Журавли

Треволненья мирского далекая,
С неземным выраженьем в очах,
Русокудрая, голубоокая,
С тихой грустью на бледных устах,
Под грозой величаво-безгласная —
Молода умерла ты, прекрасная,
И такой же явилась ты мне
При волшебно светящей луне.
Да! я вижу тебя, бледнолицую,
И на суд твой себя отдаю.
Не робеть перед правдой-царицею
Научила ты Музу мою:
Мне не страшны друзей сожаления,
Не обидно врагов торжество,
Изреки только слово прощения,
Ты, чистейшей любви божество!
Что враги? пусть клевещут язвительней.
Я пощады у них не прошу,
Не придумать им казни мучительней,
Той, которую в сердце ношу!
Что друзья? Наши силы неровные,
Я ни в чем середины не знал,
Что обходят они, хладнокровные,
Я на всё безрассудно дерзал,
Я не думал, что молодость шумная,
Что надменная сила пройдет —
И влекла меня жажда безумная,
Жажда жизни — вперед и вперед!
Увлекаем бесславного битвою,
Сколько раз я над бездной стоял,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падал — и вовсе упал!..
Выводи на дорогу тернистую!
Разучился ходить я по ней,
Погрузился я в тину нечистую
Мелких помыслов, мелких страстей.
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!

Н.А. Некрасов



Бульвары Москвы. Как замечательно бродить по этим древним, дышащим нашей историей местам! Вот потрясающий по трагической глубине памятник Шолохову, вот Гоголю, вот погибший на своём боевом посту Грибоедов. И каким диссонансом вдруг выплывает на Чистых прудах безвкусное корявое изваяние какого-то казаха… Что-то я не слышал, что бы в бывшем Целинограде, ныне носящем сатанинское прозвище от поклонников тамошнего царька – назарбая, стоял хотя бы один памятник русскому человеку.
Я твёрдо уверен, что здесь, в центре русской столицы, на берегу Чистого пруда должен встречать москвичей не чуждый нам представитель непонятно какой страны, а незабвенный Игорь Тальков, жизнь свою положивший за Россию.

Я мечтаю вернуться с войны,
На которой родился и рос,
На руинах нищей страны,
Под дождями из слез.
Но не предан земле тиран,
Объявивший войну стране,
И не видно конца и края
Этой войне.
Я пророчить не берусь,
Но точно знаю, что вернусь.
Пусть даже через сто веков,
В страну не дураков, а гениев.
И, поверженный в бою,
Я воскресну и спою
На первом дне рождения страны,
вернувшейся с войны.
А когда затихают бои,
На привале, а не в строю,
Я о мире и о любви
Сочиняю и пою.
Облегченно вздыхают враги
А друзья говорят: "Устал"...
Ошибаются те и другие.
Это - привал.
Привал.
Я завтра снова в бой сорвусь,
Но точно знаю, что вернусь,
Пусть даже через сто веков
В страну не дураков, а - гениев.
И, поверженный в бою,
Я воскресну - и спою
На первом дне рождения страны,
вернувшейся с войны...
С войны - вернусь.
Вернусь…

 Иду дальше. Спускаюсь неспешно к Москве-реке. Слева вижу: сидит очередное вальяжное изваяние, выполненное с той же художественной ценностью, что и отмеченное ранее на Чистых прудах, за исключением маленького ньюанса. Этот динамический оттенок и оживляет трупный вид скульптурной поделки. За спиной статауя неслышно плывёт по гранитным небесам журавлиный клин.  Журавли. Пронзительная песня-реквием погибшим в Великой Отечественной Войне защитникам Советского Союза. Видно, что авторы памятника все лавры создания слов блистательного песенного шедевра приписывают прототипу бронзового идола – аварцу Расулу Гамзатову. Мол, вы, местные, ни на что не способны…
Попробуем разобраться с хронологией и корнями создания песни.
Начнём с того, что аварец никакого отношения к боям той войны не имел. Пока русские воевали, он учился бесплатно в русском литературном институте. Своё стихотворение он сотворил под впечатлением поездки за русские же деньги в … Японию! Написано оно на аварском и имеет начертание только по тому, что этим аварцам письменность подарили русские во времена Советского Союза. Попробуем прочитать оригинал:

Къункъраби

Дида ккола, рагъда, камурал васал
Кирго рукъун гьечIин, къанабакь лъечIин.
Доба борхалъуда хъахIил зобазда
ХъахIал къункърабазде сверун ратилин.
Гьел иххаз хаселаз халатал саназ
Нилъее салам кьун роржунел руго.
Гьелъин нилъ пашманго, бутIрулги рорхун,
Ралагьулел зодихъ щибаб нухалда.
Боржун унеб буго къункърабазул тIел,
Къукъа буго чIварал гьудулзабазул.
Гьезул тIелалда гъоркь цо бакI бихьула —
Дун вачIине гьаниб къачараб гурищ?
Къо щвела борхатаб хъахIилаб зодихъ
ХъахIаб къункъра лъугьун дунги паркъела.
Гьелъул гьаркьидалъул ракьалда тарал
Киналго нуж, вацал, дица ахIила.

То, что этот речекряк способен был вызвать какие-то сильные чувства у большинства участников Великой Отечественной Войны может предположить только очень предвзятый исследователь. Однако, знаток подобных наречий, сам прошедший горнило войны и изведавший тяжелейшие испытания Наум Гребнев нашёл-таки рациональное зерно и создал русский перевод гамзатовского стихотворения:

Мне кажется порою, что джигиты,
В могилах братских не были зарыты,
А превратились в белых журавлей...
Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с клином журавлиным
От века речь аварская сходна?
Летит, летит по небу клин усталый -
Мои друзья былые и родня.
И в их строю есть промежуток малый -
Быть может, это место для меня!..

Теперь стихо можно уже было прочитать не морщась. Из вышеизложенного становится понятно, что доблестные аварские джигиты сами одни вели кровопролитную войну с проклятым супостатом. Про каких-то там русских, по глупости собственной вынесших на себе всю тяжесть боёв с Вермахтом в строчках стиха нет ни слова. А среди журавлей соответственно лишь друзья и родня Гамзатова. Вполне откровенно. По аварски. Себе любимому место тоже оставил, не забыл стихосложец, а как же иначе? Это пускай Блок там, Александр который, отводит себе место среди погибающих. У аварцев так не принято. Поэт должен парить в веках…
Конечно, так бы и зачах на аварском корню и в журнальчике «Новый мир» гамзатовский шедевр, если бы не Марк Бернес. Талант этого человека не нуждается в комментариях.
Бернес ко времени прочтения стихотворного перевода   Наума Гребнева был уже смертельно болен. Марку нужно было проститься с этим миром последним песенным аккордом, с подобающим моменту звучанием. И Бернес понял, что Гребнев-поэт может довести до ума текстовую часть его лебединой песни. Гребнев не подвёл. Текст схватывал за сердце, и люди замирали от его щемящей простоты и искренности:

Мне кажется порою, что солдаты
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?
Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня.
И в том строю есть промежуток малый -
Быть может это место для меня.
Настанет день и журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле.
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.
Мне кажется порою, что солдаты
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Стихотворение обрело всеохватывающий смысл молитвы. Почувствовав, что краткость песни, только усилит ее воздействие, он посоветовал сократить количество строк с 24 строк до 16.
Затем Марк Бернес прочитал стихотворение «Журавли» композитору Яну Френкелю и попросил написать к ней музыку. Для композитора Яна Френкеля война тоже была личной темой. В 1941—1942 годах он учился в зенитном училище и позднее был тяжело ранен.
Стихи и музыка не сразу нашли друг друга. Только, спустя два месяца, когда композитор сочинил вступительный вокализ - все сложилось. Позднее Ян Френкель вспоминал:
«…Я тут же позвонил Бернесу. Он сразу же приехал, послушал песню и… расплакался. Он не был человеком сентиментальным, но нередко случалось, что он плакал, когда ему что-либо нравилось…»
Марк Бернес записывал «Журавлей» будучи тяжело больным. Он уже с трудом передвигался, 8 июля 1969 года сын отвёз его в студию, где артист записал песню. С одного дубля… Эта запись стала последней в его жизни, он умер через месяц и точку в своей жизни поставил именно этой песней.
В песне «Журавли» нет различия национальности и партийности, это песня реквием по усопшим.  Так, журавли из песни стали символом памяти о погибших в Великую Отечественную войну, например, памятник «Журавли» в Саратове, в Ростовской области или мемориал «Журавли» в Санкт-Петербурге.
А русским советую перечитать сказку про голого короля. Иногда помогает…










 


Рецензии
Насчет памятника Талькову правильно... Но Высоцкому нормального памятника нет, чего уж там говорить о других... Что касается Гамзатова. Роман как закалялась сталь - отличный роман, написан очень хорошо, дело не в идеологии, а борьбе человека за свои идеалы. Ну так вот... С какого дубу необразованный Остпровский вдруг шарахнул такой талантливый роман?.. А с того, что там работала целая группа писателей, который роман шлифовали и доводили до ума... и получили шедевр. Но... почему то мы не знаем имен этих писателей, которые обладая хорошим литературным даром, в отличи от Островского, не написали сами подобные романы... А потому что у них не было, что ныне называют драйвом, импульса, искры, молнии... которые нужны для такого романа... Вот Гамзатов дал такой импульс, который уже был воплощен на русском языке другими поэтами. Но без этого импульса ничего бы не вышло... А импульс у Гамзатова был сильнейший и связан он с его родиной, с его окружением, которое постоянно говорило о горцах, которых убили русские солдаты во время Кавказской войны... Поэтому писал он искренно и для аварского языка хорошо, а вот на русском уже должен был дописывать русский человек. И упрекать Гамзатова, что он не писал на русском неправильно, он писал на своем родном языке и того достаточно...

Воловой-Борзенко   10.12.2019 18:40     Заявить о нарушении
Вы знаете, я не поклонник творчества Николая Островского. Мне активно не нравится его поделка.
Против аварцев русская армия не воевала.

Алексей Николаевич Крылов   15.12.2019 20:56   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.