Дом, который сгорел

ДОМ, КОТОРЫЙ СГОРЕЛ
(антивоенный рассказ)

                МУЗЫКА И ТИШИНА
                Последний день живу я в странном доме,
                чужом, как все дома, где я жила.
                Б.Ахмадулина

 Дни размывают историю, как дождь смывает грязь с дорог. Разбитые площади
зарастают травой, сквозь пробитые крыши падают лучи солнца. Учебники
растворяются в пыль. Герои превращаются в эхо, которое неминуемо прекращает
диссонировать.
 Сменяются поколения. Города разрушаются и возводятся вновь. И вот никто и
не помнит, как тогда..
 А было ли это: - «Тогда»?
 Пётр Максимович слишком стар для подобных вопросов. Память, поражённая
возрастом, начинает подводить. И иногда, сидя в своей одинокой комнате, ему
кажется, что вся его жизнь - это отголосок, пропитанного лекарствами,
воображения. Но тогда он включает старый проигрыватель пластинок. И
воспоминания выкарабкиваются, как кролик, которого вытащил фокусник из
цилиндра под аккомпанемент оркестра.
 Игла скользила по пластинке, в старом доме звучал вальс. Пётр Максимович
неуверенно пытался попадать в такт ногами и Саша сбивалась. И они начинали
заново. Один, два, три – шаг вперёд. Поцелуй.
 Иногда Пётр Максимович попадает на улицу. Валентина вывозит его на
инвалидном кресле раз в неделю в парк. Он видит людей совершенно чуждой ему
эпохи. С другими ценностями и иной правдой.
 И эта «иная правда» перечёркивает всё, что он помнит и знает о себе. Она
вычёркивает его как личность и превращает лишь в образ. Образ, в котором
карикатурно и вычурно звучит лозунг: - Мы помним!
 Пётр Максимович сидит в своей коляске, которую толкает по парку Валентина.
Они молчат. Иногда он хочет что-то сказать, но лишь старчески кашляет. Между
ними целая жизнь. Жизнь, в которой она уже начала свой путь, а он, наконец,
закончит.
 А пока он помнит: как звучал вальс. Как гас свет. И руки гладили бархатную
кожу. А губы искали и находили и терзали в порыве страсти. И в доме, на
окраине самой революции, под проблесками грозы и далёких выстрелов,
зарождалась душа.
 Девушка со стариком на коляске вышла из парка к мосту. Остановились на том
самом месте. Там, на той стороне реки, когда-то стоял дом. А за домом была
центральная улица, с баррикадами и солдатами. Теперь всё другое, лишь река и
место у берега, где лежат огромные камни – те же. И мост, история требует
памятников.
 Старик смотрит сначала на воду. Его глаза, обесцвеченные долгими бессонными
ночами, выражают внезапно проснувшуюся бурю чувств. И если бы Валентина в них
догадалась заглянуть, то испытала бы и восторг и ужас. Человек не должен
смотреть так страшно. Старик переводит взгляд на мост. И прерывает тишину
прогулки хриплым голосом: - Ты помнишь?
Валентина достаёт бутылку водки и стакан. Наливает и молча, выплёскивает на
камни.
 Пётр Максимович плачет. Он слишком стар для памяти. Память насилует его,
вытаскивая образы и заставляя видеть то, что уже минуло.
Пётр Максимович помнил тот выстрел. Этот сухой хлопок. Занавес упал. Музыка
превратилась в фальшивый белый шум, сквозь который прорезался
непрекращающийся грохот пулемётных очередей. Он почувствовал нестерпимый
запах горелого пороха. И этот запах был не новым, а наоборот въевшимся в эти
стены, мебель.. В его одежду. И тяжёлые сапоги отбивали шаги по ступенькам.
Один, два, три…
 Девушка катит инвалидную коляску с плачущим стариком по улице. Прохожие на
секунду останавливаются, чтобы бросить мимолётный взгляд. Спохватываются и
делают вид, что ничего не заметили.
 История зачёркивает день.
               
                В ДЫМУ И ЦВЕТЕ
                Барабанщик! Бедный мальчик!
                Вправо-влево не гляди..
                М.Цветаева


 Утром небо заволокло тучами. Ударили первые капли по крыше вагона.
Гармонист с перебинтованными ногами сидел у окна. Смотрел убитыми зрачками в
никуда и небрежно перебирал клавиши. Его пьяное тело пошатывалось в такт
поезда. Изредка, он вдруг, приходил в себя. Грязно ругаясь, просил спирта.
Ему наливали, совсем немного. Выпив опять погружался в свои мысли..
Перебирая клавиши, терзая свой инструмент.
 А за окном проносились станции и незримая линия фронта. Буйные леса
сменялись изуродованными перронами. Солдаты заходили и выходили. Стучали по
тамбуру тяжёлыми сапогами. А поезд продолжал ехать. И гармонист проваливался
и выплывал из своего бреда в этот ещё более безумный мир. И вновь и вновь: -
спирта.
 Игорь вышел из вагона на перрон, под дождь. Город был таким же, как и сотни
других. Мнимый мир, спрятавший за своим порогом эхо ожесточённых боёв.
 -На передовой не хватает людей! Нам нужны люди!- Парниша стоял на
деревянном ящике и размахивал мокрой от дождя газетой. Игорь знал, что это
последний выпуск «Огнива». Типографию взорвали два боя назад. Он видел это
своими глазами. Революция прокрутила своё колесо.
 Игорь вышел к кинотеатру. Остановился у афиши. Огромные буквы на белом
фоне: «ХРОНИКА».
 Зал был полон солдат и табачного дыма. Положив в ногах свой вещмешок,
Игорь сел в дальнем углу. Солдаты смеялись и переругивались между собой,
ожидая пока киномеханик пустит ленту. Игорь достал фляжку и сделал глоток.
Плохо разбавленный спирт обжог горло и ухнул в животе жаром. Промокшее тело
почувствовало опьяняющее облегчение. Погас свет, наступила тишина. И на
экране началось искусство.
 Немые воины шли в бой. Трепетали на ветру флаги и беззвучно щёлкали огнём
винтовки. Командиры махали маузерами, их лица перекрывали надписи на чёрном
фоне: - Вперёд!
 Игорь выпил снова и расстегнул ворот кителя. Его лицо побледнело. На лбу
выступил пот. Ему уже казалось, что это он бежит, сквозь дым. Что вокруг него
полыхают дома. И вот уже слышит разрывы и выстрелы. Фильм поглотил его
целиком. И он вспомнил привкус солёной крови во рту и запах гари. А винтовка
со сбитым прицелом. И бой настолько жесток, что вот-вот начнут стрелять друг
в друга. И он не может больше ступить ни шагу. Ему страшно. И он опять падает
на колени и зажимает уши, чтобы не слышать криков и выстрелов.
Дождь перешёл в ливень. На улице стемнело. Патруль проверил документы.
 Игорь зашёл в клуб. Заказал спирта и чёрного хлеба. В центре играла
барышня за роялем. В военной форме. Играла фальшиво, но задорно. Несколько
солдат раскладывали в даму пик, прерываясь, потребовали стихов. Публика
одобрительно загудела.
Пианистка оборвала музыку. Из глубины зала вытащили совершенно пьяного
солдата. Усадили на стул.
 - Давай братец! – Раздался выкрик.
 - Да вы все.. – Пьяный неловко взмахнул рукой и упал со стула. Раздался
смех. Вновь заиграл рояль.
 Игорю стало нестерпимо тошно. Всё это казалось неимоверно фальшивым и
карикатурным. Революция продолжала крутить колесо истории. Презрительно
выпячивая пороки на показ, маскируя ужас и безысходность, под пародию на
мир.
 Игорь был пьян и в полном смятении. Вся его жизнь закончилась там, в
четырёх днях по железной дороге. В оружейном дыму и нескончаемом кошмаре боя.
Там где в нём умерло нечто человеческое. Там где под пулемётными очередями
реальность стёрла разницу между врагами и союзниками.
Окончательно промокнув под дождём, Игорь снял девицу. Они зашли в дешёвую
квартиру. В комнату с капающей в жестяные тазы водой и керосиновой лампой.
Девица, молча, протянула стакан спирта и разделась. Спирт был разбавлен, едва
чувствовался. Погасла лампа.
 Яркий и жаркий свет солнца упал на город. Весна брала своё. Толпа людей
провожала поезд цветами и овациями. Играл оркестр. Солдаты высовывались из
вагонов и целовали на прощание барышень. Весёлый гармонист задорно играл в
тамбуре, отбивая ногами такт.
 Игорь прошёл вглубь вагона и открыл свежий номер «Огнива». Он улыбался.
Под ногами застучали колёса.

                ПРОЗА И СТИХ
                Хлещет черная вода из крана, хлещет рыжая,
                настоявшаяся, хлещет ржавая вода из крана.
                А.Вознесенский


 За окном воет сирена и в комнате нужно гасить свет. Саша стала старше на
жизнь и в волосах пробиваются седые нити. Скулы обтесались голодом, потускнел
взгляд. Саша сидит на разобранной постели и держит в руках шприц. Саша ставит
опытно укол и лежит около часа недвижно. Её грудь медленно вздымается и
опускается.
 Сирена замолкает. Лампа вспыхивает газовым и ярким от непривычки светом.
Саша выходит в ночь.
 Ночью город сдают врагам. К утру становятся, как свои. Саша переходит из
рук в руки – буквально как транспарант. Её тело принадлежит теперь всем, для
каждого равный тариф. Да и какая теперь для Саши разница? Она не помнит год.
 Её мир превратился в поток солдат. Саша для всех своя и для каждого враг.
Её грудь медленно поднимается и опускается. Грязное потное тело, пропахшее
оружейным дымом, слезает. Солдат защёлкивает ремень. Саша слышит плач. Она
удивлённо и искренне смотрит на спину. И эта суровая волосатая спина, с
множеством огневых отметин, трясётся как спина мальчишки. И раздаётся сквозь
всхлипы голос:
 –Ты, как мать.
 Днём Саша стоит в очереди. Уставшая. Идёт дождь. Обжигает холодными каплями
тело. В очереди происходит движение, проходит шёпот. Сашу пропускают вперёд.
За её спиной говорят:
 - Как дочь!
 В кабинете сидит очередной военный. Он слушает вопрос и затем долго молчит.
Смотрит на Сашу, вертит огрызок карандаша между пальцев. Саша мокрая и
продрогшая. Его взгляд пустой и плохой: - Вы.. зря пришли.
Саша идёт по улице. Её ноги ступают по лужам. По её лицу текут капли дождя.
Около больницы она сворачивает влево. Пролезает через дыру в заборе. Меняет
деньги на ампулы и спирт:
 – Держи сестра.
 Дома она разогревает воду в большом жестяном тазу. Саша смывает с себя
день.
 Её жизнь катиться по наклонной. Она одна из миллионов. Маленькая
шестеренка, которая вот-вот слетит с механизма. Саша ревёт в своём тазу.
 За окном темнеет. Начинает выть сирена. Саша вскрывает ампулу и ставит
укол. Она лежит распятая на грязной постели. Её глаза смотрят в темноту. И
там, в этой самой кромешной темноте, она вновь и вновь теряет себя.
 Кто она теперь? Прошедшая сквозь строй солдат, у которых нет имени и
будущего.. Сквозь тех, кто воюет друг с другом и находит мнимое примирение в
её грязной постели? Сквозь тех, кто забрал у неё всё. Кто она?
 Или она Сашенька, сбивчиво перебирающая ногами под вальс? Любимая и
любящая.
 Саша воображает себя героем. Она держит маузер и на прицеле сотни безликих
тел. Саша стреляет, тела рассыпаются на осколки.
 Сирена замолкает. Саша лежит на кровати в темноте. Она собирается с силами.
Впереди ночь в осаждённом врагами городе. К утру, они будут как свои.

               
                СВОЙ И ЧУЖОЙ
                Как тяжело ходить среди людей
                И притворяться непогибшим..
                А.Блок
 

Игорь стоял на холодной мостовой босыми ногами. Взвод солдат целился в него
из винтовок. Как опытные стрелки в тире. И никто не подаст игрушечного мишку.
А над городом ярко пылает солнце. Вычёрчивает изуродованные боями крыши.
Всё делалось в спешке, без суда и милосердия. Без обвинений, неудобно и
отвратительно просто. Революция вычёркивала целые списки. Имена стирались
свинцом. Весна пришла в город солнцем и кровью.
 Игорь смотрел немного испуганно. Ему хотелось жить. Он открыл,
окровавленный от побоев, рот. Но не успел. Выстрелы опрокинули на спину,
одежда окрасилась в красное.
 Голубое небо было чистым. Ни облаков, ни птиц. И Игорь по-детски обиделся.
Неужели умирать? Его лёгкие с хрипом вырвали стон. Там в груди полыхал огонь.
Жаркий, невыносимый. И яростный маленький кочегар подкидывал в топку уголь.
Игорь провалился в тьму.
 -Кту! - Настенные часы. Пётр Максимович был в этом кабинете уже много раз.
 У него выбит передний зуб и переломаны пальцы рук. Мизинец на правой руке
чёрный. Пётр Максимович смотрит куда-то вперёд.. Там за стенами, за
выстрелами и кукушкой.. что-то важное.. Пластинка, что идёт по кругу. И
лёгкие шаги ступают в такт. Он почти не помнит себя.. другого.
 А этот другой.. Он из другой жизни. Той, в которой счастье умещалось в
одном доме. Там этот старый Пётр Максимович, жил. Он ненавидел своё имя. И
светила в лицо лампа. И кто-то спрашивал:
 - Вы их знаете?
 И этот другой отказывался. И тяжёлые сапоги нехотя сбивали его на пол. И с
невыносимо спокойным и равнодушным ритмом обрушивались со всех сторон. И
этот другой Он потерялся. Исчез. Сбежал в глубину воспоминаний, оставил лишь
оболочку и одно имя, которое нельзя…
- Саша.
Пётр Максимович сидит плохо, его всё время тянет упасть. Он беззвучно
шепчет губами: – Саша.
Хлопает дверь за спиной. Слышаться голоса. На стол падает папка и карандаш.
Человек в мундире садиться напротив. Это старый знакомый. Его лицо не выбить
ударами кулака. Его голос не заглушить выстрелом. В помещение виснет тишина.
 -Это Вы? – Человек в мундире смотрит устало. Он не ждёт ответа. Закуривает.
Наливает стакан воды, подносит к своим губам. Останавливается: – Хотите? Нет?
Пётр Максимович не отвечает. Его мысли полчище крыс. Он знает: нужно
стараться не упасть со стула. Там, на полу, его будут сразу бить. Страшно и
сильно. Пётр Максимович лишь шевелит разбитыми губами: – Саша.
 Первый раз он сдался, когда ещё помнил: кто он? Его подняли с пола, всунули
в руки карандаш. Первое имя всегда врезается в память. И лишь грифель
закончил путь, опрокинули и били ещё сильнее.
 - Мой сын убит, – Вдруг расслышал Пётр Максимович: - Когда я был ребёнком,
мы стреляли по воронам из пугача. Мы придумывали, себе врагов. Мы рисовали
воображением на их крыльях погоны. Теперь мы стреляем по людям, которые не
умели держать ничего кроме лопаты.. Вы, наверное, думаете, что мы зло? Вчера
до меня дошла телеграмма. Дата. Имя. Фамилия. Точка.
 -Нас называли по-разному. Нам давали разные имена и цвета. И наши враги
совсем не отличались от нас. Злые и правые. Война стирает оттенки, когда ты
смотришь в прицел. На войне убивают. Убивают всегда глупо и некрасиво. Вы
говорите: за правое дело умирать хорошо. Мою жену убили, я отправил сына на
фронт. Я научился убивать и презирать смерть. Вы… назвали всё это революцией
и поставили подпись в подложенной папке. Мы с тобой Пётр Максимович одной
крови. Я такое же зло, как и Ты. Впрочем, это всё пустое. МЫ же знаем, кто
пишет учебники.
Пётр Максимович с трудом разбирал слова. Он не помнит: кто он? Но его
измученный организм просит жизни. Хотя бы глоток, той самой, жизни: когда
играет пластинка. Он ждал, поставить подпись. Ему не было страшно умереть..
Всё его избитое тело: ныло, просило упасть. Но разум, который твердил: –
Саша!
Пусть сгорают все эти имена.. пусть звучат выстрелы.. пусть всё горит.. –
Саша!
- Каин убил Авеля. Помните? Такие как Вы, бросили нас Авелю. Откройте
папку. – Человек в мундире докурил и потушил окурок в пепельнице. За окном
прозвучали выстрелы. На стене проорала кукушка. – Опоздали.
Пётр Максимович с трудом заставил тело двигаться. Его руки непослушно
открыли папку, взяли карандаш и застыли дрожащим грифелем. В папке лежал
пропуск.
- Однажды вы проснётесь в руинах и поймёте: когда Каин убивал Авеля, рядом
никого не было.
 Саша случайно увидела их. Взвод солдат поднял винтовки. Прозвучала команда
и человек упал.
 Игорь выбрался из темноты. Его грудь была стянута грязными бинтами. Он
лежал на кровати и смотрел на потолок. Он ещё помнил, как умирал. Он
отказывался верить в жизнь.
 Саша сидела в углу комнаты и смотрела на него. По её щекам скользили слёзы:
 – Они победили!
- Кто?
Вместо ответа была тишина. Саша засмеялась.
Человек в мундире стоял у окна. Его солдаты бежали. А он держал в руках
семейную фотографию. Впереди его ждала тьма. И этот единственный проблеск
света в виде чёрно белого снимка согревал и придавал решимости. Человек в
мундире сел на старый и изломанный стул напротив окна. И прозвучал последний
военный выстрел в этом городе. Колесо революции остановилось.
А холодная мостовая нагревалась яркими и беспечными лучами летнего солнца.
Пётр Максимович, едва передвигаясь, возвращался домой. Опираясь на
подобранную палку, он с трудом передвигал ноги. Мимо пробежал мальчишка с
кипой газет:
 - Новый мир! Новый мир!!!!
               
                ВЕТЕР
                Был бы я крестным ходом,
                я от каждого храма по городу ежегодно нёс бы пустую раму.
                А.Вознесенский
 

  Укутанный в плед, сидит на скамейке, чувствуя себя призраком. Мы не можем
выбирать жизнь, которую нам предстоит прожить. Нам не дано выбирать судьбу.
Мы лишь дуновение ветра. Одуванчик разлетается от нашего дыхания.
 Пётр Максимович стар и чувствует себя уже выброшенным на обочину истории.
 Он не принимает это новое время. Его новый мир уже погребён под обломками,
на которых теперь маршируют новые солдаты. Он лишь эхо эпохи. И вот её
препарирует у него на глазах. Его жизнь вдруг разложили по полочкам. И
объявили лозунгом.
 Он живущий в доме престарелых, внезапно вытащен из забвения и выставлен на
показ. Его победу и подвиг представляют, как нечто обезличенное. Но почему-то
важное.
 Пётр Максимович помнит, как стрелял. Как выплёскивал всю ту ненависть в
нового непонятного врага. И был лишь только один лозунг, развешанный на
каждом углу: ПОБЕДИТЬ!!!
 И он изнурённый боями, да и всей своей жизнью, выцарапывал эту самую
победу. Не для будущего, будущее представлялось ему лишь зыбким возможным..
Прошлого! Новый враг не хотел забрать завтрашний день, он хотел забрать
историю. Переписать всё заново. Расставить маячки дат по своему усмотрению. И
стереть любое упоминание о нём, Петре Максимовиче.
 И может это и не так страшно, никогда не быть, ведь до этого он уже лично
растоптал и уничтожил себя. Но там оставалась Сашенька. Никому не нужен мир,
без любви.
 Пётр Максимович дрожит, несмотря на плед. Он не видит подвига в своей
жизни. Он был лишь одним из тех… Да и любил ли он? Пётр Максимович заходится
в кашле. Наконец дрожащей рукой хлопает себя по груди. Он видит шеренги
солдат.
 Что они знают о войне? Что им рассказали эти сухие слова в учебниках?
 Пётр Максимович чувствует неимоверную пошлость. Ему хочется вскочить и
закричать: - Стойте!!! Мне не нужны ваши марши и цветы. Я слишком живой! Я
живой!
 Вместо крика, он вновь заходиться в кашле. Его тело не хочет кричать. Оно
устало участвовать в этих войнах.
И тут появились они! Старые призраки на фотографиях. Старый солдат не знает,
что делать. Его разрывает от боли и недоумения. Призраки прошлого ступали
отмеривая марш. Выкрикивая в тишине свои имена. Пётр Максимович смотрит, не
отводя взгляда. Ему кажется, что он видит смерть. И эта смерть идет, отбивая
сапогами по мостовой. А в её руках его фотокарточка, пожелтевшая. И он
помнит.. он помнит. Пётр Максимович закрывает с трудом глаза. Укутанный в
плед, перестаёт дрожать. И никто не замечает лёгкого дуновения ветра.

                ВОЙНА И МИР
                Руки тонули в песьей шерсти,
                Пес был сед.
                М.Цветаева
 

  Мальчишка шёл по разбитой мостовой и испуганно шептал: - Конец. Мама,
конец.
 Солдаты превратились в рабочих. Винтовки переплавили в гвозди, шурупы и
гайки.
 Пётр Максимович плохо спал. По утрам просыпался, от пота. В кошмарах, его
продолжали бить. И он кричал сквозь сон: - Саша!
 А Саша, Саша приходила вечером. Смотрела на него испуганно и стыдливо. Она
садилась на край кровати и раздевалась. Ложилась рядом и засыпала. И он лежал
в сумерках, смотря в потолок, боясь шевельнуться. Внезапно засыпая и
проваливаясь во тьму.
 Пётр Максимович шёл по коридору. Мимо него пронёсся испуганный молодой
человек. Он задел его плечом. Извинился и побежал дальше. Пётр Максимович
прислонился к стене. Он достал из кармана повестку. Пробежался глазами.
Убрал. Вздохнул.
 В кабинете не было часов. Пётр Максимович сел на стул.
 - Я читал Ваше дело. – Молодой человек, в военной форме, листал папку. –Вам
нужно поставить подпись.
 Саша пришла через два дня. Она открыла дверь и встала на пороге комнаты.
Её лицо осунулось. Под глазами набухли огромные синяки. Пётр Максимович встал
с кровати и вдруг покачнувшись, сел обратно. На секунду, он заглянул в эти
глаза. Чёрные и глубокие. Там была ненависть.
 А на улице вдруг вывесили огромный плакат. На белом фоне была нарисована
карта, и эту карту перечёркивали две винтовки. Война вернулась.
 Игорь шёл по траншее и курил. Шёл третий год. Он воевал, потому что так
было нужно. Он знал и ненавидел противника. Враг был настоящим, уже не таким
абсурдным и нелепым. С чёткой идеологией и непримиримостью, к нему. К Игорю.
 Война изменилась. Она стала отчётливой. Вычерченной кровью на его глазах.
Бросить оружие и сбежать, становилось самоубийством. Впрочем, война, как и
прежде, была рулеткой.
 Игорь боялся, как и раньше. Но теперь страх был роскошью. И когда он бежал
под пулемётную очередь, ему виделась Саша. Она падала вновь и вновь,
сражённая огневым расчётом. Кровь выступала на её теле.. И он не мог
остановиться, потому что тогда мираж мог стать реальностью.
 Игорь шёл по траншее и курил. Его мир, в котором не было войны, превратился
в этот жалкий отрезок времени. Между возможностью выкурить папиросу, размять
ноги - нескончаемым криком.
 Он бежал и стрелял. Его рот вдруг наполнялся самыми страшными
ругательствами. И убивать было проще. Война меняет людей, если им есть что
терять.
 Игорь выкинул папиросу. И сел на корточки рядом с Владимиром. Этот старый
солдат воюет всю свою жизнь.
 - Повоюем Игорёк?
 - А потом?
 - Потом? Потом придут другие. С ними тоже воевать. Это знакомо дело. Подругому нельзя. Если не война, то как иначе? Думаешь, не стреляют, так мир?
Не братец, то не мир. То политика. Когда слов больше нет, мы стреляем. Так
уж заведено.
 -А по-другому?
 - А по-другому, мы просто морды бьем. Иногда на смерть. Иногда так. В мире
ведь всегда есть правые и неправые. Наши и чужие. В конце концов, как сейчас,
плохие и хорошие.
- А как понять, кто плохой?
- Стреляет в тебя, значит и ты в него. Так заведено.
- Нет, я про другое.. Ну ведь можно же не стрелять? И кулаками не махать?
- Почему нельзя, можно. Если все пушки у всех одинаково бьют и солдат
поровну. Никто друг дружку не может.. Тогда, то политика.. Но у них никогда
не выходит. И опять сначала, только если по морде, а потом знакомо дело..
Пострелять. Заведено так.
- А по-другому? – Игорь посмотрел на часы и махнул рукой. – Поговорить? Если
никто не хочет больше стрелять? И пушки все уничтожены?
 - То политика.. поговорить.. А потом, знакомо дело..
Яркое солнце звенело своим теплом над полем. Где-то вдалеке птицы пели свои
песни. Пока их не обрывал выстрел. И горстка людей в масштабе целого мира не
бросалась друг на друга, опять.
 Игорь воевал, как солдат. Он убивал по привычке. Он не берёг себя и врагов.
И получив рану, был готов бросить гранату под ноги. Нечто звериное и страшное
пробуждалось в нём.
 Город сдался опять. Весь объятый дымом и огнём. Предвещая конец. Голодный
мальчишка брёл по улицам. Седой и обессиленный он ничего не шептал. Он лишь
искал мать и не находил.
 Пётр Максимович поправил повязку с отличием на правой руке. Передёрнул
затвор автомата и выстрелил в спину. Солдат упал с поднятыми руками в грязь.
Испуганный и нелепый мальчишка бросился в подворотню. Пётр Максимович
сглотнул вязкую слюну и пошёл дальше. Прошёл по мосту. И увидел у дома взвод.
 Солдаты жгли костёр. Молодой офицер увидел его и отдал честь. Оборванный и
безумный он наклонился к патефону стоящему на земле и поставил пластинку.
Заиграл вальс.
Пётр Максимович прошёл мимо и вошёл в руины. Его тяжёлые сапоги медленно
ступали по опалённым половицам.
Говорят, что война не меняется.
И время проскальзывает сквозь пальцы порохом.
Летят самолёты: - Ура, солдат!
Идут поезда: - Ура, солдат!
Взрывают фейерверки: - Ура, солдат!
И кричит радиола: - Ура, солдат!
Пётр Максимович вековой старик и ночами приходят призраки.
- Одни обломки. – Игорь сидел на бетоне и курил папиросу. – А мы
встретились. В мире не осталось милосердия для нас двоих. Мы оба живы. Наш
дом сгорел…
 - Это был мой дом. – Пётр Максимович грубо прервал.
 -Её дом. – Игорь затушил папиросу и встал. – Пора заканчивать.
 - Это не нужно. - Пётр Максимович навёл автомат.
 Призраки ходят строем. Пахнут гарью и потом. И большой прекрасный дом вдруг
объят дымом. И в этом дыму звучит автоматная очередь. И в глаза бьёт жар
огня.
 Пётр Максимович сидит укутанный в плед. Его глаза закрыты. Призраки забрали
его.
 А кто-то важный, решается на первый выстрел, чтобы ответить на слово ударом
пороха. Ведь война, война всегда неизбежна.
 Ура, солдат! Ура!
апрель 2019 –сентябрь 2019


Рецензии