилось бывать на севере. Одна небольшая крепость на перевале способна задержать первоклассное войско. Эдзо – народ воинственный, а их кланы только делают вид, что поддерживают Шоганат и подчиняются его распоряжениям. Но всё это – дело бакуфу, а не наше с вами, не так ли?
 – Да, господин, –  интересом произнёс Матэ.
   … С этого момента так и повелось, что первую половину дня старый Ошоби и молодой самурай вольготно располагались прямо на полу просторной комнаты между библиотекой и кабинетом хозяина, завалив её картами, схемами, свитками и книгами, за новыми порциями которых периодически посылалась в библиотеку Нази. Этоми Ошоби восседал на подушках, зорко оглядывая «поле сражений» (зрение у него оставалось отменное даже в эти годы) и подавая оттуда реплики и замечания, а гость, чаще всего лёжа на животе над какой-нибудь схемой или планом с самодельной указкой (или вакадзаси, или яблоком, или чем-либо ещё, что в азарте подвернётся под руку)  ползал среди всего этого хаоса, передвигая фишки и флажки, увлечённо проигрывая всевозможные боевые комбинации. После обеда старый воин занимался своими делами или отдыхал, отправляя молодёжь в сад гулять или фехтовать до ужина.
   …Приняв наконец и душой мысль о том, что всё происшедшее было согласно с волей Нисана, Нази постепенно смягчалась. Их отношения с Матэ стали естественнее и непринуждённее, чему отчасти способствовали занятия и боевыми искусствами, благословлённые старым Ошоби. Нази была ещё не совсем окрепшей для тренировки в полную силу, но в порядке игры или разминки они охотно показывали друг другу различные комбинации иайдо и кун-фу, причём Матэ оказался очень требовательным учителем.
…Нази понимала, что ему трудно. Очень деликатно молодой Токемада пытался определить правильную тактику своего поведения с ней. За её любезностью не было любви и за внешней обходительностью не высвечивалась искренняя сердечность. Матэ был не глуп и понимал это. И Нази хорошо понимала, что после того, как Токемада, отгостив, уедет, их отношения останутся на уровне разве чуть-чуть теплее норм общепринятого этикета. Любого другого самурая, даже имевшего бы на неё виды, такие отношения вполне устроили бы, это были самые нормальные отношения между мужчиной и женщиной в среде самурайской элиты. Тем не менее, Токемаду они ничуть не устраивали, и Нази вскоре догадалась почему. То, что на все их учебные поединки она брала исключительно меч Нисана (и Матэ каждый раз смотрел на него весьма напряжённо); то, что на просьбу самурая посетить место дуэли, девушка ответила вежливым и убедительным, но категоричным отказом; то, что она теперь постоянно носила на груди какую-то таинственную ладанку, которой до поединка не было… и некоторые другие подобные штрихи медленно, но верно отравляли наблюдательному самураю жизнь в доме Ошоби. Нисан незримо, но прочно стоял между ними. Нази осознавала, что для молодого Токемады это стена, через которую он бессилен пробиться, и что ей самой нужно проявить определённую инициативу в устанавливании приемлемых для обоих отношений, когда не будет необходимости переступать через то, что для девушки было свято. Обдумав всё и решившись, она раз предложила вниманию Матэ сказку, в которой жили-были муж и жена, и была у них маленькая дочка, и был у этой семьи друг – благородный и отважный воин-герой, которого все любили…
   Они сидели, прислонившись к шершавому тёплому стволу могучей сосны, уставшие после тренировки, слушали шум ветра в густой раскидистой кроне и цокот разомлевших полуденных кузнечиков. Нази рассказывала в мелодичном стиле японских народных сказок, очень артистично и мастерски, но с трудом усмиряя странное внутреннее напряжение, которое, чувствовала, передалось и Матэ. Они не смотрели друг на друга, Матэ полулежал, закинув за голову руки, и Нази не могла видеть выражение его лица.                Она рассказывала о маленькой девочке, о её трогательном одиночестве, о смерти  единственной подружки – крестьянской малышки по имени Сёко, которую укусила змея, а потом и о гибели благородного воина, о том, каким подарком судьбы стало для неё известие о маленьком сыне этого воина, тоже, наверное, ставшем таким одиноким… И она представила себе, что было бы, если бы они могли встретиться и подружиться, – им, верно, легче было бы перенести утрату?.. И долгие годы маленькая фантазёрка играла в эту странную дружбу, где они бегали вдогонки, ныряли с обрыва в море, лазали за шишками, играли в театр, мастерили поделки, даже ругались и мирились с мальчиком, который никогда бы не узнал обо всём этом… А потом девочка выросла…
   …Нази замолчала, собираясь с духом, чтобы досказать  всё-таки нелёгкую правду окончившейся сказки… и услышала голос Матэ, спокойно произнёсший:
 – …и обнаружила, что реальный мальчик нисколько не похож на её сказочного героя...
   Она резко обернулась. Он смотрел на неё и улыбался… Тёплая волна благодарности за то, что ей не нужно больше ничего говорить, омыла сердце девушки. Матэ внезапно легко поднялся, протянул ей руку, помогая встать, но потом, к ошеломлению Нази, не отпустил её ладонь, а только переложил из левой руки в правую, чтобы им удобнее было идти рядом… Нази почувствовала, как жар обжёг её лицо, от неожиданности она смутилась и растерялась… Матэ искоса глянул в её лицо – и рассмеялся, на несколько секунд сжал её руку в своей, а потом выпустил, и пошёл вперёд неё по дорожке, не оглядываясь.
«Она будет принадлежать мне, – убеждённо подумал Матэ. – Я хочу её, и я добьюсь её! Я знаю, что сделаю, чтобы добиться её. Она  будет моей женой!»
   Он вспомнил, как за два дня перед отъездом к Ошоби делал икебану и загадал: если она удастся, как ему хотелось, то удастся и всё остальное. Он назвал её «Китайская Принцесса». В центре икебаны, как огромная сияющая луна на ночном небосводе, помещалась живая белоснежная лилия, она одна была живой на фоне тёмных мшистых камней и устремлённых вверх тонких безлистных веточек ольхи, стеблей сухого камыша и метёлок жёстких трав. Наведя порядок и гармонию в доме, Матэ выбрал икебане достойное место по своему замыслу. «Когда она войдёт в мой дом, то, увидев композицию, спросит, что она означает. И я отвечу, что рано или поздно умрёт, окаменеет или превратится в сухостой  всё живое, а потом и это рассыплется прахом и поглотится бесследно Пустотой… но на короткие мгновения жизни только это достойно любви и поклонения, только в этом смысл и радость бытия… – в капельках росы на эфемерной белизне цветка… в капельке слезы на нежном шёлке её щеки… в коротком, как удар сердца, мгновении любви, в котором – её красота и чистота, её печаль и гордость, её неприступность и ранимость… перед полётом в вечное ничто Пустоты…»


                * * *

    Тихая мягкая ночь окутала усадьбу. Лёжа в постели, не шевелясь и почти не дыша, Нази однако не спала, не могла уснуть, как ни старалась, и сама не понимала почему. Она вспоминала прошедший день и чувствовала, что поступила правильно: сделав шаг навстречу, она указала и условия, на которых согласна расширять добрые отношения, но всё это её ни к чему не обязывало и не помешало бы однозначно ответить «нет», если бы Матэ повёл себя неправильно. Она видела, что он понял и был благодарен ей. Следовательно, всё произошло неплохо и именно так, как было задумано.
    И всё же Нази понимала, что что-то случилось. Что-то перевернуло покой её души, сместило все акценты, перемешало краски на палитре её рисунка… что-то, чему не было ни названия, ни определения. Нази  вспоминала прошедший месяц, день за днём, штрих за штрихом, ища ответа, как в «Книге перемен». Всё было там, где должно было быть, ничто не сменило место, но девушка с изумлением ощущала, как понятные и вполне объяснимые явления сместили оттенки и запахи, то, что было резким – внезапно смягчилось, потеряло свою категоричность, что было туманным – стало до боли ярким и близким… Впервые в жизни она ощутила какую-то великую загадку бытия и впервые в жизни поняла, что не сможет обратиться за помощью в разрешении её к отцу.
… За ужином вновь шёл разговор из военной истории, отец рассказывал о коллизиях войны Гэмпэй (1180-1185 г.г.) – ожесточённой борьбе за власть самурайских домов Минам ото и Дайра. Матэ был очень заинтересован и оживлён и оказался подкованным и неглупым собеседником старому воину. Они увлеклись, почти позабыв о еде, но не забывая о сакэ,  – быть может, и это добавляло беседе огня.
   Нази с удивлением заметила, что почему-то в этот вечер её совсем не  увлекает тема разговора, столь поглотившая мужчин, и она в конце концов начала выжидать удобного момента, когда сможет удалиться к себе, не нарушая норм приличия. Задумавшись, вздрогнула, когда отец обратился к ней:
 – Нази, принеси-ка из библиотеки свитки по истории смутных времён Хэйдзи… Посмотришь сам: начиная от Киёмори Тайра их дом правил в Японии в течение двадцати шести лет, не дольше… какие могли быть у них права?!.
   Девушка покорно отправилась на поиски. Зажгла лампу и, взобравшись по передвижной лесенке к верхним ярусам книжных полок, стала быстро просматривать пометки на деревянных планках старинных рулончиков-свитков. Нашла три нужных, прижала их к груди левой рукой и, развернувшись, чтобы спускаться, покачнулась от неожиданности: внизу стоял Токемада. Он протянул руку, помогая ей на шаткой лестнице, и взял у неё тяжёлые свитки не глядя на них, как будто это был лёгкий пустотелый бамбук. Лишь на секунду встретились глаза самурая и девушки, потому что Нази тут же опустила свои… Ничего не случилось, и всё же всё стало другим, сложным, непонятным… Вернувшись к столу, Матэ передал хозяину один из свитков, и пока тот быстро просматривал его, самурай опять поднял на неё глаза: «Что-то случилось?» – спрашивал этот взгляд, тревожный и ласковый, горячий и знающий все ответы на свете…
 – Вот! – воскликнул отец, и Матэ был уже снова рядом с ним и всеми Тайра и Минамото всех времён и всех преисподень…
   … «Что-то случилось?»… Но что могло случиться от одного пожатия его руки? Всего несколько недель назад Нази с трудом переносила его присутствие и с грустью видела, что и сейчас молодой самурай оставался таким же, каким был прежде: красивым и ярким, самоуверенным и жестоким, фанатичным и самолюбивым, элитарно-утончённым и равнодушным, чванливым «буси», обладающим правом «убить и уйти» по отношению ко всякому, кто не окажет ему должного почтения, до упора наполненным философией и духом дзенской нирваны – «Пустоты Зияющей», как назвал её однажды старый Ошоби, чёрной адской бездны, поколение за поколением безвозвратно глотающей слепо и жадно стремящиеся туда души буддистов… И ещё он был игрок, виртуозно меняющий маски! Всяким видела его Нази, а теперь видимо в угоду ей он на лету подхватил роль исправляющегося «нехорошего мальчика» из её сказки! «Шесть лиц и три сердца» носят японцы, говорил Этоми Ошоби; какое из лиц надел сейчас Матэ? И есть ли где-то в этом ворохе масок одно единственное настоящее? Быть может, именно ему имя – «Пустота», этому главному режиссёру и актёру театра Смерти, который буддисты называют жизнью?..
   Прежней осталась и Нази. Единственной переменой в ней было осознание того, что ей уже не может быть безразлична судьба этого парня. То ли из-за того, что Нисан, по заповеди Божьей «возлюбив» Матэ, «возлюбил до конца», до смерти своей и завещал то же самое Нази; то ли из-за того, что Сёбуро был отцом молодого самурая; то ли из-за того, что это всё-таки был Матэ её детства, хоть и испорченный мальчишка; то ли из-за того, что им много пришлось совместно пострадать (правда, каждому по-своему); то ли из-за того, что в этом своенравном и избалованном вниманием офицере иногда проглядывала совесть и живая душевная боль… но Нази уже чувствовала, что их души на небе незримо связаны в один сложный и кровоточащий узел, разорвать который не сможет даже смерть. И оттого, как сумеет она распутать эти нервные витки узла, зависит не только его, но и её будущее. «Твоя судьба – Матэ…»
    Она смирилась и приняла этот крест из рук Нисана, как из рук Божиих. И в тот миг, когда всё казалось обдуманным, взвешенным и решённым, неведомый непонятный вихрь разметал спокойствие и невозмутимость её внутреннего мира, спутал все её чувства и планы, превратил из умной спасительницы чужих душ в растерянную, смущённую, запутавшуюся в самой себе девочку…
   Что могла изменить в целом мире его горячая крепкая рука, сжавшая её пальцы?!
   Ничего!
   …Но она изменила всё…
 Эта рука держала меч, убивший Нисана. Нази думала, что никогда не сможет забыть этого…
   Поняв, что её попытки что-либо понять превращаются в пытку, девушка накинула кимоно, выбралась из-под москитной сетки над постелью и зажгла ночничок.
… Отец, рассказывавший ей о различных бесовских искушениях, на эту тему никогда не говорил с дочерью. Но интуитивно девушка чувствовала, что эта проблема – не её единственной. Она постаралась припомнить из житий христианских святых подобные моменты и поняла, что другого способа обретения мира и душевной стойкости, кроме обращения к Божьей помощи, нет.
   Нази зажгла в кадильнице ладан и достала из укромного убежища свою святыню: тщательно хранимую, завещанную ей мамой металлическую пластинку-фуми, изображающую Марию с Младенцем. Такие пластины, чтобы выявить христиан, власти требовали растоптать ногами ещё при отце нынешнего Шогана. Мама привезла её из Китая и умолила отца оставить не уничтоженной.
   Положив фуми на маленький жертвенник в парадном углу её комнаты, Нази сняла ладанку и достала из неё то, что обрела как святыню уже сама, – омоченный в крови кусочек одежды Нисана и прядку его волос. Из христианской истории она знала о почитании мощей святых мучеников и исповедников веры и совершила подобный шаг по велению сердца, на свой страх и риск, не зная, имеет ли на это право… Отец в своё время долго молчал, обдумывая поступок дочери, долго ходил по дому и саду, вечером она застала его в библиотеке… а потом он вошёл в её комнату, где она перед сном молилась, взял ладанку из её рук и, ни слова не говоря, благословил ею дочь широким крестным знамением. Не было предела счастью Нази в ту ночь!
   Разложив на токонома свои святыни, она добавила на нижнюю полочку меч Нисана, села напротив и задумалась, подбирая слова, смущаясь и печалясь, по-детски застенчиво водя пальцем по узору плетёной циновки возле её колен. Как умела, рассказывала Богородице свою боль и растерянность, опасения и тревогу, беззащитность и надежду, тайную дрожь сердца и мольбу, чтобы Небо дало ей силы перенести всё без стыда и укора, защитило и укрепило неопытную душу от искушений, научило и одарило истинной Любовью, перед которой отступает даже Смерть. Коснулась дрогнувшей рукой прядки чёрных волос, прошептала: «Брат…» – и тут хлынули слёзы, словно из самого сердца рванулась горячая волна, и лишними стали все слова на свете для вставшей вновь перед нею всепонимающей Любви Нисана…
   Нази убрала всё с токонома, потушила бережно кадильницу и подошла к окну, долго стояла так, невидящими глазами глядя в ночь и улыбаясь мирной тишине своей души – чудесному подарку Неба… Вернулась в постель и уснула сразу, как дитя, не успев даже погасить на губах отсвет тихой улыбки…


                * * *

   Утро Нази всегда начиналось с отцовского благословения. И в этот раз, покинув свою комнату, она вышла на веранду, направляясь к отцу… и остановилась. На садовой лужайке, на дальнем берегу потока, самурай Токемада заканчивал тренировку по иайдо. Убрав в ножны оба меча, он подошёл к воде и, не одевая брошенное на траву верхнее монцуки, опустил в струи потока ладони, сполоснул лицо, замер… и вдруг, ударив ребром ладони по водной поверхности, поймал в кулак серебристую рыбёшку и, как мальчишка, заливисто расхохотался…
   Нази быстро удалилась, розовея и радуясь, что её никто не видит.
   В комнате отца слышались голоса. Девушка внесла на подносе утренний чай и с удивлением увидела, что с раннего утра у них гости: старик Фукуи и двое крестьян из прибрежной деревни. Речь шла о какой-то крестьянской тяжбе относительно лодок, унесённых в море во время недавнего шторма и выброшенных приливом на отмель восточнее деревни. Не поладив внутри общин, крестьяне вынесли свою проблему на суд господина и просили его вмешательства в разборку. Не говоря ни единого слова, Ошоби пристально смотрел на своего управляющего. Тот только шипел и плевался, как разъярённый кот.
 – Отец, – тихо сказала Нази. – Быть может, вы благословите заняться этим мне?
 – Господин! – рухнул на колени Дзиро, сын старосты этой деревни, бойкий весёлый парень, сейчас безмерно обрадованный вмешательством девушки. – Просим вас нижайше – отпустите госпожу с нами! Эти лисы из деревни Окото уселись на наши лодки, как коршуны, а всякому сразу видно, что так конопатит днище только наш мастер Акиросама! Госпожа ведь помнит, как в прошлом году он смолил вам лодку и…
 – Нази! – перебил его Ошоби. – Не забывай, что у нас в доме гость. И завтра он уедет…
 – Отец, я управлюсь до обеда, – ясно глядя ему в глаза, сказала девушка. – Вы собирались сегодня утром устроить баню, так что моё присутствие не столь необходимо… Я принесла вам чай, отец.
   Этоми Ошоби внимательно посмотрел на дочь. Потом твёрдо произнёс:
 – Лодки никуда не денутся до завтра. Нази, иди и займись гостем!
 – До завтра… сказано же вам – до завтра!.. – зашипел Фукуи, подталкивая крестьян к порогу. Те, кланяясь и пятясь, вывалились наружу, и управляющий быстро задвинул за ними дверь. Ошоби не спускал с него взгляда.
 – Фукуи. С каких пор ты не можешь сам разобраться с такими проблемами? Твоё слово уже ничего не значит?
   Старик повалился ему в ноги.
 – Господин мой, вы же знаете, что это за народец! Это же сплошные шельмы и плуты, а не люди!..
   Ошоби посмотрел на дочь, замешкавшуюся возле чайника. Она вздохнула, покорилась, поклонилась и вышла.
   …Матэ сидел на чисто вымытых ступеньках веранды со стороны внутреннего двора, залитый утренним солнечным светом, в малиновом монцуки, одна рука красиво и небрежно лежит на приподнятом колене, – и смеялся, глядя на потасовку двух мальчишек у ворот конюшни.
 – Доброе утро, Матэ-сан.
  Он быстро обернулся и пружинисто поднялся.
 – Доброе, Назико-сан… У вас такая лёгкая поступь, я никогда не слышу, когда вы подходите.
   Она изумлённо смотрела в его лицо: озарённое белым утренним солнцем и улыбкой, оно чудесно преобразилось, словно запрокинулось и осветилось, изменив черты и выражение, стерев обычный взгляд исподлобья… И вдруг девушка в ошеломлении поняла, что вчерашний день изменил всё в мире не только для неё! На лице Матэ было счастье, чистое и нескрываемое, как у неиспорченного, не умеющего лгать ребёнка…
   Заметив удивление в её глазах, он произнёс:
 – Я счастлив в вашем доме. Как жаль, что приходится покидать его! Теперь я понимаю, почему отца всегда так тянуло сюда.
 – Мы стараемся любить друг друга и окружающих, быть добрыми и справедливыми для слуг…
 – Любовь – это не японское понятие, – не гася улыбки, заметил Матэ. – В Японии есть уважение и преданность, долг и честь. Мир и порядок строятся на общественных законах Конфуция. Преданность – господину, уважение и долг – клану и семье, а честь – себе…
 – Однако тянет вас почему-то в дом, где есть любовь?
 – Наверное, потому что я такой же ненормальный, как мой отец! – засмеялся Матэ.
   Нази повернулась и спустилась по ступеням во двор, чувствуя, как горячо сжалось сердце… Он пошёл следом.
 – Я знаю, что мои отец и мать любили друг друга. Такое бывает редко… Обязанность, верность, честь, уважение, желание – вот что связывает в Японии мужа и жену… Не знаю почему, но я хорошо понимаю, как мог отец ждать двенадцать лет одну единственную женщину… Наверное, у меня это наследственное… понимать такие вещи…
 – Самурай может жениться только с благословения своего господина, – заметила Нази, не глядя на него.
 – Да. Родителей, главы клана, даймё, чей он подданный…
 – В вашем случае – Шогана?
 – Ну да… Он сейчас перерывает такие горы родословных! – Матэ неудержимо расхохотался. – Его терпение кончилось раньше, чем моё.
   Нази остановилась на берегу потока и обернулась.
 – Значит, скоро будем иметь честь поздравить?..
 –Надеюсь…
«Он удивительно красив… Не надо об этом думать!.. Главное, что Сёбуро вернулся в наш дом… Ты так хотела этого, и Господь сотворил чудо!.. Спасти душу брата, за что отдал жизнь Нисан, – вот о чём должна ты сейчас думать… только об этом!.. и о Нисане…»
 – Надеюсь, вы не только в доброе удовольствие, но с пользой провели время в нашем доме? – перевела Нази тему разговора. – Помогли ли вам беседы с отцом? Знаю, что он нашёл в вас интересного собеседника, – она вновь пошла вниз по тропинке.
 – Если бы Этоми-сан был моим даймё, я был бы счастливейшим солдатом на свете, – искренне признался Токемада. – У него ум великого полководца и стратега, а боевой опыт таков, что в наше вневоенное время самурай может лишь мечтать о подобной школе! Я видел в бане на его теле столько шрамов, сколько не насчитаю на всех офицерах Шогана, вместе взятых.
 – Да, отцу пришлось много воевать. Китай никогда не мог похвастаться отсутствием внешних или внутренних врагов, он слишком лакомый кусок для всех своих соседей. А там, где временно успокаивались границы, вспыхивали мятежи удельных княжеств и провинций. Отцу приходилось воевать и на севере, и на юге… Династия Цин очень высоко оценила его талант и мужество, отдав отцу в жёны девушку царской крови.
 – И всё-таки ей не удалось привязать Этоми-сана к Китаю? – лукаво усмехнулся Матэ.
   Нази уловила его иронию и погрустнела.
 – Свидетель и не должен быть к чему-либо привязан, – тихо ответила она. – Уметь пройти по земле, не касаясь её – великое искусство...
   За столом Матэ снова поднял тему о боевом прошлом хозяина дома. Ошоби внимательно выслушал его до конца и без единого слова повернул лицо к дочери… Она побледнела и похолодела, совершенно смятенная. Старый воин так же спокойно отвернулся и невозмутимо произнёс гостю:
 – Не стоит говорить об этом. Я только делал то, что считал своим долгом, – и  перевёл разговор на другую тему.
   Позднее Ошоби зашёл в комнату дочери. Она подняла к нему заплаканное лицо:
 – Отец!.. объясните мне, что я сделала?!
 – Нази, – твёрдо произнёс старик. – Я запрещаю тебе говорить с Токемадой о Китае.
 – Но… почему?..
 – Потому что его интересует это.
 – Вы думаете…
 – Я не «думаю». Я знаю. Я хочу, чтобы ты усвоила одно: при всём его  внешнем обаянии Матэ неглуп и честолюбив и – главное! – он абсолютно предан Шогану. Никаких рассказов ни о каких военных действиях на территории Китая. Ты поняла меня?
 – Да… простите меня…
   …Воспользовавшись тем, что мужчины удалились в баню, Нази велела оседлать себе коня и отправилась на верховую прогулку, жаждая остаться наедине со своими мыслями. Вернувшись, она увидела облокотившегося на перила веранды Матэ.
 – Я всё время любуюсь вашей лошадью, Назико-сан! Поистине, ваши лошади лучшие во всей Японии!
 – Отец всегда увлекался этим делом. Первых производителей мы привезли ещё из Китая, там у отца был целый табун. К сожалению, здешние угодья не позволяют подобную роскошь.
 – Насколько я знаю, нескольких лошадей удалось  купить у вас Шогану, и больше никто из даймё не может похвастаться подобным приобретением…
 – Примите от меня этого коня в подарок, Матэ-сан. Его зовут Кануи, ему три года. Он  горяч, но резв и хорошо выезжен.
   На сердце Нази потеплело, когда она увидела, как засияли его глаза. Первую минуту изумлённый Матэ не находил слов.
 – Мне нечем ответить вам на такой царский дар, Назико-сан… по крайней мере, в данный момент… Благодарю вас!
 – Вы легко можете сделать мне взаимную приятность, – засмеялась Нази. – Помните крестьянина, у которого вы изъяли лошадей по дороге в Эдо?
   На лице Матэ отобразилось явное усилие памяти.
 – Один из этих коней застрял где-то у вас в столице… Верните его хозяину! – Нази постаралась удержать усмешку, видя, какие гримасы изобразило самурайское высокомерие на лице Токемады, и поспешила прийти ему на помощь. – У Сёбуро была очень интересная способность «терять» в подобных случаях кошельки. Знаете, едет по дороге важный даймё в окружении не менее важных даймё, а на обочине похоронный кортеж – вдова с кучей ребятишек, двое-трое соседей бедняков, старенький деревенский бонза. Все на коленях, как и полагается. Даймё начинает стремя поправлять и роняет кошелёк из-за пояса. Вдова к нему: «О, господин!.. вы уронили…» Тот, понятное дело, возмущён, что его окликает кто-то из простолюдинов, машет плёткой: «Пошла вон!» А спутник ему: «Совсем обнаглела эта чернь, Сёбуро-сан. Скоро будет за штаны хватать самураев!» – «Вы абсолютно правы, господин Мендоси. Просто ужас, куда катятся нравы!»
   Матэ смеялся… «Я люблю тебя», – подумал он.
 – Назико-сан, – сказал он, когда, отведя коня, девушка вернулась на веранду, – мы расстаёмся друзьями?
   Она удивлённо обернулась к нему.
 – О чём вы?
 – Вы как-то сказали мне: «Сейчас не время для личных счётов»… Мне очень хотелось бы, чтобы это время не настало никогда. Тем более,  мне кажется… что и Нисан на меня не в обиде…
   Нази изумлённо глянула на самурая, зная, что это имя для него, как для чёрта крестное знамение… Матэ улыбался, но уже как-то натянуто; глаза его серьёзно и задумчиво смотрели вдаль.
 – Он сам спровоцировал меня на удар. Иайдо – искусство боя, а не танцев; а из боя лишь два выхода – победа или смерть… То, что сделал он, – не укладывается ни в какие рамки боя. Он превратил меня в убийцу, в мясника-«эта»… не знаю, зачем… но он это сделал!.. Видимо, он хотел, чтобы я носил на себе пятно позора, чтобы в меня тыкали пальцем?..
 – Нет! – воскликнула потрясённая этой откровенностью девушка. – Уверяю вас, что нет!
 – Тогда зачем ему нужно было мешать моей сэппуке?.. Не смотрите на меня так, я не сошёл с ума! Знаю, что шрамы от моего меча на ваших руках… Но вы появились уже во второй раз! В ту ночь я ведь пытался дважды…
   И Матэ медленно, почему-то начиная внутренне дрожать снова, рассказал ей о призраке на кладбище.
 Потом они долго молчали. Лишь раз Матэ попытался выдать версию о своих расстроенных нервах, но Нази очень серьёзно и решительно покачала головой… и снова погрузилась в размышления.
 – Матэ-сан, – заговорила наконец она, – если вам угодно, я скажу, что хотелось бы мне получить от вас в качестве «царского подарка».
 – Вплоть до моей жизни,  госпожа Назико! – сразу оживился и рассмеялся он.
 – Вот именно! Выбросьте из головы мысли о сэппуках! Я понимаю… если этого потребует тот, кому вы обязаны подчиняться, у вас не будет выхода! Но пока вы распоряжаетесь своей жизнью сами… забудьте слово «сэппука»! Я прошу вас ценить свою жизнь, она очень дорогая у вас…
 – Дорогая… вам?..
 – И мне. И отцу… И Нисану… И ещё Тому, Кого вы не знаете… Вы можете подарить мне такое обещание?
 – Только обещание? Или – жизнь? – улыбался Матэ.
   Нази почувствовала, как стало жарко дышать, и опустила глаза.
 – Почему вы молчите? Ведь это почти равнозначно…
 – Я не распоряжаюсь вашей жизнью, – тихо ответила девушка. – Я только прошу пообещать мне, что вы будете распоряжаться ею с умом…
 – А если я начну терять его, то кто тогда?..
 Нази старалась поскорее выбраться из этой опасной словесной игры и не позволить ему свести всё к шутке.
 – Тогда приезжайте к нам, и я уверена, что отец поможет вам вправить его на место!
  Матэ рассмеялся, разведя руками, – «сдаюсь!». И каждый почувствовал, что добился очень важного.

                * * *

 – Нази! – сказал старый Ошоби. – Подойди и сядь здесь.
  Девушка обернулась от окна, удивлённая серьёзностью его тона… Час назад они проводили гостя. Ей всё мерещился голос Матэ в их доме, настолько привычным стало его присутствие…
 – Что ты смотришь там?
 – Думаю, будет дождь, – спокойно ответила она. – Это хорошо: его давно не было… Я слушаю вас, отец.
 – Нази, ты никогда не спрашивала раньше, почему я не выдаю тебя замуж. Знаю, что ты думала об этом, но держала свои мысли в себе.
   Девушка встревожено уставилась на отца. Он был мрачен и как-то напряжённо сосредоточен.
 – Думаю… всё дело в служении Свидетелей?.. Если бы у вас был сын, он, женившись, продолжил бы наш род. Дочь, выйдя замуж, ушла бы из клана…
  Ошоби молчал… потом вздохнул и расцепил стиснутые в замок пальцы.
 – Отчасти это так… но только отчасти… Мы оба понимаем, что служению Свидетелей подходит конец. Возможно, ещё несколько лет – и я умру. Что будет с тобой?.. Я думал об этом все эти годы… Ты считала, что я ждал, пока вырастет молодой Токемада?.. И это тоже отчасти… потому что я видел, что из него выращивают… Подожди! – остановил Ошоби её порыв. – Мне трудно говорить сейчас… и скоро ты поймёшь, что ещё труднее будет тебе слушать, что я скажу… Последние годы я думал отдать тебя Ёритомо Масатаки. Из всех, кого я знал в Шоганате, он больше всех вызывал мои уважение и симпатию. Ещё два года назад он просил тебя. Я откладывал ответ несколько раз. Последний раз – до свидетельской церемонии последнего поединка…
   Широко раскрыв глаза, почти не дыша смотрела на отца девушка… Наконец сказала:
 – Но ведь он – буддист… И по антихристианскому указу Шогана… должен был бы… Он знал, что я..?
 – Нет, – спокойно ответил Ошоби. – Но думаю, что Ёритомо отнесся бы вполне терпимо к верованиям своей жены. Христианами были его дед и бабка, которых он хорошо помнил. И за меч он хвататься не стал бы… Нази… дело в другом… О том, что мы христиане, знает Шоган…
 – Отец… – через минуту непослушными губами прошептала Нази. – Вы уверены?..
 – Да!..
… Он вспомнил, как десять лет назад, когда его дочери исполнилось тринадцать – возраст невесты, молодой Шоган с пышной свитой нагрянул в их усадьбу. Какая была суета, хлопоты с застольем, баней, показом племенных лошадей и охотничьих угодий в окрестностях! Когда наконец уселись за стол, юная Нази, смущённая, зардевшаяся, чистая и прекрасная, как роза в икебане на столе, не поднявшая ни разу глаз от своей тарелки, жмущаяся к матери, впервые допущенная к серьёзному взрослому застолью и чрезвычайно волнующаяся в такой компании,  – его девочка тут же притянула глаза Шогана, восхищённые и  загоревшиеся желанием. Он сразу же начал отвешивать любезности и комплименты в самом утончённо-недвусмысленном тоне; свита, переглянувшись, принялась оказывать хозяину дома знаки самого глубокого почтения и уважения; Этоми Ошоби, уловив первый же тревожный взгляд жены, одними губами твёрдо сказал ей: «Молись!..», и она сразу же обморочно побледнела… И лишь его маленькая беззащитная девочка невинно краснела от оказываемого ей таким высоким гостем внимания… Во время послеобеденной прогулки по саду Шоган и Ошоби как-то естественно оказались вдвоём. Поламывая веточку сакуры, Шоган поинтересовался, как представляет Этоми-сан будущее своей дочери, вскользь заметив, что по его эстетическому мнению, такой цветок мог бы стать дивным украшением дворца самого Шогана в Эдо… Итак, каковы планы отца?.. Ошоби, последний раз помянув в молитве имя Божие, негромко и твёрдо ответил, что дело свидетельского служения, для чего они и прибыли в Японию, для их семьи важнее личного счастья, и что они счастливы принести свою дочь в жертву благородному начинанию Шогана – проведению поединков на японской земле…
… Как-то очень быстро после этой прогулки по саду столичная кавалькада покинула усадьбу Ошоби…
   Старый воин не стал рассказывать обо всём этом дочери. Он сразу начал с того, что несколько месяцев спустя получил от Шогана приглашение на празднование, посвященное рождению его второго сына. Прибыв в Эдо и отпраздновав, получил новое устное приглашение от правителя осмотреть бастионы столицы на предмет их обороноспособности…
 – Я уже стал расслабляться, – задумчиво рассказывал Ошоби. – Около  часа мы довольно дружелюбно и увлечённо обсуждали с крепостной стены вопросы фортификации, как вдруг Шоган обернулся ко мне и ровно тем же тоном, как и минуту назад, произнёс: «Этоми-сан, а ведь вы – тайный христианин?..» Я обмер… Фраза звучала вопросом, но в глазах Шогана прочно стояло насмешливое утверждение. Он с интересом смотрел в моё лицо, ожидая реакции… Не помню, чтобы я когда-либо ещё с таким жаром поминал всех святых! Потребуй Шоган чёткого ответа, и я вынужден был бы его дать… и подтвердить этим смертный приговор в том числе и своей семье… Шоган не потребовал чёткости. Ему хватило выражения моего лица… Он расхохотался и пошёл с крепостной стены вниз. Весь вечер после этого он был  как-то особенно оживлен и любезен и не сводил с меня задумчивых глаз. Я понимал, что он раздумывает, как поступить со мною, но на другой день Шоган с миром отпустил меня восвояси. Я верил и не верил, что обошлось… и только дома понял, к чему приговорил меня этот человек! Теперь наша судьба была жить с вечно занесённым над головой мечом! Каждый день, каждый час, каждый миг знать, что он знает… и ежедневно быть готовым к его мести! Такую изощрённую пытку могли придумать лишь Шоганы Токугава!.. Я понял, что ещё нужен ему в роли Свидетеля, да и статус экстерриториальности, нарушенный публично, мог вызвать негативный резонанс в мире… Моя дочь, пока она Свидетель, тоже находится под защитой этого статуса и своего отца… пока она остаётся в клане Ошоби…
    «Этот ягуар не получил добычу… но и не отдал её никому другому, – его мщение, его план в действии… и моя головная боль, моя сердечная мука десятый год…» – горько подумал старик.
 – Отец… почему вы не сказали мне об этом раньше?
   Ошоби удивился выражению лица дочери: оно успокоилось, просветлело, словно озарилось ровным сиянием ясных глаз.
 – Сколько лет вы в одиночку несли эту боль!
 – Зачем бы я стал взваливать её на твои плечи, девочка моя? Не так уж много было радостей у твоей юности, чтобы омрачить её ещё и этим! Пока я видел, что ты не проявляешь особых интересов к замужеству, – о чём было вести речь?
 – А сейчас?.. разве что-то изменилось?! – вспыхнув, быстро проговорила Нази.
 – Не меня спрашивай об этом, дочка.
  Она опустила голову, собираясь с мыслями, досадуя на неожиданное волнение и против воли ещё сильнее волнуясь.
 – Я думаю… ничего не изменилось, отец! Мы с Матэ… с Матэ легче стало говорить… он стал более открытым и простым… – Нази тщательно подбирала слова. – Я думаю, что он ищет в нашем доме семейное тепло, которого ему не хватало… и поэтому тянется к нам, как сын… и брат…
   Ошоби молча, мрачно смотрел на неё.
 – Да и потом… если бы даже… Но Шоган никогда не позволил бы ему жениться… на мне!.. Матэ сам говорил, что Шоган подбирает ему невесту из влиятельных самурайских кланов… и Матэ относится к этому со спокойным юмором и пониманием… Ну почему вы так смотрите на меня?!
   Ошоби вздохнул и поднялся. «Если бы я мог рассказать тебе всё до конца, моя светлая девочка…»
 – Ладно, не будем больше гадать, Нази. Время всё расставит на свои места. Ты предупреждена теперь, и отныне, как ты и хотела, понесём этот тяжкий крест вместе… Все эти годы я думал о тебе, о твоём будущем. Знал, что после моей смерти твой статус Свидетеля ещё может защитить тебя от гибели, но он же обрекал тебя на одиночество, медленное угасание и старение без семьи и близких. Думаю, пришло время, когда ты должна иметь право голоса при обсуждении твоей будущей судьбы…
 – Отец, но откуда мог узнать Шоган? – тихо проговорила Нази. – Быть может, это лишь его догадка, подозрение?..
 – Какое это имеет значение, дочка? Может, это и была догадка… Но он задал вопрос, на который христианин не может сказать «нет», потому что это будет его отречением от Бога. И Шоган сыграл на этом. Он ведь знал, что такое подобное «нет» для христианина…
 – Отец, ведь вы говорите сейчас о мученичестве исповедников! Быть может, пришло и наше время подтвердить свою веру не только жизнью, но и смертью?
   Ошоби прямо глянул в её ясные глаза.
 – Я ждал этих слов, дочка, – тихо сказал он. – И я горд и рад, что ты произнесла их… Ты вознаградила меня сейчас за все десять лет душевной пытки. Я ждал твоих осознанных слов… и теперь могу жить и умереть спокойно, не боясь уже ничего на свете…
 – Скажите мне, отец, почему вы запретили мне говорить с Матэ о вере?.. Я боюсь, что, когда он женится и у него будет своя семья… он отойдёт от нас… и кто принесёт тогда его душе  свет Христа?.. Я глупая, да?.. Почему вы улыбаетесь?
«Девочка моя! Не человек приносит веру человеку, а Сам Бог открывает ему Себя, когда придёт час! Не кидают бисера свиньям… Мальчишка слишком сыт, чтобы взалкать, и слишком слеп, чтобы увидеть себя нагим, и слишком избалован жизнью, чтобы понудить себя на поиск Истины… Лишь страдания – лучший учитель, а пока он беспробудно счастлив, как удачливый игрок, – зачем ему Христос с Его жертвенно простёртыми на кресте, источающими спасительную Кровь руками?..»
 – Рано ещё, – кратко ответил дочери Ошоби. – Он не вместит… Нази, на  что смотришь ты за окном?
 – Дождь пошёл, – тихо ответила девушка.


                * * *

 – … Интересно… и весьма оригинально!.. Кто подал тебе эту идею? – внезапно спросил Шоган. – Она ведь не твоя! Чтобы до такого додуматься, нужно понюхать пороха самому… Ну? Хамацугэ? Рюкаи?..
 – Этоми Ошоби.
Шоган поднял глаза от бумаг.
 – Ты был у него?
 – Да. Заехал в конце отпуска. Я подумал, что он старый боец, имеющий опыт сражений ещё по Китаю. Оба его сына были боевыми генералами императора.
 – Очень интересно, – медленно произнёс Шоган, задумчиво глядя на самурая.
 – Кроме того, он ведь обязан мне спасением его дочери.
 – И как он принял тебя?
 – Очень радушно. Рассказывал много весьма интересного о фортификациях, стратегии и тактике различных военных действий… включая требуемую «архитектуру»…
 – Китайскую? – прямо спросил, перебив, Шоган.
 – Исключительно японскую, – тонко, понимающе улыбнулся Матэ. – Но ещё со времён Минамото. Создавалось впечатление, что говоришь с прямым участником событий. Объём его знаний и памяти ужасающ…
 – Очень интересно.
 – Очень.
 – Да… это глубокий кладезь, если умело почерпнуть… А что он говорил о Японии? Спустись в реальность!
 – В основном – об особенности ведения войны на Эзо…
  Шоган резко выпрямился.
 – Откуда он знает… про Эзо?!
 – Меня это тоже заинтересовало. По-моему, Ошоби знает вообще про всё на свете, мой господин. Его ум и проницательность граничат с прозорливостью.
 – Кто бывает у него в гостях?
 – Выяснить, господин?
 – Нет, это не твоя задача… Одно время у него слишком часто отирался Ёритомо Масатаки. Я рад, что вовремя снёс ему голову! Он рвался в зятья к Ошоби и, по-моему, пользовался взаимной симпатией… Хотел бы я знать, кто информирует его сейчас!.. Матэцура, перестань быть восторженным идиотом! Или этот китайский тигр очаровал и тебя?! Сказки о том, что Ошоби колдует и гадает по звёздам, оставь бездарным трепачам. Кто его информирует, я хочу знать?!
   Шоган долго ходил по комнате, потом молча вернулся к бумагам и задумчиво уставился в них.
 – Матэцура, – произнёс он уже спокойно и собранно. – Я хочу, чтобы он информировал тебя о Китае! Добейся этого! Придумай сам, каким образом?
   Токемада минуту молчал, глядя на него. Когда Шоган поднял на него требовательный взгляд, медленно произнёс:
 – Думаю… у него есть дочь, господин… которой давно пора быть замужем… Как любящий отец, он должен быть озабочен её судьбой… ведь сам он – в годах и прибаливает… весьма часто…
 – Он делал тебе намёки? – прямо и резко спросил Шоган.
  Матэ стушевался.
 – Н-нет, господин…
  На лице Шогана медленно расцвела ядовитая и снисходительная усмешка. Он выпрямился, уничижительно окидывая самурая взглядом.
 – За последние десять лет к ней сваталось двенадцать довольно знатных самураев. Из них шестеро – даймё, таких именитых кланов, как Харуза, Рюкаи, Сатори, Рикато, Дешима… сын Мендоси, Ябу, был просто помешан на ней, отец порол его и услал в Кагосиму, на чёртовы куличики… Ошоби отказал всем!
   Минуту Шоган с явным наслаждением рассматривал ошарашенное лицо молодого самурая.
 – Вы знаете причину, господин? – озадаченно проговорил наконец Матэ.
 – Знаю, – иронично подтвердил Шоган. – Можешь мне поверить! – он прошёлся по комнате, постукивая веером по костяшкам пальцев. Внезапно стал абсолютно серьёзным и хватким. – Интересно… очень интересно… Матэцура, как тебе эта девушка?
 – Она красива, мой господин.
 – Я заметил, – мрачновато усмехнулся Шоган. – Её мать была китайской принцессой, а нынешний император Китая – её дядя… Очень интересно… Вот ты на ней и женишься, мой мальчик! И через полгода китайский барс принесёт мне Китай на блюде собственными руками! Весь! Его укрепления, состав и численность армии, особенности рельефа и порты, крепости и вооружение…
 – Этоми Ошоби не очень болтлив, – с тайной иронией скромно произнёс Матэ.
Шоган встал и твёрдо срезал его взглядом.
 – У меня есть способ развязать ему язык! Если будет нужно, он даже отправится в Китай, чтобы освежить свою память. Если не ошибаюсь, – а ошибаюсь я редко! – Чень Чуньян Линг – его соратник и старый друг…
 – Вы думаете, он отдаст мне свою дочь, господин? Ведь я буду лишь тринадцатым…
Шоган рассмеялся.
 – Что-то подсказывает мне, что на этот раз старик сменит свою непреклонность на милость!.. Иди, мой мальчик! Оставь бумаги и рапорт на столе. Я просмотрю всё ещё раз.
   Остановившись у распахнутого окна, Шоган загоревшимися глазами окинул панораму города и морскую даль.
«Ты попадёшься, старый тигр! На этот раз ты будешь мой! Ты не глуп и понимаешь, что я искал случая взять тебя не штурмом, так осадой. Ты понимаешь, что твоя дочь остаётся совершенно беззащитной, если не сегодня-завтра преисподняя возьмёт тебя! Ты думал об этом все эти десять лет, и ты искал защиту для дочери среди тех, кто не отдал бы её на мою волю! Старый гордый глупец! Ты не захотел смириться и отдать её единственному тому, кто может защитить её от всего на свете, не отдал мне! Очень скоро я не буду больше спрашивать тебя об этом… Но сейчас ты попадёшься! На молодого Токемаду я поймаю тебя, как акулу на тунца! Я напустил на тебя Сатори, я сблизил Матэ с тобой и твоей дочерью, он сын Сёбуро, он нужен и дорог тебе, этот единственный мальчишка во всей Японии! Бери его, а я возьму тебя! Я подожду, пока твоя дочь забеременеет, даже родит, и ради неё, ради сохранения от позора и смерти её и внуков ты сделаешь всё, что я захочу! Гордец и глупец, ты вспомнишь, что японской крови в тебе большая часть, ты наконец покончишь со своим нелепым китайским маскарадом, ты станешь японцем и будешь служить интересам Японии!.. Когда же она родит тебе внука, я расторгну её брак с Токемадой и женю его на дочери Асахары. Она станет моей наложницей…  А пока – бери, приручай мальчишку, очаровывай его, как очаровал его отца! Но ты опоздал! Я не позволил тебе дотянуться до него, пока Матэ был ребёнком. Теперь он мой и сердцем, и разумом, и он будет делать то, что хочу я, как бы ты не восхищал и не очаровывал его! Играй! А я поиграю с тобой!

                * * *

 – …Я слышал, что ты выложил целое состояние за какую-то куртизанку… А во сколько ты оцениваешь мою дочь, самурай?
 – Назико-сан – не вещь.
 – И тем не менее, она очень дорого стоит.
 – Я готов ко всему. Думаю, это было ясно ещё с камакурской дороги…
Ошоби смотрел на него строго и мрачно.
 – Ты дерзкий игрок, смелый и рискующий. Но повторяю тебе, что ты вмешался в игру, в которой не знаешь всех условий и правил.
 – Скажите мне их. Я буду играть на вашей стороне.
 – Вот как? А не на стороне Шогана?
 – Шоган не враг вам.
    Минуту оба молчали. Погружённый в ночь дом спал. Мохнатая ночная бабочка порхала над пламенем зажжённой на столе свечи, едва не задевая её крылом. Ошоби смотрел на свои сцепленные в замок руки, а Матэ – на него. Он был уставшим с дороги, но очень решительным и возбуждённым. Скованный требованиями этикета, терпеливо выдержал полчаса необходимых вежливостей (здоровье Шогана, новости столицы, ураган над Эдо, сэппука главы клана Рикато), затем полчаса ужина (и тихий, ясный взгляд Нази, молчаливой и далёкой как никогда), дождался, когда хозяин наконец невозмутимо отправил её и слуг спать, и вот они вдвоём… И тёплая бархатная ночь над землёй…
 – Хорошо. Оставим Шогана в покое. Так как дорого оцениваешь ты мою дочь? Жизнью?
 – Если будет нужно.
 – Представим… что кто-то потребует её жизнь. Неважно, по какой причине. Ты выкупишь её  собственной. Ты убьёшь себя вместо неё. И обеспечишь её безопасность любыми путями. Ты согласен?
 – Хорошо, – спокойно сказал Матэ. – Хотя я и не совсем понял, в чём тут дело… Значит, да?
 – Нет.
Ещё минута тишины. Очень звенящей…
 – Я не понимаю вас! – резко воскликнул Матэ.
Ошоби долго смотрел на него в упор.
 – Матэцура, – наконец твёрдо сказал Ошоби. – Ты так легко соглашаешься, потому что твоя жизнь ничего для тебя не стоит. Так ведь?
Матэ молчал, не отводя глаз.
 – Сколько раз за последнее время ты хотел сэппуки? Причем безо всяких серьёзных причин! Не говори мне о чести и позоре. Я воин, и не хуже тебя разбираюсь в подобных вещах. Я вижу одно: ты молод, красив, здоров, богат, имеешь высокое положение в обществе и славу лучшего бойца Японии, – букет всего, о чём только может мечтать самурай! И при всём этом – ты не хочешь жить! Ты пресыщен всем, – для полноты острых ощущений  тебе не хватает только самоубийства? Сейчас у тебя появился объект новых вожделений – моя дочь, и сэппука временно отодвинулась на задний план. Надолго ли?
   Матэ молчал. Быстрый ручеек пота вдруг блеснул на его виске…
 – Самурай… «Пустота Зияющая» царит в твоей душе, и всё кидаемое в неё гаснет, тонет без следа, принося лишь тоску и неудовлетворение. Скоро она и тебя засосёт, как болото. Мне только непонятно, стоит ли это болото того, чтобы приносить ему такие жертвы?
   Матэ откинулся всем корпусом назад. Непомерная усталость охватила вдруг всё его существо, и всё сделалось безразличным…
 – Вы странный человек, – произнёс он медленно через минуту. – Я был готов к этому… и всё-таки я не понимаю вас!.. Может, это у вас какая-то китайская философия, и Нисан в качестве зятя подошёл бы вам куда больше… – Матэ почувствовал, что близок к истерике, и, боясь, что его прорвет, старался стиснуть зубы и замолчать. И всё же, не удержавшись,  бросил:
 – Не знаю, кого вы ищете для своей дочери?! Хотите, чтобы к ней посватался император?!
   Ошоби на удивление мирно посмотрел на задрожавшие, побелевшие пальцы молодого самурая.
 – У Нази есть Жених, Которого ты не знаешь, – спокойно сказал он. – Ты устал, Матэцура… Иди отдохни! Прохлада с моря… скоро рассвет.
   …За завтраком Этоми Ошоби  невозмутимо произнёс:
 – Нази, Матэ-сан покидает нас. У него срочные дела, но он оказал нам честь, посетив наш дом… Мне жаль, что вы так торопитесь, Матэ-сан! Надеюсь, вы передадите Шогану мои почтительнейшее приветствие и глубокое пожелание всяческих благ…
   Нази заметила быстрый удивлённый взгляд самурая на хозяина дома, в котором ясно читалось: «За что?!» Потом Матэ опустил глаза и больше уже не поднимал их до конца завтрака. Она с тревожным изумлением смотрела на отца, но тот был само доброжелательное безмятежие. После завтрака Матэ глухо попросил разрешения поговорить с Нази. Старый Ошоби очень любезно сообщил ему, что всё, что сочтёт нужным, он скажет дочери сам. Матэ хрустнул пальцами и вынужден был откланяться. Старик тоже потребовал коня и проводил гостя по лесной дороге едва ли не до камакурской границы…
   Девушка села на ступени веранды и не сходила с них, пока отец не вернулся. Широко шагая, он вошёл в дом, словно не заметив вопроса её встревоженных глаз. Нази пошла следом.
 – Отец?..
 – Получен вызов от корейского правителя, девочка моя! Думаю, скоро Шоган вызовет нас на совет. Как ты относишься к возможности ещё одного поединка в этом году, Независимый Свидетель?
 – Матэ… приехал из-за этого?..
 – Не только. У него были и кое-какие личные проблемы. Думаю, теперь они разрешились… Итак, поединок?..

                * * *

   … Жёлтый кленовый лист мягко спланировал на гриву её коня. Нази бережно взяла  его за черенок, не дав скользнуть на землю… Осень… осенняя дорога в Эдо… Кто бы мог подумать, что её, всегдашнюю домоседку, может порадовать эта поездка с отцом в столицу? Она всегда тосковала по дому, изо всех поездок стремилась поскорее вернуться в мирную тишину их усадьбы!.. Матэ говорил, что Любование Осенними Листьями Клёнов ему ближе всего, что ранней осенью он любил в одиночку бродить по лесам… Матэ… всё пропитано этим именем, – и прозрачные солнечные лучи, бьющие сквозь мозаику листвы, и дрожащие в них лёгкие паутинки, и бодрящий янтарный осенний воздух… Какая чарующая печаль разлита в ранней осени… Матэ…
 – … Итак, принимаем решение! – Шоган уверенно припечатал ладонью по бумаге. – Я рад, что моё мнение подкрепляется такими авторитетными аргументами, как ваши, уважаемый Этоми-сан! Я тоже считаю, что поединок следует отложить на год; на чём и остановимся. Благодарю вас! – Шоган поднялся. Встали и гости. Залитая светом обширная комната казалась голубоватой от высоты потолков. Солнечные пятна огромными квадратами лежали на полу.
 – Я счастлив, что вы оказали нам честь своим приездом в Эдо! Вы и Назико-сан так редко удостаиваете столицу своим посещением… Уверен, вы сможете хорошо отдохнуть здесь и не пожалеете, что оказались моими гостями на этот раз! Я и мой воспитанник надеемся, что завтра утром вы окажете нам честь и примете участие в церемонии бракосочетания Матэцура-сана; приглашаю вас от своего и от его имени. Обед, плавно переходящий в ужин; танцы, театральное представление, большая соколиная охота…
 – Это большая честь для нас! – с достоинством поклонился Ошоби. – Осмелюсь узнать имя невесты?
 – Мидори, младшая дочь даймё Асахары.
 – Хороший выбор, – спокойно признал Ошоби. – Дом Оми Асахары славится безупречным воспитанием будущих жён. Будь у меня сын, я не колебался бы ни минуты… К тому же это удачный способ примирить два непримиримо враждующих клана… для пользы общего дела Шоганата! Примите мои искренние поздравления!
 – Ваше одобрение – честь для нас! – улыбнулся Шоган. – Как говорится, от мудреца прими и обличение с радостью, и благо тебе будет!
   Ошоби сделал вид, что не заметил никаких христианских нот в комплименте Шогана, и ответил не менее изысканно:
  – Ваша мудрость не нуждается в моих скромных советах, как солнечному сиянию не требуется подсветка фонаря. Рассудительность Шоганов Токугава всегда была залогом успешного и мудрого правления…
   … На широкой лестнице парадного входа Нази на несколько секунд остановилась. Кленовый лист выскользнул из её пальцев и долго парил в сильной волне солнечного ветра. «Нази?» – обернулся к ней Ошоби, серьёзно и внимательно глядя в её побледневшее лицо. «Нет, отец, всё в порядке. Всё хорошо!..»
     Но уже на другой день девушка поняла, что хорошего было мало. Она никогда не могла и представить себе, что эта боль – такая страшная! Она старалась углубиться в себя, не смотреть по сторонам; сознание воспринимало происходящее какими-то пластами… Празднично разукрашенный сад, где происходила церемония… переносной алтарь… столики с жертвоприношениями…-пышные белые облачения синтоистских священников – каннуси… речевой ритуал норито с традиционными каждениями и кроплениями… разноцветная толпа приглашённых гостей… Потом она увидела жениха и невесту… как-то обморочно ослабела, но почему-то не могла оторвать глаз… Невеста, в бело-розовом кимоно с огромным алым бантом на оби, с высоко поднятыми волосами, маленькая – едва до плеча жениху, изящная и хрупкая, как шахматная фигурка, очень миловидная, совсем юная… Когда каннуси поднял их с татами для ритуального поклонения божествам семейного очага, девушка запуталась в складках своих пышных кимоно, и Матэ протянул ей руку и сжал тонкую девичью кисть… Всё поплыло перед глазами Нази… как хорошо помнила она это горячее крепкое пожатие!.. Нази опустила лицо и схватила за руку отца, чувствуя, что  теряет сознание…
 – Нази! Молись Божьей Матери! Мы сейчас уйдём! – прошептал ей одним дыханием Ошоби. – Соберись с силами!
 – Да… я… сейчас…
   …Толпа народа вокруг расступилась, и с пением участники и свидетели церемонии потекли в другой конец парка, где были расставлены богатые обеденные столы. Ошоби отвёл дочь чуть в сторону, под кроны деревьев… протёр ладонями её мокрые щёки, пошарил за рукавом, ища платок… Она достала свой и быстро вытерлась; пытаясь улыбнуться, вопросительно глянула на отца. «Плохо, – серьёзно сказал он. – Высморкайся… и немного пройдёмся по парку… Ничего страшного, девушка ещё слаба после болезни, большие нагрузки вредны ей, – невозмутимо ответил Ошоби на вопрос подошедшего самурая из охраны Шогана. – Я не вижу здесь скамеек… А, благодарю вас!»
   Они отошли вглубь парка, минуя пирамидки из декоративных камней, живые икебаны из кустарников и подушек мха. Просеянный чистый песок дорожек успокаивающе похрустывал под ногами.
 – Вот теперь получше… – тихо сказал Ошоби. – Прости меня, дочка!
 – Я знала… куда еду… – так же тихо ответила Нази. – Догадывалась, что за приглашение от Шогана…  Это вы простите меня, отец! Я сама не ожидала, что так подведу вас!
 – Всё позади! – твёрдо сказал Ошоби. – Как только ты сможешь управлять своим лицом… – внезапно он замолчал на полуфразе. Потому что невесть откуда на их пути вырос Матэ Токемада! Через мгновение он был уже рядом.
 – Нет! Прошу вас – не уходите! Сегодня вечером в Осаку пойдёт галера, Шоган отправляет меня с посланием к императору, со мной будет двадцать самураев; я думаю, это будет самый быстрый, удобный и надёжный для вас способ вернуться домой, – он говорил спешно и как-то едва уловимо нервничая, щурясь, точно от бьющего в глаза ветра. – Прошу вас, окажите мне эту честь, не отказывайтесь! Вернитесь к застолью и хорошенько подкрепитесь,  – блюда и вина самые изысканные, от запасов и щедрот Шогана… Останьтесь!.. После обеда я сразу увезу жену в поместье и вернусь в Эдо; вы отдохнёте несколько часов, я сам найду вас в гостинице…
   Отец и дочь, застыв, смотрели на него.
 – Ну почему вы молчите?! Чем я вас обидел?!
   Нази быстро сжала руку отца. Ошоби понял её и спокойно ответил:
 – Благодарю вас, вы очень любезны!.. Как интересно спланирован этот парк!.. Хатоки, не правда ли?.. Вы просто удивили нас, Матэцура-сан. Мы вовсе не собирались оскорбить вас невежливым уходом. Странно, что вы так подумали о наших манерах…
  Матэ засмеялся, тихо и нервно, шагнул назад с быстрым красивым поклоном, рассмеялся снова и скоро исчез за деревьями.
   Ошоби посмотрел на дочь.
 – Раскусил нас! – с непередаваемой интонацией произнёс старик. И посерьёзнел:
 – Нази, японские свадьбы – дело тонкое. После третьего бокала начинаются самые непринуждённые и откровенные пожелания молодожёнам… очень цветастые и образные, но… не для целомудренных ушей… И, чем больше гости пьют… Твое решение очень благородно, но меня куда больше заботишь ты, чем этот облагодетельствованный твоим милосердием парень. Ты уверена, что больше никаких обмороков?
 – Отец! – она подняла на него тёмные от боли глаза. – Да вы видите, что с ним творится?!
 – Вижу. Для японца мальчишка слишком эмоционален... Говорят, тесть его не очень-то жалует!
 – И только поэтому?..
 – Зато его жалует Шоган! Успокойся, Нази, он отобьётся… и остепенится… Значит, идём?.. Не пожалеешь?..
Она крепко взяла отца за руку.
   … Когда после первого застолья гости начали подниматься для променада по парку и заиграла приятная музыка, Матэ снова вырос рядом с ними.
 – Через час я уезжаю. Я или кто-то из моих людей найдём вас в час Быка… Не исчезайте! – он снова засмеялся. – Когда я буду ещё иметь радость видеть вас! Подарите мне это счастье – быть с вами ещё хоть несколько часов!
 – Речист! – с весёлой укоризной произнёс подошедший незаметно сзади Шоган. – Так бы ты разливался за свадебным столом, негодник!.. Этоми-сан, Назико-сан… прекрасная и печальная, как ранняя осень!.. прошу вас выпить с нами за здоровье молодожёнов!.. Матэ, тебя не будет в Эдо два месяца; твои проблемы, но чтобы к вашему возвращению Мидори уже вынашивала ребёнка! Хочешь – летай домой голубем, но я отправляю тебя только с таким условием! Тебе понятно?
 – Я сделаю всё, что от меня зависит, господин, – натянуто и побледнев ответил самурай.
Шоган усмехнулся: «Вот-вот!» и отошёл в окружении  смеющейся свиты.
 – Сочувствую, – понимающе произнёс Ошоби. Матэ взметнул на него бешеный взгляд, круто развернулся и ушёл.
 – Отец… я хочу уйти… Теперь уже можно? – слабым голосом спросила Нази.
Ошоби задумчиво посмотрел на неё:
 – Можно... Нужно!..

                * * *

     Мирный оранжевый закат золотил воду залива. Уходил вдаль Эдо с его башнями крепости Шогана, разноцветными парусами рыбацких лодок, парящими у побережья альбатросами. Прижавшись к плечу отца, стояла у борта Нази, грустно глядя на пенящуюся под дружными ударами вёсел зеленоватую воду. Большой барабан отмерял ритм гребцам. Ветер был слабый, гигантское жёлтое полотнище паруса (оранжевый диск сиял в его центре) едва заметно дышало. Уже восходила на ясном вечернем небе чистая, словно умытая луна.
   Подошёл и встал рядом с Ошоби Матэ.
 – Ночь должна быть светлой, полнолуние… Пойдём и ночью. Если всё будет благополучно, днём окажетесь на месте.
 – Однако шкипер чем-то обеспокоен, – не поворачиваясь, заметил старик.
 – Плох тот шкипер, которого ничто не беспокоит, – засмеялся Токемада, только что весьма серьёзно и вдумчиво выслушавший целую пламенную речь опасений капитана галеры. – Он выделил вам собственную каюту в безраздельное пользование и почтительно просит прощения за её относительный комфорт. Прошу вас, отдохните!.. Назико-сан, вы сегодня весь день на ногах!..
 – Иди отдохни, Нази, – сказал Ошоби.
 – Отец, позвольте мне остаться с вами!
 – Нет, тебе нужно отдохнуть, – он проводил девушку в крохотную каюту на баке, где она сразу же с тихим стоном стекла на одну из застеленных циновками скамей, и вернулся на палубу.
 – Так что у нас со шкипером?
 – Он утверждает, что шкурой чувствует перепад давлений где-то по курсу галеры… и опасается ночного шквала. Видимо, где-то южнее прошёл ураган.
 – Опасность реальная?
 – Скальный хребет тянется и под водой. В этом районе всегда была сильная тектоника; прибрежная полоса напичкана подводными скалами и рифами. В принципе, хороший шкипер при хорошей погоде спокойно пройдёт без лоцмана…
 – У нас хороший шкипер?
 – Я с ним не плавал. Но это военная галера, капитан подчиняется лично Шогану.
 – И что он предлагает?
 – Затабанить в какую-нибудь бухту и переждать до утра.
 – А если шквал пройдёт утром?
 – Я сказал ему то же самое. Подобным ходом мы не дойдём до Осаки и через месяц. Шоган снимет мне голову и будет абсолютно прав.
 – Тогда нужно уходить на глубину.
 – Конечно, он и не надеется, что я позволю ему ползти по берегу… Но сейчас не о том речь. Вы мои гости, и я честью поручился Шогану, что довезу вас до Окото целыми и невредимыми. В этом разрезе предложение шкипера имеет смысл.
 – Вы потеряете пол суток пути – в лучшем случае.
 – Это не проблема, при попутном ветре можно наверстать.
 – А что насчёт глубины?
  Матэ засмеялся.
 – Страх перед открытым морем у японцев, наверное, в крови. Хоть и говорится в легендах, что камикадзе защищают японские берега от вражеских нашествий, но сколько рыбацких и военных кораблей сгубили эти ураганы! К  тому же, мы не ахти какие мореплаватели, – Шоганы любят, когда все подданные сидят дома!
   Ошоби внимательно посмотрел на юношу. После отплытия из Эдо точно крепкий морской ветер сдул с лица Матэ все следы свадебной нервозности, это был уже прежний – быстрый, ловкий, презирающий опасности «буси», каким Ошоби знал его всегда. Очень желающий помериться со шквалом силами… Старый воин перевёл взгляд на землю. Отроги прибрежных скал громоздились как поверженное войско великанов.
 – Вы видите здесь какие-нибудь бухты?
 – Нет, пока не вижу, – с интересом ответил Матэ. Глаза его зажглись, он весело смотрел на Этоми Ошоби.
 – Пусть уберут парус. И скажите гребцам – пусть привяжутся к скамьям…
   Матэ улыбнулся и отрицательно покачал головой. Потом сделал быстрый жест в сторону паруса пристально смотрящему на них с мостика шкиперу. Тот немедленно отдал команду… Через час Ошоби пошёл проведать в каюте дочь. И не дошёл…
  … «Бум!» «Бум!» «Бум!»… «Хай-я!» «Хай-я!» «Хай-я!»…
Мерно взлетали и плюхались в воду лопасти вёсел… Этот ритм наполнял Нази, как дым наполняет перевёрнутый над костром сосуд… Она старалась ни о чём не думать, любое воспоминание о прошедшем дне было равносильно прикосновению к ожогу… В ней не было сейчас ни мыслей, ни желаний. Она не хотела и домой, потому что не нашла бы там привычного покоя и рванулась бы душой обратно в Эдо, но тут же сбежала бы и из столицы, не перенеся агонии воспоминаний. Только теперь обнаружила девушка, что всё время до сегодняшнего дня она жила какой-то неосознанной, неопределённой, почти  сказочной надеждой на неожиданное чудо, жила во времени и пространстве, где впереди было ещё множество событий и солнечных дней, напрямую связанных с ней и Матэ… Всё это сегодня было обрублено и отброшено в небытие словно ударом отточенного самурайского меча. Нази чувствовала себя мёртвой… и всё же почему-то ещё должна была ходить, дышать, говорить и отвечать на вопросы…
   Сейчас, в одиночестве, она могла больше не притворяться живой…
  … «Бум!» «Бум!» «Бум!» «Хай-я!»…
 – … От бортов!!!
   Среди абсолютно мирного пространства галера внезапно рухнула на правый борт. С треском надломилась оголённая от паруса мачта, и все усилия людей сосредоточились на том, чтобы обрубить ванты и сбросить её за борт. Взбесившаяся в один миг стихия хлестнула со всего маху огромной пенистой волной по палубе, кроша в кучу людей, скамьи, вёсла… Шквал понёс судно к недалёкому берегу как щепку, на ревущие пеной буруны подводных камней и рифов, не столько видимые, сколько слышимые в ночной тьме.
    Первый же удар разбил нос галеры, но благодаря высокой осадке она не потеряла плавучесть. Люди навалились на вёсла, нечеловеческими усилиями пытаясь предотвратить последующий удар о скалы…
 …От внезапного толчка девушку едва не размазало по дощатой переборке каюты. Но судно выпрямилось, и она смогла ухватиться за какие-то скобы или поручни в стене и сбоку полки. Не сразу поняв, что происходит, Нази однако холодно удивилась своему абсолютному спокойствию. С грохотом вылетело выбитое штормовой волной оконце, и залп холодной воды окатил каюту. Нази слышала чудовищный треск галеры и вопли людей на палубе, но это не заставило её ни шевельнуться, ни подняться. Она закрыла глаза и машинально произнесла молитву, понимая, что скоро конец. Внезапно из глаз её брызнули слёзы: «Да, я хочу этого! Господь милостив и дарует мне облегчение от боли, от безысходности, от тоски… Мне не страшно!.. всё страшное уже позади!.. Я счастлива уже тем, что эти последние часы мы провели рядом, на маленьком пространстве корабля… и умрём вместе! Ни на одно, самое безопасное и прекрасное место на земле я не променяю этой гибнущей галеры, потому что там не будет Матэ!»
   … Стремительным маятником судно несло на скалы, разворачивая к ним беззащитным левым бортом. По команде взметнулись горизонтально вёсла левого борта, принимая на себя всю тяжесть удара, и разлетелись в щепки как тростник. Бешено ударили о воду вёсла правого борта, неимоверным усилием пытаясь протолкнуть лодку вдоль гряды рифов. Заскрипел, затрещал раздираемый ножами камней левый борт, шарахнулись от него люди, ожидая через миг неминуемого потопа через лопнувшие шпангоуты… Но ничего не произошло… Галера проскочила первый барьер камней, разворачиваясь волею волн бакштаг, оставила им в дань куски кормы и, медленно вращаясь вокруг оси,  пошла по спокойной воде по течению отлива, похожая на корабль-призрак со своей окаменевшей от пережитого ужаса, ошеломлённой от неожиданного чуда, ещё не верящей в спасение командой…
   … Ошоби откинул крышку люка и быстро спустился в каюту. Он был весь, до нитки мокрый, едва не поскользнулся на залитом водою полу, где плавали обломки реек, клочья бумаги и солома из циновок. Тяжело опустился на скамью, крепко сжал холодную руку дочери. Она не шевельнулась, глядя неподвижно в стену, возле которой лежала.
 – Нази!.. Девочка моя!.. Что с тобой?!
   Не сразу и с заметным усилием она наконец повернула к нему мертвенно бледное лицо.
 – Вы… не пострадали… отец?..
 – Нет, ничего серьёзного… – помолчал и добавил, – он – тоже… Семерых человек смыло за борт… самурайские фанатики!.. говорил же я… Одним Святым Духом выбрались!
 – Я… молилась… чтобы все спаслись… чтобы Господь не губил корабль… из-за одной грешницы…
 – Так. Пойдём-ка наверх!.. До чего ты тут только не додумаешься в одиночестве!
 – Я не могу… встать…
 – Обхвати меня за шею!.. вот так…
 – Отец… – прошептала вдруг изумлённо Нази, трогая пальцем залитую нежно-розовым маревом ступеньку.  – Что это?..
 – Солнце встаёт!.. рассвет…

                * * *

   Разгромленная, изуродованная стихией палуба была вся залита розовым светом поднимающегося огромного багрового солнца.
   Нази скорбно смотрела, как избитые, измученные тяжёлой ночью люди пытаются сделать что-либо, чтобы довести галеру до берега. Без паруса, вёсел и руля она была просто игрушкой волн и течений, каждую минуту грозящих посадить её на новые рифы. Кое-как распределили уцелевшие вёсла на оба борта. Подранок-корабль стал медленно выгребать вдоль берега…
 – Назико-сан!..
   Матэ, – весь мокрый, в порванном монцуки, с разбитой скулой, с запёкшейся кровью в уголке губ, – опустился перед ней на колени. Любовь и страдание отразило его лицо…
 – Простите меня! Какое «надёжное путешествие» я вам уготовил! Всему виной моя неисправимая самоуверенность! Мне давно уже пора понять, что я способен приносить только несчастья!
  Шкипер окликнул его с кормы. Матэ быстро оглянулся, но не ответил ему.
 – Вы не пострадали?.. Назико-сан...
 – Нет. Вас зовут, – Нази поднялась и подошла к отцу, стоящему у борта. Осторожно, чтобы тот не почувствовал, накинула на его плечи свой плащ, взяла его под руку и прижалась лицом к его плечу.
 – Окото!.. смотри, Нази!.. вон она уже видна! Скоро ты отдохнёшь на твёрдой земле…
   … Пока готовилась гостям еда и просушивалась одежда, Нази вышла из домика деревенского старосты и села на траву пригорка. Отсюда ей хорошо был виден берег, уткнувшаяся носом в мелководье галера, суетящиеся на берегу люди, разгружающие судно или носящие к нему стройматериалы. Отдельной группой полукругом стояли четверо: Ошоби, Матэ, шкипер и староста деревни. Обсуждались вопросы объёма и сроков ремонта. Внезапно Матэ резко развернулся к старосте, закричал и ударил его, повалив на песок… Нази встала и ушла обратно в дом.
   После обеда, оставив своих людей заниматься ремонтом, Матэ попросил разрешения проводить Ошоби в их усадьбу. Староста выделил устланную сеном и мягкими циновками повозку и возничего; Нази прилегла калачиком возле задумчиво сидящего отца. Сквозь калейдоскоп древесных крон мелькали пятнышки звонко-голубого неба… всё было, как совсем недавно, когда кленовый лист упал на шею её коня… и как страшно всё изменилось!..
   …Казалось, никогда больше не удастся Нази заснуть, и всё-таки она задремала под мерный скрип колёс, потому что дорога промелькнула для неё невероятно быстро.
   Пока мужчины занимались своими травмами, баней и переодеванием, Нази отправилась в единственное место, где ей хотелось быть сейчас – на мамину могилу. Это был просто тёплый холмик, густо заросший цветущим вьюнком. Чьен-Хо любила этот цветок больше других растений. Непонятным образом вьюнок сам собою вырос на её могиле и не рос больше нигде в саду.
   Опустившись на колени и поклонившись, девушка прильнула к маминой могиле, желая и не находя слов, чтобы раскрыть всю свою душу. Не было даже облегчающих слёз, только великая усталость и желание покоя, – без мыслей, чувств и боли, желание полного забытья, мирного сна души под заботливым, защищающим оком… И она не заметила сама, как крепко и глубоко уснула.
   …Молоденькая служанка, посланная на поиски пропавшей госпожи, едва разбудила её, целуя ей руки и прося прощения.
 – Передай отцу, что нет причин для беспокойства, я сейчас приду, Рато… Скажи, что я просто прогулялась по саду и навестила могилу матери. Как чувствует себя отец?
 – Ему делают сейчас массаж… потому что…
 – …морские холодные ванны не пошли на пользу его пояснице. Понятно… Ступай. Я иду.
 – Да, госпожа!
… Уже подходя к дому, Нази замедлила шаги… Если бы Матэ не заметил её, она, наверное, нашла бы другую дорогу. Насколько радовалась она прошлой ночью возможности умереть вместе с ним,  настолько не хотела сегодня ни видеть, ни слышать его. Неужели он не понимает, что детская сказочка кончилась именно потому, что они уже не дети?!
   Токемада подошёл к ней сам. Нази отвернулась. Они долго молча стояли на посыпанной белым песком садовой дорожке среди засыпающего вечернего цветника.
 – Между нами снова пропасть? – спросил Матэ.
Нази подняла к нему лицо. Он узнал этот взгляд, жёсткий и твёрдый, как над телом погибшего Нисана. И те же чувства были в этих глазах…
 – Вы бросили жену в день свадьбы… Неужели вы не понимаете, как это жестоко?
 Он вдумчиво и мрачно смотрел в её лицо.
 – Мидори – самурай! Она знает свои обязанности, в частности и то, что я ничего сентиментального ей не обязан. Ей по горло достанется сейчас хлопот по хозяйству и управлению имением; вряд ли ей придёт в голову оценивать поступки мужа, тем более что они были в полном соответствии с моим долгом по отношению к Шогану… Я уже говорил вам: японская семья базируется на особенных, чисто японских взаимоотношениях… Наш брак больше формальность, чем союз.
 – Да? Может, я ослышалась, но мне показалось, что Шоган требовал от вас по отношению к жене нечто большего, чем передачи ей функций управляющего и делопроизводителя…
   Лицо Матэ дёрнулось, он почти закричал:
 – Да, и я взял её, это пятиминутное дело;  и может, она действительно уже зачала, как Шогану и мечталось!.. Но какое мне до всего этого дело?! Я остался душою здесь, как было и раньше! Я не изменился!
 – Да, – жёстко сказала Нази. – Вы действительно не изменились! Вы остались всё таким же себялюбивым эгоистом, как и раньше!
 – Меня навязали ей так же, как и её мне! Она так же подчинилась приказу своего даймё, как и я – своего!.. Что ты хочешь от меня?! Чтобы я ещё и влюблялся по команде?!
 – Я видела её… она красива… – тихо сказала Нази. – Попытайтесь просто протереть глаза… и посмотреть на неё, как на человека, а не скотину… Ну почему вы так циничны? Не хотела бы я быть на месте вашей жены! – отвернулась Нази.
   Он обошёл её и снова встал лицом к лицу.
 – А на моём месте ты не хотела бы побывать? – как-то сорвано произнёс Матэ. – Знаешь ли ты..?
   Он замолчал… Потом усмехнулся.
 – Ну да… ведь ваша семья – специалисты по вопросам любви! У тебя есть рецепты, как в кого влюбиться?.. А можешь ты дать совет, как разлюбить?..
   Он опять умолк… горло его сжималось…
 – Что же ты молчишь? Ну посоветуй же – как?! Я испробую тотчас же! Вакадзаси у меня под рукой!.. Как бы ты поступила на моем месте?!
 – На вашем месте… – грустно, но твёрдо ответила Нази, – … я последовала бы примеру вашего отца.
 – А-а… – Матэ выпрямился до упора… и как-то странно посмотрел в её глаза. – Ты серьёзно хочешь, чтобы я стал мечтать о смерти Этоми-сана?..
 – Что?!
   Матэ замолчал, задыхаясь… и вдруг стал очень спокоен – обречёно и безнадёжно.
 – Мой отец двенадцать лет ждал, пока не умер тот, кто противился его браку… Наверное, он не всегда был благодушен к своему господину, как ты думаешь?
 – Причём здесь мой отец?!.
 – Я просил тебя у него. Он отказал мне. Наотрез.
… Нази показалось, что зазвенела ночь… как после удара на камакурской дороге. Побледнела, провела дрожащей рукой по лицу…
 – Видимо… он знал… что Шоган всё равно…
 – Шоган дал согласие! Шоган хотел, чтобы ты стала моей женой!
   Нази повернулась и тихо пошла по дорожке к дому. Она чувствовала, что вновь рушится мир и ещё более страшно его падение… Отец… Ведь он спрашивал её… и она ответила, что согласна пойти на смерть. Согласна умереть женою Матэ… Каким блаженством было бы это мученичество по сравнению с нынешней бесконечной агонией!.. Чего добился отец?! Как жить им теперь, ей и Матэ?..
   Она вошла в дом, в гостиную, освещённую оранжевым круглым фонарём на стене. Комната была пуста. Длинный стол застелен белоснежной скатертью с неизменной икебаной из осенних листьев и трав… Нази села с одной стороны стола. Матэ – напротив. Больше не о чем было говорить. Безнадёжное отчаяние кричало громче слов… Нази поняла, что не может больше видеть его почерневшее лицо. Она обогнула стол и, подойдя сзади, положила руки на его плечи.
 – Матэ!.. Ничего уже не изменишь! Нужно думать о том, что надо как-то жить дальше…
  Он развернулся так круто, что девушка невольно отпрянула назад.
 – Если твой отец отдаст тебя мне, я уговорю Шогана расторгнуть этот брак!!.
   Преступная искра пьянящей надежды на миг обожгла Нази, но она тут же, жёстко гася её, ответила с твёрдой непреклонностью:
 – Ведь ты же знаешь… если это случится, клан не примет Мидори обратно, она будет вынуждена убить себя!.. В чём виновата Мидори?!
   Матэ не успел ничего сказать. Приблизились шаги, отодвинулась дверь, и вошёл старый Ошоби. Быстро, бесстрастно оценил ситуацию и сказал:
 – Нази. Отправляйся к себе. Оставь нас с Токемадой вдвоём.
   Когда она была уже на пороге, бросил вслед:
 – Я зайду потом к тебе.
   Ошоби не спеша обошёл длинный стол и сел на место Нази. Посмотрел на самурая тяжело и жёстко. Матэ, не поднимая глаз, машинально вертел в пальцах длинную сухую травинку  из икебаны и ломал её хрупкий стебелёк. Сведённые упрямо и хмуро брови образовали на его лбу глубокую морщину.
 – Что нужно было тебе от моей дочери, самурай? Разве не было всё уже достаточно ясным?
 – Нет! – едва сдерживаясь, резко ответил Матэ. Поднял глаза, горящие непримиримым пламенем. – Вы позволили ей и мне сблизиться, допустили, что мы потянулись друг к другу и полюбили друг друга! А когда мы захотели соединить свои жизни, вы ответили мне «нет»! Безо всяких убедительных причин! Даже со стороны Шогана не было никаких препятствий!.. Быть может, я действительно сам по себе мало чего стою, но ведь я был не первым претендентом! Подумайте о девушке… каково ей?! Если уж вы твёрдо решили обречь её на безбрачие, не лучше ли было сразу отправить её в монастырь?.. Что вы делаете с нами?! Я не понимаю… вам приятна наша боль?..
   Ошоби невозмутимо выслушал его до конца. Медленно покивал.
 – Понятно. Вы полюбили друг друга. Шоган одобрил и благословил твоё сватовство… И только старый Ошоби по своему упрямому тиранству ставит вам палки в колёса и мешает счастливому браку…
   И вдруг со всего маху Этоми Ошоби врезал кулаком по столу так, что, высоко подскочив в воздух, полетела на пол икебана, а Токемада непроизвольно схватился за меч и шарахнулся в сторону.
 – Зачем был нужен Шогану этот брак?! – заревел старик, навалившись всей грудью на стол, невиданно грозный и гневный. – Смотри мне в глаза! – рявкнул он, потому что Матэ лишь на миг глянул на него, и тут же взгляд самурая скользнул куда-то косо вниз. – Ты утверждал, что будешь играть на моей стороне?! Ты говорил, что ты человек чести?! Что нужно было Шогану в этом браке?!
   Губы Матэ дёрнулись вхолостую… лицо его побелело и покрылось испариной.
 – Китай… – наконец выговорил он.
   Ошоби мгновенно расслабился и вновь стал жутко и абсолютно спокоен. Медленно откинулся на спинку стула.
 – Китай, – ровным голосом подтвердил он.
Матэ ошеломлённо смотрел на него, приоткрыв рот, лишь сейчас впервые осознав, с какой силой и мощью духа он пытался бороться!
 – Но Шоган не получит Китая! Он может разрезать нас с дочерью на кусочки, придумать какую угодно пытку, – но Китая он не получит! Наши две жизни – это лишь две песчинки в песчаном море – море людских жизней, которые унесёт война, развяжи её Япония на китайской земле!
   Немного расслабившись, Матэ криво усмехнулся.
 – Я не знаю, откуда у вас такие сведения… о пытках и прочих кошмарах!.. Разве не было благословение моего господина, напротив, знаком доверия к вам, протянутой дружелюбно и уважительно рукой? Если бы господин Шоган хотел насилия, он применил бы его и гораздо раньше, и тем более без всяких свадебных маневров!.. Он искал вашей доброй воли в ответ на свою добрую к вашей семье волю… Мне горько слышать от вас такое!
   Ошоби задумчиво посмотрел на взволнованное лицо юноши.
 – Как отреагировал Шоган на мой отказ? – внезапно спросил он.
 – Стал искать другие варианты, – не моргнув глазом ответил Матэ. – Мой господин умеет и проигрывать с достоинством!
… А Шоган был взбешён! Молодой Токемада выслушал его полное и исчерпывающее мнение о себе в тот день и был отправлен под домашний арест. Целую неделю он провалялся дома, заложив руки за голову и глядя в потолок, каждый день ожидая получения предписания о сэппуке. Через неделю Шоган вызвал его в столицу. С порога приёмной Матэ увидел ещё троих приглашённых – старого Оми Асахару, его среднего сына и наследника Кану и племянника Насинагу. Все трое встретили Матэ такими взглядами, что ему сразу стало ясно: вожди клана Асахары колеблются сейчас между массовой сэппукой и открытым мятежом против Шогана. Токемаду устроило бы и то, и другое… Судьба распорядилась иначе, выбрав третий вариант окончания переговоров…
 – Глядя на тебя, этого не скажешь, –  приподняв одну бровь, заметил Ошоби.
   Матэ побагровел… Уязвлённое самолюбие, стыд от неудавшейся лжи и не убиваемое, трижды проклятое уже Токемадой восхищение старым воином выплеснулись гневным болезненным отчаянием:
 – Я не понимаю… не знаю, что меня так тянет к вам?! Для чего я, действительно, лезу туда, где не нужен?! Что вы сделали со мной?! Я был покоен до вас, знал, для чего жить и как умирать! Я не понимаю, почему я так люблю вас! – закричал Матэ почти с рычанием в голосе. – Так люблю и так ненавижу!!.
   Этоми Ошоби  долго, задумчиво смотрел на свои сцепленные в замок руки, лежащие на столе… и вдруг негромко заговорил:
–  «Как бы ветер не ярился, - горы не склонятся перед ним.
    Как бы не свирепствовали волны, – утёсы твёрдо смотрят в небо.
    Смерть не одолеет жизни, тьма не одолеет света,
    Свет во тьме извечно светит, побеждая смерть…» – и поднял глаза на самурая:
 – Матэцура, я ведь предупреждал тебя, что ты лезешь не в свои  и очень опасные игры. Почему ты считаешь, что если у тебя бардак в голове, то и все остальные не ведают, что творят? Почему ты думаешь, что можешь принести другому счастье, если ты и в себе-то не можешь разобраться?.. Тебе, как урождённому Токемаде, свойственны все основные черты вашего клана: горячность, дерзкая смелость, прямолинейность и преданность… тем легче тобою манипулировать тому, кто тобой владеет. Я же стар и незлобив, страсти не душат мой рассудок, как ослепляют твой, и я могу властвовать над ним и использовать его по назначению, а не как орудие своих похотей и прихотей. Я давно знаю характер и повадки Шогана. Знаю и то, что унаследовал от отца ты, а что привнесло в тебя воспитание твоего повелителя. И если в ряде случаев я мог полностью довериться Сёбуро даже в том, что он не одобрил бы, тебе я практически ни в чём не могу доверять. Это не твоя вина, но ты – такой, а не иной. И мне приходится с этим считаться. Шоган умён, этого у него не отнять. Как бы ты не уверял меня, что душою ты с нами, поступки твои свидетельствуют о том, что выполняешь ты полностью волю Шогана, даже если и сам не догадываешься об этом. А воля и замыслы Шогана известны лишь Шогану, да ещё мне, потому что для него я слишком сильный противник, и он это понимает. Его любезность со мною – не знак любви. Я просто ему не по зубам. Шоган не мог «с достоинством» смотреть, как я отбил его главный козырь по имени Матэцура Токемада. Догадываюсь, что и тебе в те дни пришлось несладко…
   Ошоби встал, поднял с пола вазу. Потёр рукою поясницу, стараясь не выдать боли.
 – Верю, что по-своему ты действительно был счастлив все эти годы. Посмотри на лесного зверя: он ест, пьёт, охотится на добычу или спасается от зубов другого хищника, залечивает раны или сражается за самку и побеждает, выращивает потомство и умирает – без угрызений совести или страха смерти… Вот твоя жизнь, о которой ты сожалеешь, Токемада, не так ли?.. И ведь я говорил Нази, чтобы она не мечтала о бесплодных чудесах, но бедная моя девочка  всегда любила тебя, сын Сёбуро, и она не послушалась отца, отдала свой душевный покой, своё чистое мирное счастье и, быть может, отдаст и свою жизнь, чтобы расколдовать тебя, витязь в звериной шкуре, вернуть тебе человеческий облик… Но боюсь, она напрасно пролила свою кровь! Кроме несчастий, ты ничего ещё не внёс в этот дом!
 – Я готов искупить это, – глухо произнёс Матэ. – Я не лгал вам: я действительно готов отдать за неё жизнь! Я не пойду против своего господина, это правда. Но во всём, что касается ваших интересов и Назико-сан, вы можете полностью располагать мною!
 – А если твой господин повелит тебе убить нас?
 – Этого не может быть!
 – Я задал тебе вопрос.
 – Я уже отвечал вам на это. Я совершу сэппуку, – помолчав, серьёзно ответил Матэ. – Но думаю, что это нереально… Почему вы так смотрите на меня?
 – Потому что это именно то, что случилось бы, если бы ты женился на Нази, самурай Матэцура.
   Матэ застыл… Несколько раз он пытался что-то сказать, но ничего членораздельного из этого не выходило… Наконец Токемада коротко и как-то сорвано рассмеялся:
 –  Это ещё что за версия?!
 – В полном соответствии с существующим Указом Шогана о придании смертной казни как государственных преступников всех, исповедующих на японской земле христианскую веру.
 – Вы?!
 – Я и моя дочь – христиане, – твёрдо сказал Ошоби. – И Шогану давно это известно. Ни о каком дружелюбии с его стороны не может идти и речи. Десять лет мы живём с занесённым над головой мечом твоего повелителя.
   Несколько минут Ошоби спокойно наблюдал смену эмоций на лице самурая: ошеломления, недоверия, отвращения, надежды на ошибку, снова изумления, снова отвращения и снова надежды…
 – Хорошо, что промолчал, – наконец произнёс старик. – Ты явно вырастаешь в моих глазах от мальчика до мужа.
Потемневший лицом Матэ угрюмо глянул на него.
 – Выйдя замуж, моя дочь потеряла бы статус неприкосновенности Независимого Свидетеля… и Шоган смог бы начать шантажировать меня её жизнью и жизнью её детей, отлично понимая, что защиты нам не будет нигде в Шоганате. Китай – это было бы только начало, ведь я же не вечен… Твоя сэппука ничего не решила бы. У Шогана хватает самураев и без тебя…
 – Зачем вам всё это?! – вырвалось у Матэ.
 – Что?
 – Этот… Ерунда какая-то!! – Матэ измученно и нервно провёл рукой по лицу. – Вы же умный человек!.. Зачем вам эта несуразная религия?! это поклонение висящему на гвоздях мёртвому телу?! Я знаю, что это безумное поветрие выкосило в Японии сотни тысяч людей! Если бы Шоганы не приняли решительные меры против распространения  христианской эпидемии, мы все бы уже ходили с головами набекрень! Японией правили бы иноземцы-варвары с их пушками и ружьями, а японцы были бы рабочим скотом, падалью под их ногами!.. Я не понимаю вас! Чем дальше, тем меньше!..
 – Не понимаешь? – иронично переспросил Ошоби. – А как хочешь ты понимать то, чего совсем не знаешь? Разумно ли отвергать и ненавидеть что-либо, не исследовав предварительно, хорошо это или дурно? Ты думаешь, я не знаю, какое пугало сделали японские правители из христианской веры?! Любое доброе намерение или идею можно закидать грязью до неузнаваемости, если умело метить… Разве ты знаком с сущностью нашего учения, чтобы поносить его? Если оно окажется худо, – вот тогда и гони нас, смело берись за меч. Тогда ты будешь и справедлив, и спокоен, и душа твоя будет мирна, и совесть чиста!.. Что за детский лепет, Токемада?! Ведь ты ничего не знаешь о Христе и о нас!
 Матэ отвёл глаза…
 Минуту они молчали. Потом Токемада вздохнул и ладонью смахнул со скатерти травяное крошево.
 – Говорите!.. Это правда… я не знаю…
 – Мы чтим единого Бога, создавшего небо и землю, невидимый ангельский мир и человека, приблизив его к Себе, как лучшее Своё творение. Но человек пал, не послушавшись Бога, как своевольное дитя не слушается мудрого отца, он совершил зло, отпал от Бога в мир, где отныне стали царить порождённые его грехопадением страдания и смерть, и сам стал обречённым на страдания и смерть. Тогда в гибнущий от пороков мир Бог послал своего Божественного Сына, воплотив Его от Святой и Пречистой Девы, чтобы Он, горя немеркнущей любовью к человеку, прошёл Сам сквозь мрак и тление смертного мира, испытал на Себе всю бездну наших страданий и страшную смерть на кресте от ненавидящих Его гонителей, собственной невинной, животворящей, божественной Кровью искупил бедного человека от ненасытной пасти адской пустоты, которой вы, буддисты, поклоняетесь как богу, омыл этой Кровью грехи и раны человека, указал верующим в Него путь на Небо, в вечное Царство Света и Жизни (вместо пути в вечную смерть, мрак и уничтожение, куда опять же ведёт ваш дзен) и протянул руку помощи на этом пути тому, кто хочет её принять… Что кажется тебе здесь несуразного и отвратительного, самурай?
    Задумавшийся Матэ вздрогнул…
 – Я не много понял… из всего этого… Это похоже на легенду времён Дзимму-тэнно… Реальная жизнь страшнее…
 – Реальную жизнь делают люди, и насколько она прекрасна или страшна, зависит тоже от них. Они могут озверело требовать казни своего Бога и Спасителя. Они же могут пожертвовать жизнью ради спасения заблудшего ближнего, шагнуть под занесённый меч во имя Любви…
 – Нисан?! Он?..
 – Мы тоже сначала этого не знали. Чувствовали лишь странное родство наших душ… Мы с Нази много думали и говорили о смерти Нисана. Он жил и ушёл загадкой, но этот человек носил в своём сердце Христа несомненно…
   Ошоби поднялся и, положив на поясницу руку, прошёлся по комнате, стараясь отвлечься ходьбой от всё нарастающей мучительной боли.
 – Я всегда был сторонником крепкой централизованной власти и в этом смысле поддерживал и буду поддерживать Шоганат Токугава. Но оба мы, – и он, и я, – знаем, что как только представится хоть малейшая возможность, Шоган сразу же нанесёт удар. Думай теперь сам, что успел ты сегодня натворить с Нази. Девочка способна на очень глубокие и сильные чувства, но я не знаю другого человека, обладающего таким духовным мужеством! Если бы она не узнала о твоих чувствах, она смогла бы смириться с безнадёжным и успокоиться сравнительно быстро… Скажи мне теперь, кто из нас был более жесток по отношению к ней сегодня?
    Через минуту Матэ поднял лицо. Он был бледен и спокоен, как проигравший всё, включая жизнь, игрок. Только глаза, струящиеся чёрной влагой, ещё жили и умоляли.
 – Позвольте мне хоть изредка видеться с вами!.. Иначе… я не знаю… и мне незачем… – голос его сорвался. – Я обещаю вам… честью самурая клянусь!.. что ничем и никак больше не затрону её!.. Но не лишайте меня общения с вами!..  не лишайте меня совсем её!.. Я же… – он кусал губы, стараясь укротить нервную дрожь; алая капля сорвалась и упала на скатерть. – Я же не враг вам!..
   Ошоби остановился  за его спиной. Матэ запрокинул к нему лицо, судорожно сглатывая… Старик вздохнул, положил тяжёлую ладонь на затылок молодого самурая,  на несколько секунд прижал его голову к себе.
 – Я сейчас повидаю Нази, – грустно произнёс он. – Можешь поверить, как трудно нам теперь с ней будет… Потом мы поужинаем с тобой. Дождись меня.
   …В комнате девушки витал тонкий аромат ладана, но она не молилась, ничком лежала на кровати. Услышав шаги вошедшего отца, Нази быстро села и выжидающе глянула на него. Её лицо, вопреки ожиданию, было сухим, но болезненно замкнутым.
   Ошоби присел на край её кровати.
 – Это правда, я не всё говорил тебе, Нази. Чтобы узнать, что грязь марает, необязательно самому ступать в неё…
 – Вы поступили так, как считали нужным! – перебила его девушка. – Это ваше право! И вы вовсе не должны мне что-либо объяснять!
   Этоми Ошоби мягко погладил её длинные волосы, но девушка не потянулась к нему, как обычно, отвечая на ласку.
 – Да, это верно, – Ошоби вздохнул и убрал руку, тоже выпрямляясь. – И я вовсе не извиняюсь и не собираюсь оправдываться. Я пришёл, чтобы рассказать тебе, дочка, то, до чего дошли время и события… Ты хотела мученичества? Думаю, ты представляла это себе очень торжественно и достойно: палачи, пытки, толпа народа, юная дева-христианка… как в житиях святых?
   Нази быстро, изумлённо глянула на него, меняясь в лице…
 – Смею тебя уверить, в нашем случае события развернулись бы совсем не так. Если бы какие мучения и достались на твою долю, то это наблюдать за мучениями, которым будет подвергаться твой отец. Ты готова к этому?
 – Что вы… хотите этим сказать?..
 – Только то, что сказал. Шогана интересуют мои знания китайской обороноспособности. Первое, чем он займётся, это шантажированием твоего отца жизнью его дочери и его будущих внуков. Смею тебя уверить, для моей любви к тебе это будет  нелёгкое испытание…
 – Вы сказали «жизнью»… разве это не означает?..
 – Нет. Говоря о твоей жизни, я имел ввиду отдалённое будущее. В ближайшее время Шоган, думаю, не будет лишать тебя её.
 – Но… почему?..
 – Потому что ты нужна ему.
 – Как Свидетель?..
Ошоби с болью посмотрел на девушку… Внезапно она приоткрыла рот и вся залилась краской, прижала ладони к пунцовым щекам…
 – Господи…
 – Десять лет назад он начал эту негласную травлю именно потому, что твой отец имел дерзость, по мнению Шогана, ответить ему «нет»… Я сказал «жизнь», Нази. Мне нужно было сказать «честь». Шоган знает, что по вере христиан сэппука является смертным грехом. Подумай, какие мучения ты должна будешь пройти, чтобы «претерпеть», по заповеди Спасителя, «до конца»… Твоя душа и твоя вера никого не будут интересовать!
   Нази качнулась… и упала лицом в колени отца. Он обнял её, положил ладонь на её голову.
 – Я никогда не стал бы говорить тебе этого, моя светлая девочка, если бы наш бесценный самурай побольше думал о других и поменьше о своих капризах! Но сделанного не воротишь…
 – Матэ знает… об этом?.. – тихо спросила Нази.
 – Нет. Ему это ни к чему знать. Он любит Шогана и предан ему, как отцу. Конечно, если он наломает ещё каких-нибудь дров… Но мне кажется, после нашего с ним разговора он поумнел просто на диво!.. Дочка, я пришлю Рато с ужином к тебе в комнату. Думаю, Матэ не нужно тебя больше видеть. Ему будет о чём задуматься помимо этого…
 – Вы… сказали ему?.. – быстро поднялась девушка.
 – Да, – Ошоби тяжело встал. – Выпей сегодня на ночь снотворное. Рато заварит тебе травы, я скажу ей. Храни тебя Господь!
 
                * * *

   Нази проснулась, когда уже взошло солнце и его лучи ласково легли на её подушку. Служанка, проветрив комнату, задвинула снова раму и, обернувшись, увидела, что госпожа уже не спит.
 – Доброе утро, Назико-сан! Я принесла вам подогретую воду для умывания.
 – Спасибо, Рато. Я встаю… Где отец?
 – Этоми-сан с гостем ушли после завтрака на прогулку в сад.
 – Давно?
 – Давно, госпожа. Часа полтора назад.
Быстро одевшись, умывшись и причесавшись, Нази вышла на веранду, огляделась и присела на ступеньки. Но через минуту она встала, потому что увидела, как возвращается к дому отец. Один.
 – Доброе утро, отец!
Он молча погладил её по волосам.
 – Матэ… ушёл?
Ошоби пристально посмотрел на неё.
 – Он хочет поговорить с тобой перед уходом.
 – Я должна?..
 – Нет. Никоим образом! Только если захочешь…
 – Я должна, – тихо и твёрдо произнесла Нази.
… Сад кончился, пошёл сосновый бор, весь просвеченный солнцем, терпко пахнущий хвоей и влажной корой. Нази замедляла шаги, пересиливала себя и шла дальше, вся дрожа от утренней свежести и нервного напряжения. Всё существо её сопротивлялось, памятуя о недавней жестокой боли, но она понимала, что их прощание должно быть, что, возможно, им не увидеться больше так никогда…
    И вдруг она резко встала. За последними стволами, на краю обрыва девушка увидела наконец фигуру молодого самурая. Сердце её оборвалось, она похолодела… Так удивительно красив был он сейчас, залитый солнечным светом, с развевающимися длинными волосами, в оранжевом монцуки, – яркий, стройный, волнующий!..
   Нази быстро прянула за толстый древесный ствол, прижалась к нему спиной… «Не хочу!!. Я не могу больше!.. Отец сказал, что я ничего не должна!.. и я не хочу! Сколько же можно длиться этой пытке?! Я ничем не могу ему помочь! Я просто жалкая, слабая женщина, которая полюбила! Мне самой нужна помощь!! Я ничего не могу сделать! Мне страшно!.. Вспомни – за всей этой внешней красотой стоит отверстый зев адской бездонной Пустоты, и Матэ весь пропитан ею, её щупальцами и корнями! Мне не вытащить его, скорее я сама увязну!.. Да! Мне нужно спасаться самой! Господи, спаси и сохрани меня! Я хочу домой; я закроюсь в своей комнате и передам ему, что я не хочу его больше видеть никогда! Я имею на это полное право! Я ничем не обязана ему! Да, хватит! Домой! Домой!!.»
    Она бросилась от ствола к стволу, вся содрогаясь от ужаса, что Матэ может заметить её, а потом понеслась прочь не разбирая пути, но вдруг через несколько шагов запнулась о неприметный в траве корень и упала на мягкую подушку хвои… Ошеломлённая внезапным падением, она медленно села, обернулась… и резко зажмурилась, потому что поток солнечных лучей, бьющий меж деревьев, залил её мокрое взволнованное лицо…
«Господи!.. – потрясённо подумала Нази. – Как же я забыла о Тебе, говорящем – «без Меня вы не можете творить ничего»! Что за безумие напало на меня?! Господин мой и Бог мой, прости меня, понадеявшуюся на собственные ничтожные силы! Сотвори Сам, что угодно Тебе, вразуми и укрепи!..» Нази встала на колени лицом к восходящему светилу и стала сосредоточенно молиться…
   … Когда она вышла к обрыву, то увидела, что Матэ сидит и длинный самурайский меч почему-то лежит рядом с ним на земле. Он услышал её приход, но долго словно не решался поднять на неё глаз… потом глянул и негромко произнёс:
 – Благодарю тебя. Я вовсе не был уверен, что ты придёшь…
   Нази стало горько и стыдно… У него было очень серьёзное, печальное и осунувшееся лицо, и она поняла, что Матэ совсем не спал сегодня, как и вчера.
 – Я хочу спросить тебя… Мой отец тоже был христианином?
 – Почему ты задаёшь этот вопрос мне?
 – Я спрашивал и Этоми-сана. Он ответил… – Матэ помолчал и со странной интонацией процитировал: «Ты его сын. Спроси у него сам»…
   Нази изумлённо посмотрела на Токемаду… Потом опустила глаза и сосредоточенно задумалась.
 – Я не думаю, что он канонически принимал крещение… Сёбуро был первым самураем Шогана и должен был присутствовать на всех официальных синтоистских ритуалах и церемониях. Но христианские догматы он, конечно, знал досконально. Отец не скрывал от него ничего, а тем более такую важную и существенную сторону своей жизни. Я не помню однако, чтобы Сёбуро хоть раз высказал своё отношение к вере отца как-либо иначе, чем в виде добродушной шутки… Хорошо помню, как во время ночных тя-но-ю отец всегда особенно хорошо говорил о красоте природы и величии и щедрой любви к людям Того, Кто сотворил для человеческих очей такую красоту. Я видела в такие минуты глаза Сёбуро: он любовался отцом… Может, наедине они говорили более серьёзно, – не знаю… Хорошо запомнила только вот ещё что… В тот последний день, когда Сёбуро уезжал от нас, за несколько часов до своей гибели, они стояли с отцом на веранде, и внезапно он произнёс:
« Уйду, –
       останутся луга
                в снегу.
                Осенние стога…
                Осенние снега…»
Матэ уставился на неё, окаменев… Нази смотрела в это время на свои сложенные между колен руки  и не заметила выражения его лица.
 – Это Догэн. Чуть изменённая его «Танка Просветления»… И внезапно, через секундную паузу Сёбуро продолжил:
« А там, –
         так сладко ждут
                сады в цвету.
                Весенняя вода…
                Всегда».
Таких строк я не встречала больше нигде. Думаю, их написал сам Сёбуро резонансом на догэновскую танку. Суди сам, был ли твой отец буддистом…
Матэ долго молчал.
 – Ты … видела его?..
Нази поняла.
 – Нет… слышала, как отец рассказывал маме… Был скошенный луг, припорошённый первым снегом… копны сена… На сто метров вокруг всё было истоптано и залито кровью… Они не оставили ничего, ни тряпицы, ни обломка меча… только следы ног и конских копыт…
   Матэ медленно опустил веки и словно уснул или ушёл в медитацию.
 – Хорошо… – вдруг тихо сказал он. – Как бы я хотел сейчас уйти следом… как просто решились бы все проблемы!.. Я измучил себя… «Осенние снега…»… «Сады в цвету…» Отпусти меня!..
 – Ты обещал!
 – Да… знаю… Через неделю у меня день рождения. Если бы не это обещание, я бы с наслаждением устроил себе подарок!.. Прошу тебя, отпусти меня!
 – Ты опять думаешь только о своих капризах! Ты неисправим! – отчаянно воскликнула Нази.
   Матэ покосился на неё и тихонько засмеялся сквозь зубы.
 – Этоми-сан перевоспитает меня как миленького! Он говорил, что у вас принято терпеть всё, что только ни свалится на человека… до его «естественной» смерти. В связи с этим мне почему-то вспоминаются ослы… они так и поступают, тащат и терпят… Прости, но ваша религия делает из людей ослов! Человек тем и отличается от животного, что способен уйти вовремя и с достоинством, не причиняя никому проблем…
 – Уйти куда?! Туда, где будут проблемы у тебя?!
    Он снова засмеялся и посмотрел уже прямо в её полные слёз глаза.
 – Не буду, не буду! Я стану ослом… куплю себе седло и буду катать тебя по праздникам! Обещаю, что отныне буду только радовать тебя! – Матэ поднялся, подошёл и сел напротив. – Назико, пора мне! Сделай мне один подарок: закрой на минуту глаза…
 – Зачем?! – вспыхнула девушка.
 – Не бойся, – тихо проговорил Матэ. – Ничего такого… Закрой!
Она поколебалась… но глаза Матэ были печальны и спокойны… и она повиновалась. Через миг почувствовала, как пальцы его скользнули по её подбородку и щеке, легко тронули висок… Она встрепенулась и открыла глаза, но Матэ тут же положил на её веки ладонь. А потом Нази обмерла, почувствовав, как его дыхание коснулось её губ, но он не целовал, только погладил её губы своими, очень мягко и тепло, на миг они замерли… быстро сжали её губы в почти неощутимом, воздушном поцелуе… и девушка услышала, что Токемада встаёт… Он поклонился и пошёл прочь.
… Она осталась сидеть, обессилено и вся дрожа; слёзы заливали её лицо… «Хошипу, позови его по имени!.. Великие неприятности ждут тебя, если ты позовёшь его по имени! Обреки эту любовь на сон… Слёзы твои прольются дождём, тебе не сдержать их! Ароро, уплывай, уплывай по осенней реке!..»


                * * *
    
     Северный остров Эзо, отделённый от Хонсю проливом с мощным холодным течением, был извечным камнем преткновения для японских правителей. Официально Эзо подчинялся Шоганату. Но из-за рельефных и климатических сложностей, игравших на руку местным воинственным кланам, правительственные приказы шли туда месяцами, а выполнялись спустя рукава, чаще же – искажались или вообще саботировались. Шоганы Токугава, всегда неравнодушные к Китаю, – не только как к гигантской рисовой житнице, но и как к совершенной системе управления государством с сильной централизованной властью и мощным, абсолютно преданным и надёжным аппаратом чиновников, – стремились вовлечь в подобную, но уже японскую систему и собственный север. А для этого необходимо было сильно прижать могущественных северных царьков, выбить реальную власть из их рук и передать её ставленникам Шоганата. События сложились так, что решить эту наболевшую проблему можно было только силой оружия.
… Нази не удивлялась тому, что последние месяцы Шоган часто приглашал старого Ошоби в свою ставку. Шоганат готовился к войне. Совещания шли за совещанием, проводились учебные бои и маневры в горных заснеженных районах Хонсю, дорабатывались детали основных стратегических планов. В учениях широко применялось огнестрельное оружие, – пушки и мушкеты, – весьма эффективное для войны в труднодоступной местности. Самурайские кланы центрального острова отнеслись к планам Шогана с большим воодушевлением, упиваясь мечтами о грядущих сражениях.
     Иногда Ошоби брал с собой в столицу и дочь. В таких поездках они останавливались неизменно в гостинице, потому что отец не желал знакомить девушку с нравами и обычаями развращённой дворцовой жизни. Меньше всего рвалась во дворец Шогана и Нази. Целыми днями бродила она по городу, бедняцким кварталам и побережью, знакомилась с незамысловатой трудовой жизнью рыбаков и торговцев, их бесхитростным бытом и дружелюбно-непосредственными нравами. Нашла Нази и старого сказочника Ёси, мудрого, как змий, и простого, как голубь, с детской беззлобной душой, которой обладают только младенцы или древние старцы. Помогли ей в этих поисках всё те же ребятишки, сразу узнавшие девушку и уже сложившие в её честь сказку о добром старике и чудесной волшебнице-«ками», спасшей его от гибели…
    Нази нравилось просто дышать воздухом этого города, по которому ходил и Матэ… Время сгладило острые углы, неизменная печаль её стала светлой и лёгкой, как прозрачный осенний воздух побережья, с ней уже можно было жить, дышать и улыбаться.
Дважды за это время счёл возможным старый Ошоби ответить положительно на приглашения Токемады посетить его поместье. Матэ встречал их, счастливый и  не скрывающий этого, как мальчишка. Нази ни разу не видела в эти приезды Мидори, – то ли он  отсылал её куда-то, то ли запрещал выходить к гостям. Она радовалась, что Матэ напоминал прежнего – беззаботного и жизнерадостного, остроумного и утончённо-обходительного, по-детски милого и обаятельного гостя усадьбы Ошоби. Он тоже, как и все буси, горел ожиданием военных действий. С какой-то щенячьей преданностью и теплотой смотрел самурай на старого воина, как на своего возлюбленного боевого наставника, точно ожидая, что ему удастся воевать под знамёнами этого даймё. Возобновились горячие дискуссии на военно-исторические темы, всё так же уходящие финалом в глубокую ночь. Во второй их приезд Матэ устроил соколиную охоту, заодно показывая богатейшие земельные угодья и леса Восьми Провинций Кванто. Стояла тёплая зима, лишь на горных перевалах лежал снег; северные муссоны приносили обилие влаги, воздух лесов вкусно пах мокрой и терпкой сосновой хвоей и преющим листом, хрустящими сучьями под копытами коней… Нази знала, что им обоим надолго хватит вспоминать мельчайшие детали этих встреч. Матэ был безупречно корректен и выдержан, и Нази была глубоко благодарна ему за это. И всё же по одному ритму его дыхания, по блеску полуопущенных глаз, по быстрым движениям рук, по тысячам подобных мелочей девушка чувствовала, что он так же упивается воздухом, которым она дышит, и пьянеет от этого счастья…
    В конце зимы очередной приступ болезни прихватил Ошоби в столице. Получив известие об этом, Нази немедленно устремилась в Эдо. Отец уже садился, хоть и с трудом, и немного ходил, – вовремя и под рукой оказался опытный массажист. Чтобы не тратить даром время, Ошоби лёжа просматривал какие-то бумаги, письма и схемы, недовольно хмурясь.
 – Нази, Токемада обещал мне подготовить кое-какие материалы из своей библиотеки,  а я не могу до них пока дотянуться, – его нет в Эдо, Шоган дал ему неделю отпуска. Сможешь ты съездить за ними и привезти сюда?
 Она удивлённо подняла брови.
 – Благословите, отец…
 – Тогда с Богом, езжай! К вечеру постарайся вернуться, никуда больше не заворачивай. Я жду тебя!

                * * *

… Ожидая, пока о ней доложат, Нази задержалась на пороге комнаты и стала рассматривать на токонома икебану с белоснежной живой лилией в центре печального зимнего сухостоя. Третий раз видела она эту икебану, дивясь, как неукоснительно выдерживается замысел лилий. Она не спрашивала об этом Матэ, чувствуя связь композиции с сокровенной и вечно живой болью души хозяина, интуитивно избегая прикосновения к ней… Вздрогнула, почувствовав, что уже не одна в комнате, обернулась и увидела стоящего у косяка противоположной двери Токемаду. Вид его был странен, он словно не узнавал её… В коротком кимоно, с неизменным вакадзаси за поясом, волосы собраны сзади в пучок, одна рука точно греется за пазухой, а другая опирается высоко о косяк, – «самурай у себя дома»… но явно не в себе…
 – Матэцура-сан, – поклонилась Нази. – Прошу простить мой визит без предупреждения! Отец послал меня к вам… – она замолчала на полуслове, потому что Матэ вдруг быстро подошёл и жадно, бледнея, уставился в её лицо, а потом крепко обеими руками стиснул её предплечья.
 – Ты?.. Это правда ты?!. Назико… – одним дыханием произнёс он, и через миг, – она не успела ни отшатнуться, ни вскрикнуть, – его губы с безумной страстью закрыли поцелуем её рот… Нази не могла даже шелохнуться в жёсткой ловушке его сильных рук и  почувствовала, как неизведанная доселе сладкая горячая волна захлёстывает её с головой… На несколько минут мир вокруг  бесследно растворился для них. Потом его обжигающее дыхание скользнуло по её щеке, уху, он уткнулся лицом в её волосы и прижал её к себе так сильно, что девушка ощутила сразу всё его тело и горячую дрожь этого тела… очнувшись, стала изо всех сил вырываться и, откинув назад голову, увидала, что он плачет…
 – С каким ликованием я отдал бы жизнь за один только час с тобой!.. – срывающимся голосом  прошептал Матэ.
 – Отпусти меня!.. я... на нас смотрят!..
 – Кто?!. Кому-то нечего делать?! – вдруг зарычал Токемада, вскидывая взгляд в дверной проём… Нази рванулась и отлетела к двери, больно ударившись спиной о косяк… ноги её подкашивались, она вся дрожала и, задыхаясь, с трудом и горечью выдохнула:
 – Я буду теперь бояться тебя!!
 – Не нужно, – негромко ответил,  приходя в себя, Матэ: уже прежний, с тихим светом боли и нежности в глазах. – Подобное больше никогда не повторится!.. Просто ты не знала… Назико… ты говорила что-то об отце…
 – Да… он просил бумаги…
 – Я приготовлю сейчас всё, я понял, о чём речь, – так же тихо и ласково проговорил он, поклонился и быстро пошёл по коридору. Внезапно резко окликнул кого-то… Нази вздрогнула и увидела вышедшую из своей комнаты Мидори, которая поклонилась и спокойно выслушала, что, не останавливаясь, жёстким тоном приказал ей Матэ. Поклонилась снова.
… С сильно бьющимся сердцем смотрела Нази на приближающуюся к ней молодую хозяйку дома. Маленькая, тонкая, в узком кимоно зелёного цвета с жёлтыми узорами и жёлтым поясом с кисточками, с высоко уложенными и закреплёнными деревянными шпильками волосами, Мидори шла короткими, скромно-грациозными шажками, постукивая высокими деревянными сандалиями. У неё было нежное, совсем детское лицо, спокойное, с невозмутимо-ровным взглядом и по-детски розовыми нежными губками. За несколько шагов до гостьи она остановилась и низко поклонилась.
 – Вы оказали нам большую честь, Назико-сан, посетив этот дом, – мелодично произнесла Мидори. – Мой господин распорядился о бане и обеде, и я прошу вас доставить мне удовольствие занять вас на некоторое время, пока всё будет готово. Я действительно очень рада видеть вас, давно мечтая о чести, которую оказала бы мне беседа с вами… Позвольте мне показать вам зимний сад!
   Нази поклонилась, с изумлением глядя на хозяйку дома, изъявляющую свою радость гостье, которую только что откровенно целовал её муж… Она видела, что Мидори не лукавила и слова её не были этикетными шаблонами. Она вся была олицетворением спокойной приветливости; провела гостью по парку, ровным и внятным, неторопливым тоном показывая самые интересные природные композиции; затем с той же тихой невозмутимостью начала рассказывать о Матэ. О том, что в первое время его поведение отличалось «некоторой неровностью», и она очень переживала, что не сразу научилась ориентироваться и находить правильный подход, чтобы угождать мужу. Постепенно она выяснила его вкусы в еде, одежде, быту, все эти очень важные для хорошей жены самурая «мелочи», без знания которых ей не удастся создать ему желанный домашний комфорт. Удачным подбором растительных компонентов для чая и ванн (последовал перечень названий, половина которых была Нази неизвестна) ей удалось незаметно снимать его стрессы, повысить аппетит, улучшить сон и дневное самочувствие. Некоторое время Матэцура-сан полностью занимал свой домашний досуг чтением книг по военному делу и военной истории, а также по различным направлениям  и школам дзен-буддизма и даосизма, и это очень беспокоило её, так как на данный период он снова резко потерял аппетит, очень мало спал и почти не замечал людей вокруг себя. Конечно, это его право – право мужчины – распоряжаться собой по своему усмотрению, но господин Шоган был ею очень недоволен и абсолютно справедливо… К счастью, Матэцура-сан скоро совершенно забросил все эти религиозно-философские чтения, оставив только пособия по иайдо и «Хагакурэ Бусидо» с древними хрониками «Кондзяку-моногатари». Результатом этого стала надпись из хроник, которую он перевёл на стену своей комнаты (Назико-сан, если захочет, сможет полюбоваться на эти иероглифы): «Служа тебе, мой господин, готов я расстаться с жизнью; легче пуха она для меня. Доведись мне смерть ожидать с глазу на глаз с мятежниками, не повернусь я спиной к врагу, лишь бы жизнь свою сохранить». Перед этой стеной он проводит многочасовые тренировки по иайдо, на что переключил всё своё внимание и, слава Будде, вернул свой интерес к нормальному питанию и режиму дня. Чтобы в свободное от несения службы время он не тяготился домашней обстановкой, – а это часто с ним случается, – она приобрела ему хорошего сокола и, зная, что Матэцура-сан любит добиваться результатов собственными усилиями, ещё одного необученного птенца-соколиху. Он очень обрадовался птицам и азартно увлёкся охотой, что тоже весьма способствовало улучшению его настроения и самочувствия. Ещё она выяснила, что Матэ неравнодушен к музыке, но если к игре на бива и сямисэне он относится спокойно, то музицирование на флейте может вызвать у него совершенно непредсказуемую реакцию, – иногда он откровенно наслаждается музыкой, а иногда может сорваться с места и на полдня уйти из дома, тогда она дожидается его с плетью в руках на случай, если он захочет наказать её за испорченный вечер… Сознавая таким образом свою музыкальную посредственность, она дерзает обратиться к госпоже Назико с просьбой об уроках игры на флейте, может быть, тогда ей удастся меньше огорчать Матэцура-сана своей неловкостью… Другая проблема, которую она к своему стыду не смогла успешно разрешить сразу, это наладить своему господину полноценную и регулярную половую жизнь, что могло нанести ущерб здоровью молодого мужчины. Лучшие куртизанки и наложницы, которых она нанимала и чьи услуги для него оплачивала, не приносили ожидаемого результата, он «пил изысканнейший нектар как воду», и ни одна из них не увлекла его, можно сказать, нисколько. Слава Будде, она скоро догадалась, какую ошибку делает, пытаясь очаровать его женской красотой и искусством любви: если у мужчины уже сложился определённый образ, эталон желанной женщины, все остальные могут вызвать прямо противоположную желанию реакцию! Она благодарна Матэцура-сану за его снисхождение к её глупости; другой самурай мог бы поучить жену и плёткой!.. Она попыталась проверить свою догадку и использовать эффект ночной темноты, и, к счастью, именно это оказалось удачным решением проблемы. Матэцура-сан, если они проводят ночи вместе, называет её исключительно именем госпожи Назико, и если ей удастся сохранить иллюзию, всё проходит вполне удачно. Он произносит имя Назико-сан и во сне, она одна царит в его мыслях…
    Нази ошеломлённо слушала подобный отчёт с бесподобными подробностями, совершенно не представляя, как должна отреагировать…Мидори вела себя совершенно естественно; таким же стилем Рато докладывала Нази о выполнении возложенных на неё обязанностей… Но… почему?!.
 – Мидори-сан, – тихо сказала наконец Нази. – Вы, жена Матэцура-сана, рассказываете всё это мне… а я – кто?.. Я же ему никто! И вы ничего, ни коим образом не должны мне!..
 – Мой долг, как жены самурая, заботиться о его самочувствии, настроении, здоровье и удовольствиях. Я вижу, что самочувствие Матэцура-сана напрямую зависит от вашего самочувствия и настроения, поэтому мой долг распространяется и на вас. Вы любите его и также заинтересованы в его благополучии, поэтому я смею надеяться  на вашу помощь и неоценимые для меня советы. В частности, есть поступки Матэцура-сана, которые я не могу понять. Из прошлой поездки в Осаку он привёз ослика, купив его у мельника бывшей португальской фактории. Я не раз обдумывала, каким образом можно было бы задействовать его в хозяйстве… но… Матэцура-сан собственноручно чистит и кормит его… и… я не знаю, что меня ждёт, если я неправильно угадаю его намерения… Матэцура-сан так редко объясняет мне что-либо… Может, его интересуют экзотические животные вообще?.. Я знаю, например, где можно достать маленького котёнка пантеры. Его не заинтересует пантера?
 – Я думаю, Мидори-сан, – хмурясь, ответила Нази, – что скоро начнутся военные действия и Матэцура-сан перестанет дурачиться и дурачить вас, будет с аппетитом питаться сухарями и крепко спать на голой земле. Заодно успеет и соскучиться по жене…
   Нази вспомнила рассказы о том, что японская женщина, если она не имеет возможности соединиться с любимым, иногда в качестве подарка любви покупает ему услуги самой лучшей куртизанки. Такой дар означает: «В эту ночь с тобой я!» Добровольно исполняющая роль подобной куртизанки Мидори удивляла и интересовала её всё больше и больше. Нази знала также, что ревность нетипична для японок, все они считают себя в некотором роде сёстрами в деле служения мужчинам… И всё же!.. всему есть определённый предел!.. Нази вспомнила, как жёстко разговаривал с женой Матэ…
 – Мидори-сан… скажите… любите ли его вы?..
  Ответом ей был ясный спокойный взгляд.
 – Японскую женщину не спрашивают об этом, выдавая замуж. Любовные чувства очень обременили бы её существование… Тем более, что даймё имеет право расторгать браки и передавать женщину из рук в руки другим мужчинам, женой или наложницей, молодому или старому, красивому или безобразному… А долг женщины остаётся прежним, – быть преданной и заботливой, идеальной женой вне зависимости от того, приятен ей новый муж или нет… Любовь и счастье редко сопутствуют друг другу, это опасные попутчики…
«Да, – горько подумала Нази, – а ведь именно Мидори  – та женщина, в которой нуждается капризный и избалованный самурай Токемада! Она угадывает его причуды и желания, терпеливо сносит его жестокость и пренебрежение, старается смягчить его дурное настроение и заботится о нём, как нежная мать о ребёнке. С ней он – истинный, такой, какой есть, без маски и грима. И именно поэтому – она, а не я, – есть и будет его женой, настоящей и незаменимой!..»
 – Госпожа Назико, у меня есть просьба к вам. Скажите, какое имя хотели бы вы дать ребёнку Матэцура-сана? Я предложила бы ему это имя, как желаемое вами, и знаю, что это порадовало бы его…
Нази вздрогнула от неожиданности.
 – Вы?..
 – Да, я вынашиваю его ребёнка… но я отдаю себе отчёт в том, что это плод его любви к вам, Назико-сан, и знаю, что Матэцура-сан относится к этому аналогично.
 – Мидори-сан, – твёрдо и с болью ответила Нази. – Как бы к чему не относился Матэцура-сан, я уверяю вас, что не имею и не хочу иметь никаких прав на вашего ребёнка! Как бы вы  не назвали его, – если это вам так важно, – вы всегда можете сообщить вашему мужу, что я это имя одобрила.
   Мидори склонилась в низком поклоне и вдруг, поднеся к губам руку гостьи, почтительно поцеловала её. Испытывающая аналогичное желание Нази тут же с любовью вернула ей поцелуй.
 – Благодарю вас за него, – тихо сказала она. – Храни вас Небо, вас и вашего малыша! Берегите себя… ради него… и ради меня!..
   Она не удержалась и обняла маленькую японочку, почувствовала её руки, обнимающие в ответ…
… В этот день она приняла решение.

                * * *

    Через неделю после этого чудовищное тэнсонское землетрясение прошло «огнём и мечом» – страшными пожарами и разрушениями – через сердцевину острова Хонсю. Последствия были колоссальные, – десятки тысяч людей погибли, получили увечья, тяжёлый ущерб был нанесён хозяйственной системе, в руинах лежали города и селения. Такого крупного стихийного бедствия не было уже двадцать лет. Пострадала и усадьба Ошоби. Её постройки были сооружены не по японским, а по китайским традициям, – из лёгких плах и досок, а не из промасленной бумаги, натянутой на каркас, что уменьшало аварийность домиков при землетрясениях, зато способствовало лютым и мгновенным пожарам от жаровен с открытым огнём, традиционных для Японии.
    Этоми Ошоби был в это время в Эдо. Бедствие началось ранним утром, когда в усадьбе все ещё спали. К счастью, в эту ночь там оставался старик Фукуи с двумя сыновьями, молодой Судзики и вытащил из-под завала тело девушки. К вечеру старый Ошоби, оповещённый срочно голубиной почтой, загнав коня, прискакал домой. Нази была жива, но отделалась весьма серьёзно: сотрясение мозга и двойной перелом ног. На несколько месяцев она оказалась полностью прикованной к постели, но очень спокойно и терпеливо переносила это случившееся с ней несчастье, лишь попросив отца, чтобы Матэ не узнал о её состоянии. Ошоби пообещал. Он больше не отлучался из поместья, тем более, что катастрофа на Хонсю сорвала Шоганату все наступательные планы, намеченные на весну. Этоми Ошоби, казалось, потерял к ним всякий интерес, переключив всё своё внимание на здоровье дочери и хозяйственные вопросы поместья. Нази просила его читать ей Евангелие, и это очень сблизило отца и дочь; прежним добрым и тихим миром наполнился их дом. Интуитивно оба старались избегать разговоров о Токемаде, предоставив его Божьему промыслу. Нази, поразив отца, очень смиренно и даже светло отозвалась о своей травме в том духе, что её ноги «слишком резвы на хождение куда не надо» и что нынешний «отдых», как дар Божий, пришёлся весьма кстати. Ошоби сделал из этих её слов правильные выводы и окружил дочь самым тёплым вниманием и любовью. Оба почувствовали, как не хватало им этой доверительной, трогательной душевной и духовной близости.
    Весна в этом году была ранняя и бурная. Снова пышно зацвёл фруктовый сад, роняя нежную пену лепестков в стремительный полноводный поток. Нази часто выходила на прогретую солнцем веранду, садилась на тёплые ступени и долго, задумчиво и ласково смотрела на оживающую под ветром красоту цветущей сакуры, на далёкие горные вершины, ещё сверкающие снежными пятнами перевалов, на холодные, чистые и резвые струи питаемого этими снегами потока.
   Ошоби заметил, как сильно изменилась за последние месяцы его дочь. Она очень похудела, – синие жилки отчётливо виднелись на её тонких, спокойно и тихо лежащих на коленях руках; лицо стало вдумчивым и странно светлым, с печатью той особой умиротворённости и духовной наполненности, которую  дают только глубокие и сильные страдания. Вокруг Нази часто вились стайки ласковых и озорных деревенских ребятишек, прибегавших в усадьбу из соседних поселений, они облепливали её колени и ступеньки веранды, как воробьи, жадно и весело заглядывая в лицо. Она придумывала для них сказки, дышащие светлым христианским духом, умывала чумазых мальчишек и заплетала волосы девочкам, угощала их собственноручно приготовленными для этих гостей лакомствами, учила их поделкам из тростника, соломки и глины, ставила с ними забавные сценки импровизированного театра. Иногда к ним присоединялся и старый Ошоби, и тогда вся компания, усевшись в кружок, начинала выписывать на земле палочками и нараспев произносить иероглифы или, открыв рот, заворожено слушала его рассказы о дальних странах и других народах, о природе и чудных животных, обитающих на континенте, о страшных морских бурях и мужестве моряков.
     В День Любования вновь наполнился поток яркими лодочками-фонариками, и Нази, тихо наигрывая на флейте, смотрела на сосредоточенно-наивные детские физиономии и думала: «Пусть исполнятся все ваши добрые желания! Уплывайте, кораблики, к счастью!..»
… Нази читала, не вставая с постели, когда послышался во дворе стук копыт и отец вышел к гостям. После переговоров и устройства гостей на отдых, старый Ошоби зашёл к дочери с бумагой в руке.
 – Шоган соскучился? – поинтересовалась она, зная, что уже несколько раз отец отказывался посетить столицу, ссылаясь на состояние здоровья.
 – Да, бумаги от него… приближается запланированное время военных действий, – Ошоби присел на край её постели. – Нази!.. письмо от Матэ… Мидори умерла во время родов. Мальчик, очень крупный ребёнок… Она не смогла разродиться и совершила сэппуку, чтобы могли вскрыть чрево и спасти дитя… Матэ пишет, что, как только найдёт хорошую кормилицу, приедет к нам… что молился «вашему Богу», чтобы она родила… – он вздохнул и сложил письмо.
    Побледневшая, смотрела на отца Нази…
    Мидори… вновь вспомнилось милое и спокойное юное личико, ясные невозмутимые глаза… жёсткое рычание в её адрес Токемады… Болью защемило сердце, прибавив ещё один рубец…
… Токемада приехал через несколько дней. Как только он соскочил с коня, взмыленное животное застонало и рухнуло наземь. Матэ выглядел не лучше… Обычно всегда так  озабоченный своим внешним видом, сейчас он словно совершенно не замечал, что одежда его, потная и запылённая, местами даже забрызгана дорожной грязью. Хозяин дома и гость раскланялись и обнялись; опустив глаза, Матэ молча выслушал слова соболезнования и поздравления с рождением сына, кивнул… и вдруг сел прямо на ступеньки веранды, просто стёк на них… тихо, нервно засмеялся кинувшейся к нему встревожено Нази: «Я лишь на миг… Они (кивок в сторону слуг) могут сидеть здесь каждый день… а я столько мечтал лишь об одном мгновении…». Посерьёзнел, с усилием поднялся и извинился…
 …Мерно покачивалась гигантская сосна на пригорке, вновь, как год назад, сладко пахли и пели цикадным стрекотом душистые травы. Токемада лежал головой на коленях девушки, в его глазах, умиротворённых и точно устремлённых в голубой покой вечности, плыли облака. Нази тихо гладила его волосы, попыталась разгладить и морщинку на лбу, но поняла, что это уже не удастся, – то не был просто след усталости, а более светлая полоска на фоне более тёмного загара, морщинка-ветеран.
 – Ты изменился…
 – Возможно… Радость не баловала меня последние полгода.
 – Нет, напротив. Ты стал гораздо лучше.
Он медленно и удивлённо перевёл на неё глаза… Помолчал и вдруг спросил:
 – Скажи мне… мы будем хоть там вместе, если это не суждено нам здесь?
Тревожная дрожь пробежала по телу Нази, она попыталась скрыть её улыбкой:
 – Ты опять за старое?
 – Нет… Но последнее время я почему-то часто думаю об этом… Меня никогда не страшила смерть. Но я очень боюсь потерять тебя и там… навсегда!.. этого я не перенесу! Где мы будем с тобою там? Ваш Бог – Бог Любви, а мы любим друг друга... Мы будем вместе?
   Нази молча, с болью, которую была не в силах скрыть, смотрела в устремлённые на неё глаза… Она не могла лгать им.
 – Что подразумеваешь ты под «там», Матэ? Царство Вечной Жизни и Радости, которое даёт Христос любящим Его и желающим быть с Ним, Который и есть Вечная Жизнь? или бездонную Пустоту уничтожения всякой жизни, распада личности, её надежд, высоких устремлений, добрых привязанностей и любви к кому-либо?.. Ваша нирвана… если мы попадём туда… мы не только не будем «вместе»… нас не будет вообще. Разве не это – цель буддизма, его высшая цель: самоуничтожение навсегда? Или ты веришь, что мы можем воплотиться мужем и женой в следующей жизни? А ну как ты уже достиг «совершенства» и это твоя последняя «реинкарнация»? А я воплощусь снова и стану женой твоего злейшего врага?
   Она тихонько рассмеялась, увидев, как изменилось его лицо… вздохнула и поудобнее устроила на коленях его голову.
 – Человек сам делает свой выбор, где ему быть и с кем… здесь и там… Где будет Господин, там и слуга Его. А кто любит Его, тот и соблюдет заповеди Его. Светлые Христовы заповеди… они освещают человека и путь его в мире и за пределами этого мира. Светит такой человек Христовым светом всем, кто выходит «на огонёк» его любви… и даже смерть не властна над этим внемирным, надмирным светом… Такой светильник послал Господь и мне, и тебе в своё время… Я не знаю, кем был и откуда Нисан… может, это и к лучшему… Иногда мне кажется, что он не был человеком… так мало было в нём земного…
 – Он был из династии Мин, – вдруг спокойно произнёс Матэ. – Царевич из династии ваших злейших врагов… Его звали Янь Шанг. Когда обе ваши династии на хребте мятежника Сунь-онга въехали в Пекин, будущий основатель династии Цин – князь манчжурцев Довгань – и его войска отказались вернуть императорский трон династии Мин, заявив, что пришло время «сильной руки». И начался период гонений на приверженцев Мин, изгнание и избиение всех, в ком текла кровь Мин. Их семью окружили где-то на севере отряды генерала Чень Чуньян Линга. Старший брат Шанга сумел убежать с младенцем  в горы, надеясь найти дорогу в Северный Шаолинь, но сбился в пургу, и на них, полузамёрзших, чудом набрёл монах из монастыря Кай-Ши-Нунь…
 – Ты… узнавал? – потрясённо прошептала Нази. – Но откуда?.. У кого?!
   Матэ отвёл глаза. Только тень тихой улыбки скользнула по его губам… Он прижался щекой к её ладони, закрыл глаза… и через минуту уже спал, глубоко и ровно, явно впервые за эти двое суток.

                * * *

 – … Что это?.. – не понял Матэ.
То, что лежало на столе перед ним в развёрнутом кусочке белой ткани, больше всего напоминало…
 – Крест, – спокойно кивнул Ошоби. – Крест твоего отца.
Токемада изумлённо поднял на него глаза.
 – Это значит, что… Но вы сказали мне… – он помотал головой и провёл ладонью по взмокшему  лицу. –  Я не знал… и вы не сказали мне сразу… Хотя я спрашивал вас…
 – Я сказал тебе тогда, когда пришло для этого время. Когда ты можешь вместить и не оскорбить память отца.
 – Я… – и Матэ замолчал. Потом произнёс, очень тщательно подбирая слова. – Назико тоже считала, что отец не был  крещён по христианскому обряду. Значит, она не знала?
 – Она по-своему видела ситуацию. Есть несколько видов крещения. Не только водой. Ещё и собственной кровью…
 – Это… как это?..
 – Не всегда человек имел под рукой всё необходимое для совершения таинства. В первые века христианства, загораясь верой при виде пламенной любви ко Христу и добровольного мученичества за Него христиан-исповедников, случайные зрители и даже исполнители казней смело начинали исповедовать христианами и себя, и их казнили наравне со святыми. Такова сила Христова огня: свеча загорается от свечи, даже не соприкасаясь фитилями.
 – А отец… ведь он же был офицер Шогана!.. Как же тогда?.. когда?..
 – В последний день, перед его отъездом. Получилось так, что в последний день его жизни… Для меня это была полная неожиданность. Мы сидели вдвоём за столом, беседовали о чём-то. И вдруг он, помолчав, заговорил… точнее, начал цитировать вслух отрывок из «Деяний Апостолов»: «… Филиппу Ангел Господень сказал: встань и иди на полдень, на дорогу, идущую из Иерусалима в Газу, на ту, которая пуста. Он встал и пошёл. И вот, муж Ефиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Эфиопской, хранитель всех сокровищ её, приезжавший в Иерусалим для поклонения, возвращался и, сидя на колеснице своей, читал пророка Исайю. Дух сказал Филиппу: подойди и пристань к этой колеснице. Филипп подошёл и, услышав, что он читает пророка Исайю, сказал: разумеешь ли, что читаешь? Он сказал: как могу разуметь, если кто не наставит меня? и попросил Филиппа взойти и сесть с ним. А место из Писания, которое он читал, было: «Как овца веден был Он на заклание; и как агнец перед стригущим его безгласен, так Он не отверзает уст своих. В уничижении Его суд Его совершился. Но род Его кто изъяснит? Ибо вземлется от земли жизнь Его». Евнух же сказал Филиппу: прошу тебя сказать: о ком пророк это говорит? о себе ли или о ком другом? Филипп отверз уста свои и, начав от сего Писания, благовествовал ему об Иисусе. Между тем, продолжая путь, они приехали к воде; и евнух сказал: вот, вода; что препятствует мне креститься? Филипп же сказал ему: если веруешь от всего сердца, можно…» И тут Сёбуро замолчал. Я тоже молчал и смотрел на него…я и не знал, что у него такая память… Он усмехнулся и пожал плечами: «Какой смысл изображать из себя буддиста, когда давно уже в это не веришь?» Я спросил: «А синто?..» Он опять помолчал и продолжил: «Евнух сказал в ответ: верую, что Иисус Христос есть Сын Божий. И приказал остановить колесницу: и сошли оба в воду, Филипп и евнух; и крестил его…» Я сказал: «Пошли!..» Мы ушли в глубину сада, разделись и вошли в поток… Хорошо помню, что почему-то оба не ощутили ледяного течения, а ведь была уже поздняя осень… И я крестил его во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. И когда мы вышли на берег, он смотрел на меня весёлыми глазами, точно помолодевший лет на десять… и я закончил уже сам: «… Когда же они вышли из воды, Дух Святый сошёл на евнуха, а Филиппа восхитил Ангел Господень, и евнух уже не видел его и продолжал путь, радуяся…» Сёбуро звонко засмеялся и погрозил мне пальцем: «Я тебе дам «восхитил»! Сто лет тебе ещё жить, пока внуков не переженим!» Я никогда не видел его раньше таким счастливым и беззаботным, он стал как дитя… Через несколько часов он уехал…
 – Кто это был?! – резко спросил Матэ.
Ошоби встал и, не отвечая, прошёлся по комнате.
 – Разве вы не пытались выяснить? – уже другим тоном произнёс самурай.
 – А что бы это дало? – неожиданно сказал старик. – Если бы я и узнал, чьи это «тени»?.. У меня есть версия…почти убеждение… но ведь главное – не то, чьи действовали руки, а то, чей был замысел. А чей замысел – я знал давно и точно… Матэцура, постарайся понять главное: ничего не происходит без воли любящего Бога! Сёбуро был омыт исповеданием и крещением… он был готов… и Господь забрал его! Я так вижу это… Что ждало бы его в столице? Через неделю Шоган снёс бы голову и ему, и его близким… Может, Сёбуро и был уже готов к этому… а его жена и сын?
   Матэ долго молчал.
 – Я был бы рад… верить так, как верите вы…– грустно и медленно произнёс он наконец. – Я очень хотел бы быть с вами… Но я не хочу лгать!.. я не чувствую в себе веры… Понимаю… что вам трудно со мной… что я измучил и вас, и Назико… И всё же – лгать я не буду! Я буду искать себя… это единственное, что твёрдо обещаю…
 – На следующей неделе Шоган объявит план «Звездопад» в действии, – через минуту добавил он, поднимаясь. Обернулся и увидел вошедшую с подносом чая Нази. – Не знаю, увидимся ли мы ещё... Прошу лишь об одном: если я погибну в бою, – не оставьте моего сына!
 – Уж об этом ты мог бы и не говорить, – пробурчал Ошоби. Обернулся и тоже увидел дочь, а переведя глаза на Матэ, заметил странное волнение на лице молодого Токемады. Матэ шагнул к нему, огибая стол, и вдруг опустился на колени.
 – Прошу вас… благословите меня в поход!
Ошоби изумлённо уставился на него…
Нази побледнела, испугавшись, что отец может сейчас сказать: «Кто я, чтобы благословлять офицеров Шогана?». И Матэ тоже почувствовал это, поднимая к старому воину беззащитное, открытое для любого удара лицо…
   Но Ошоби не сказал ни слова. Молча поднял руку и осенил самурая широким крестом.

                Э П И Л О Г


    В начале августа соединённые штурмовые отряды Сатори, Токемады и Хамацугэ овладели считающейся неприступной крепостью на перевале Торао-сэй. Армия Шоганата прорвалась на Эзо и скоординированными стремительными ударами в нескольких направлениях на север и северо-восток стала захватывать плодородные низменности и расположенные на них основные населённые пункты. Воинственные кланы эдзо, потерпев поражение в открытых боях на равнинах, отступили в горы. После частичного преследования их армией Шоганата война приняла осадный характер. В низинах и предгорьях Шоган сразу же стал устанавливать свои порядки, быстро и продуманно разделяя эти земли между своими ставленниками и позволяя им там начинать хозяйничать и властвовать. Наведя порядок на завоёванной территории, он обратил к зиме взоры и на зажатых в горных ущельях противников. Начались дипломатические манёвры. Шоган хорошо понимал, что такое зима в горах, и спокойно ожидал, что те, кто чудом продержатся там до весны, в период таяния снегов смоются бешенными горными потоками в долину сами… Многочисленные «тени» скользили туда-сюда по перевалам, и результаты шогановской политики не замедлили сказаться: часть кланов эдзо передралась между собой  в горных ущельях, часть уже к началу зимы нелегально была на стороне Шоганата, а самая несговорчивая кучка в несколько ночей внезапно оказалась обезглавленной, лишившись своих предводителей в их же собственных лагерях…
   К концу зимы Эзо полностью перешёл под власть Шоганата.
   По возвращении в столицу было устроено торжество в честь победы, сопровождавшееся народным ликованием и впечатляющим синтоистским богослужением. Во время ритуального жертвоприношения  в центральном храмовом комплексе Эдо имело место неожиданное происшествие: самурай Матэ Токемада внезапно был арестован приближёнными Шогана и вечером того же дня без особой огласки умерщвлён.
   До признания свободы христианского вероисповедания в Японии оставалось сто лет…

                Голубые сосны (после эпилога)


«Назико, любимая… не огорчайся! Знаю, что если ты будешь читать это письмо, то меня уже не будет в живых. И всё же я буду жить!.. Мне так много хочется сказать тебе сейчас о моей любви к тебе, но тогда ты снова будешь плакать, а я обещал стараться приносить тебе только радость. Родная моя, радуйся! Сейчас ты уже всё знаешь…Человек, который передаст вам это письмо, не очень благожелателен ко мне, но он искренне предан вам и поэтому в моих глазах очень надёжен. Чувствую, что мы не увидимся с вами больше в этой жизни, но тем сильнее во мне надежда, что письмо дойдёт… Надежда необъяснимая, потому что я хорошо знаю большинство милых штучек Шогана по слежке и тайному досмотру за всеми его неблагонадёжными подданными… большинство, но далеко не все. И всё же верю, что моя последняя весточка до вас дойдёт. Потому что есть голубые сосны… Весь Эзо кажется голубым от них, особенно ночью, когда сияет  на морозном фиолетовом небе яркая белая луна и серебрит горные снега в ущельях и на кронах сосен… Мне даже снятся они, эти голубые мохнатые лапы на фоне звёздного марева и тишины… Я попытаюсь объяснить… и верю, что ты всё поймёшь, и печаль покинет твоё сердце!.. Назико, все эти месяцы я вновь и вновь вспоминал рассказы Этоми-сана о христианском мировоззрении на сотворение мира: на разделение его на свет и тьму из-за отпадения от Творца злых духов, о мирах вечного блаженства и мирах вечной муки, о падшей душе человека, в которой и за которую бьются светлые и тёмные ангелы и о сшедшем  на помощь в этой битве к человеку Божьем Сыне, которого на земле звали именем Иисус. Я вспоминал эти беседы, раскладывал их «по полочкам», пытался «примерить» к окружающему меня миру. Ты ведь знаешь, как далеки друг от друга буддийское и христианское миропонимание, но наверное душа человека всё же принимает не подобное к подобному, а то, что ближе ей по сути. Ещё будучи с вами, я не скрывал от твоего отца, что христианское учение лично мне нравится больше, чем дзен: страдают в этом мире и буддисты, и христиане, и синтоисты, а попасть после жизни мучений в Мир Вечного Блаженства куда заманчивее, чем исчезнуть навсегда в небытии. В своё время я специально докопался до истоков возникновения буддизма и понял, что толчком для озарения Будды Шакьямуни было всё то же желание бегства – окончательного и бесповоротного – от мира страданий и мук. Вопрос лишь в том, куда может убежать человек? Шакьямуни был тоже человеком и принёс своё откровение миру как страждущий и любящий собрат. Тот, кто пришёл в облике Иисуса, был Бог… и нёс он уже не личное озарение слабого человеческого ума, а божественное откровение Истины, знание Бога, который и создал всё Сам. Так говорил мне Этоми-сан, и с точки зрения логики это было безупречно. Ум легко соглашался… и оставался холодным. Ты знаешь – почему… потому что не было ВЕРЫ… И в этом я тоже не лгал Этоми-сану. Мы оба понимали, что ЭТО – самое главное… но где искать ЭТО? в себе? в окружающем мире? в медитации?.. Архаты десятилетиями ждали и искали озарений. Но я не монах. Я воин, и через минуту боя меня может не стать! «Не может», - отвечал твой отец. Что он знал тогда?.. Все эти месяцы на Эзо я думал о вере. И решил для себя так: вера – это то, что делает для человека его мировоззрение таким, а не иным, и что в конечном итоге определяет все его нормы и критерии поведения. Если человек принимает христианскую веру в личностного Бога, он должен принять Его как своего верховного господина и соответственно подчиняться Его требованиям и заповедям, как самурай подчиняется своему даймё. Но у меня есть даймё, которому я клялся в верности!.. есть кодекс чести Бусидо!.. есть законы армии и государства!.. нарушив которые я буду предатель, отступник и изгой! Моя честь самурая, дороже которой у меня нет ничего, будет запятнана, на мой клан падёт пятно несмываемого позора и -  самое главное! – я нанесу страшный удар своему господину, которого искренне люблю, как отца, перед которым преклоняюсь, как перед мудрым, ловким, гениальным правителем, которого почти обожествлял ребёнком… Мне никогда не было страшно умирать, я умирал буддистом, легко умер бы и христианином. Но честь!.. Смерть с честью – вот что цель всей жизни самурая! Если бы Иисус пообещал мне вечное блаженство, купленное бесчестной смертью, - я предпочёл бы вечные муки!..
… Дальше этих рассуждений я продвинуться не мог. Это было уже выше моего человеческого ума. Мне было горько думать о том, что сумел принять Христа мой отец и уйти к нему беспорочно; что напрасна была жертва ради меня Нисана, который знал, видел, понимал что-то такое, чего мне никогда не понять; что я навсегда теряю тебя и Этоми-сана, чья светлая, мирная, горящая ровным светом любви, безупречная жизнь покорила моё сердце безо всяких проповедей и поучений о сути христианства…
   Помню, я впал в отчаяние… И вот, в одну из ночей, будучи в карауле, я стоял один среди морозной синевы ущелья, - обошёл все посты, встал над обрывом, прислонившись к стволу огромной сосны, и задумался, глядя в звёздное крошево… И вдруг особо горький комок подкатил к сердцу… и, не знаю как, я внезапно громко позвал ЕГО по имени… Если Ты Бог, сказал я, если я нужен Тебе, скажи, как мне вместить несовместимое?! И почти сразу (в себе ли? снаружи?..) я услышал негромкий мягкий голос: «Посмотри на голубые сосны»…Уверяю, что я не спал, не был в забытьи и не бредил!.. Но я принял происшедшее очень спокойно и послушно перевёл взгляд на поросшие сосняком отроги гор…В эти секунды мне подумалось: а почему всё-таки сосны на Эзо голубые? На Хонсю их хвоя зелёная. Странно…два японских острова рядом, на одном – зелёные сосны, на другом  - голубые… И тут я почувствовал, что никаких противоречий во мне больше нет!.. Я не могу объяснить, что произошло со мною… я просто понял, что в христианстве нет и не может быть никаких «несовместимостей», кроме несовместимости со Злом, что все мучившие меня проблемы сложились лишь в моей больной голове! В самом деле, разве будучи христианином я стану меньше любить свою родину или стану худшим бойцом японской армии? Разве христианская любовь не должна распространяться на всех окружающих и кто сказал мне, что я должен выбирать между Шоганом и вами?.. Этоми-сан рассказывал мне о многих христианских воинах, бывших опорой и доблестью армий многих нехристианских правителей. Я верю этому, ведь между кодексом самурайской чести Бусидо и христианскими заповедями очень много общего, и, признаюсь честно, что нахожу последние на определённый моральный уровень выше и совершеннее, что и должно быть, ибо они по логике должны вести к обожению человека…Великое спокойствие и умиротворённость покрыли в ту ночь мою душу, за всю свою прошедшую жизнь я не испытывал подобной лёгкости и ясности в душе. В эту ночь я понял и отца, и Нисана, и вас, и тех триста тысяч японских христиан, добровольно пошедших на казни и пытки при первом и втором Шоганах Токугава, хотя они могли отказаться от чужеродной веры и, казалось бы, сохранить жизнь и честь… Я чувствовал, как сильно, но безболезненно и радостно изменился весь мир, и думал, что не изменился сам, потому что не имел ничего, что шло бы от меня… Я-то оставался прежним, только принявшим от великого благодетеля незаслуженно великий дар. Но при первой же встрече с Шоганом я понял, как ошибался…По непонятной причине он, в ответ на моё радостное и почтительное приветствие, окинул меня изумлённым взглядом, а когда мы остались наедине, резко спросил: «Что с тобой?!» Я ответил, как чувствовал, - что люблю его, и это, видимо, пробило холодные рамки этикета?.. Он не ответил, но нахмурился и отвернулся…Он читает в душах, как в книге, мой Шоган… и я действительно любил его в те дни сильнее прежнего, потому что понимал, что теряю его и что он не простит мне христианства, которое ненавидит почти патологически. Я знал, что скоро мы возвращаемся на Хонсю и близка развязка, но в те минуты я испытывал глубокое нетерпеливое ожидание этого, мне мечталось, чтобы откровение коснулось и его души. Не знаю, мог ли я что-нибудь сделать для этого? Сделать для него то, что сделали для меня вы?..
   Назико, родная моя!.. никогда не была ты так близка мне, как в эти дни! Я боюсь одного, – не навлеку ли на вас вновь скорби и страдания?.. хотя догадываюсь, что вы тоже не боитесь смерти. Если я сейчас чувствую верно… её НЕТ ВООБЩЕ! Есть ожидание Встречи с теми, кого любишь. Мы встретимся! И если случится так, что я окажусь недостойным просить Его о чём-либо, я верю, что вас Он послушает, что вы умолите Его за меня. Я верю в это так же, как и в то, что останутся на Эзо голубые сосны!.. И когда тебе станет грустно или больно, - вспомни об этом… и позови меня по имени!…»

30 января 2000 г.


Рецензии