Незабудка

 Мой сон был нарушен неугомонным летним ветром. Он то и дело пытался проникнуть ко мне в комнату через распахнутое окно, которое, то открывалось, то с треском захлопывалось.  Я пытался лениво раскрыть свинцовые веки, с трудом поддающиеся моей воле. Не поддавались мне не только мои веки, но и всё моё тело, оно отекло и было словно побитым, «я одна сплошная гематома». Вероятно, это всё из-за долгой дороги и бессонных ночей. Наконец, добравшись до отчего дома этой ночью, насладившись теплыми объятьями матери и радостно–строгим голосом отца, я побрёл в свою комнату, в которой прежде безвыездно прожил свои, наверное, самые счастливые и беззаботные моменты жизни.


 В Ахаузене в это время года странная погода, она весьма непредсказуема. Летом это сложно назвать, но и осенью тоже. Это не может быть летом, потому что в это время года не должно быть так ветрено: становится безумно холодно от таких колких порывов. Но мне нравится шелест листвы на деревьях от этого ветра. Дуб, росший вместе со мной каждый год по несколько сантиметров, теперь бился в моё окно своими ветками. На выбеленные стены падали их тени. Я наблюдал. Мне казалось, что я могу определить сколько сейчас времени без помощи часов. По моим предположениям время уже близилось к обеду. Коснувшись босыми ногами холодного пола, я лениво, но твёрдо, сделал несколько шагов к источнику шума, одёрнул тюль и хотел закрыть окно.  Но яркое солнце ослепило меня, и без того тяжёлые веки вновь упали пряча глаза от света. Растирая веки и прикрывая глаза ладонями, я заметил, что в беседке в саду кто-то есть. Я немного постоял, дождался, когда глаза привыкнут к свету и только после этого я смог разглядеть мужчину, неподвижно дремавшего в плетённом кресле.  В седовласом мужчине с густой бородой я признал дядюшку Эйнгеля. Я был сильно удивлён: я не видел его, наверное, лет с десяти. Я не мог понять, был я ему рад или нет. Моему существованию здесь он, конечно, же не мешал, но, всё же, что могло его сюда привести? Отец всегда говорил, что он не общителен, даже замкнут в себе. Дядя очень много читал и всё что он говорил, это были цитаты его любимого писателя Хемингуэя. Как-то летом мне довелось прожить с ним около месяца. Тогда мы все гостили у тётушки Магды на юге. Он там тоже был, вернее, его неразговорчивая и угрюмая тень. И эти бесконечные цитаты. Увы, я их не запомнил. Что я знал о нём на данный момент? Он никогда не был женат. У него была небольшая квартирка, в которой он проживал один. Он прошёл войну и остался инвалидом, его правую ногу парализовало. Не знаю в чём было дело, но она совершенно не двигалась, и он всегда держал её выпрямленной. Когда он ходил, то простукивал тростью впереди себя, будто проверял на сколько прочна поверхность, на которою он хотел наступить. Это всё, что я о нём знаю. И сейчас он сидел в саду моих родителей с вытянутой ногой, уронив трость рядом.  Только отец и тётушка Магда знали о нём немного больше.


За обедом отец вновь представил меня дядюшке Эйнгелю, который на этот раз улыбнулся мне и сказал, что помнит меня ещё маленьким сорванцом:
 – Я рад, что господь отнял у меня ногу, а не память, ведь это единственное, что у меня осталось. – произнёс он с улыбкой.
На этот раз он показался мне достаточно разговорчивым. Мать, как и прежде, приготовила превосходного поросёнка, а отец, не дожидаясь ужина, на удивление мне, достал бутылку вина, которого в прошлом году сделал достаточное количество, чтобы не делать в этом. Мать отказалась пить вино, назвав нас глупцами, но мужская половина семьи решила не отказываться и к полудню уже охмелела. Нам стало настолько хорошо и уютно, что мы решили не расходиться и продолжить тёплое общение в беседке, в которой утром я видел спящего дядю.
Мать помогла нам перебраться и устроиться поудобнее, после чего больше нас не беспокоила. За беседой мы не заметили, как опустошили две бутыли отцовского вина. Говорил в основном отец, рассказывал всё то, что произошло за последние полгода, пока меня не было дома. Седовласый Эйнгель временами вставлял несколько предложений и вновь замолкал. Мне показалось, что он пытается быть вежливым и дружелюбным. Именно в тот момент я разглядел в его глазах, как мне показалось, вселенскую печаль. Я назвал её именно «вселенской», потому что его глаза хоть и были обрамлены старой, потрепанной годами кожей, но были весьма глубокими и яркими, как океан, но в котором давно не водилось дельфинов. В серо-зеленых глазах, писалась картина уходящего лета, были четко видны увядшие, уже не сочно-зеленые листья и вечно серая погода. Тоска по прошедшему теплу, понимание о неизбежности и безвозвратности. Это всё было в его глазах!  Он то и дело засовывал руку в карман и нащупывал там что-то. Тяжело вздыхая, он натягивал улыбку, поглядывая на отца.


Я решил провести пару недель с родителями, прежде чем уехать в путешествие по Италии. Беззаботно проходила неделя. Мы долго и часто гуляли, часами без устали разговаривали, много пили и ели. Я наслаждался присутствием близких мне людей, для каждого разумного человека такие моменты должны быть бесценными. Например, мамины тёплые руки, их касание к моим щекам. Утром она приходила будить меня, садилась рядом и я крепко прижимался к её коленям, а она гладила меня по волосам. Дом, милый дом, в нём уютно, тепло и безопасно! Как же мне этого не хватает в Нью-Йорке, когда в дождь смотришь из окна  общежитского корпуса на прожитый день. В своей беззаботной лени я совершенно перестал смотреть за собой: лохматые волосы, борода, ленивая походка, когда идешь и шаркаешь тапками по полу.
В один из дней, как и прежде проснувшись, я подошёл к окну, чтобы поприветствовать новый день. Дядюшка вновь сидел в беседке и дремал. Ох, уж эти пожилые люди! Встают рано, спят в обед, еле доходят до ночи. Отца не было дома. Мать, как и прежде занималась домашними делами. Она-то и утолила моё любопытство. Я не хотел спрашивать у отца, а мама никогда не умела держать тайны, поэтому выведать у неё почему Эйнгель решил впервые за долгое время навестить нас, было легкой задачей.

Около двух месяцев назад у дядюшки случился инфаркт. Врачи выписали его, но предупредили, что жить ему осталось полгода. Отец не хотел, чтобы брат, проживший всю жизнь один, умирал с мыслями о боли и одиночестве. Поэтому дядя Эйнгель был тут. Мне кажется, отец привёз его силой, но по-моему, дядя не жалеет об этом. Мне стало тяжело от услышанного, сердце кольнуло, мурашки пробежали по телу, как от этого противного ветра, который так часто докучал, глаза наполнялись слезами. Мне стало больно от осознания близкой смерти. Оказалось, я весьма сентиментален. Я знал его плохо, но он был братом моего отца и мне было не всё равно. Не знаю отчего, возможно, человечность или жалость или что-то ещё, но мне хотелось побыть с ним, и подарить ему часы своего общения. Пусть даже он не готов к этому.
Мать недоумевала от того, когда я начал шарить по банкам с травами, всё обнюхивая и бросая в заварник. Она предлагала помочь и говорила, что не следует бросать столько чабреца вместе с зверобоем. Но я её не слушал. В голове у меня были совсем другие мысли. Словно мальчишка я хотел угодить Эйнгелю, но не знал как. Мне хотелось сделать для него что-то прямо сейчас, и я не медлил. Наверняка, со стороны это выглядело очень глупо и нелепо.
Поднос дрожал у меня в руках, чашки касались друг друга и звенели. Эйнгель проснулся от моего шума, потёр уголки рта и принялся протирать свои окуляры.
- Что ты делаешь, Ричард? – прохрипел он, ещё не пробудившимся безжизненным голосом.
- Я принёс нам чай, – показал я глазами на поднос в руках, пытаясь быть милым и ненавязчивым, - Мама занята, а мне так хотелось с кем-то посидеть, поговорить, а дома только мы втроём, поэтому выбор пал на вас.
Поднос я поставил на кофейный столик, наконец избавившись от него. Столик отец сделал сам из сруба липового дерева, мне тогда было лет девять. От него, как будто до сих пор, веяло сладким весенним ароматом.  Я налил дяде чашечку чая, положив на край блюдца два кубика сахара и подал ему. Проделав тоже самое для себя я сел рядом в кресло. Мы молча наслаждались моим терпким чаем, имеющим какой-то горьковатый привкус. Я молча пил и в ужасе морщил лоб от того, что я натворил с этим напитком. Я выжидающе смотрел на дядю, опасаясь, что он может воспринять это как злую шутку. Но он улыбнулся и его улыбка показалась мне весьма искренней:
- Изумительный чай! Ты научился этому в Америке? – он смотрел прямо, не поворачиваясь ко мне.
Мне сразу стало легче. Возможно, ему и вправду понравилось. Смотря на то, как он подносит чашку к губам, мне самому начинал нравится этот чай.
- Что с тобой, Ричард? - старик спокойно задал этот вопрос, продолжая смотреть вдаль. – Я чувствую, что тебе неловко рядом со мной.
- Дядюшка Эйнгель, с чего бы это? – вероятно годы брали своё, и, как говорится, опыт не пропить! Не пропить чаем, конечно же, чаем…
- Ты знаешь о том, что я умираю, верно? - он посмотрел на меня с улыбкой.
- Да, – вздохнул я тяжело. Не отрывая от него взгляда, мои глаза сосредоточенно сузились.
- Поэтому тебе неловко. Тебе меня жаль, – произнес он это уверенно, но спокойно.
Я не знал что на это ответить. Сказать, что жаль, прозвучало бы как-то унизительно. Сказать, что нет, показать безразличие.
- Я не понимаю, как с этим жить теперь, зная это. – вырвалось из моих уст словно скороговорка. Хотелось прикрыть руками рот, чтобы больше не сказать ничего лишнего.
Дядя усмехнулся и передал мне пустую чашку. Он, всё же, выпил чай до последней капли. Я спросил будет ли он ещё, на что он отрицательно помотал головой.
- Ты хороший парень, хотя мы плохо знаем друг друга. Мне не довелось общаться с тобой чаще, как следовало бы. Твой отец выразил огромное сочувствие и любовь тем, что привёз меня сюда, несмотря на мои возражения. Все эти годы я замыкался в себе, мне было тяжело жить с болью в груди. А теперь эта боль съест меня полностью, решив прекратить моё бренное существование. Я не жалею об этом. Поверь мне на слово. Поэтому не стоит меня жалеть. Будь прежним. Возможно, я наконец обрету свободу.
Он неловко сунул руку в карман, а другой поправил очки и замолчал.
- Вы хотите, чтобы я ушёл? – посмотрел я на него слегка смущённо.
- А ты хочешь уйти? – он всё еще теребил оправу очков.
- Я не хочу вам мешать.
- Тогда оставайся. Ты мне не мешаешь. Отнюдь. Мне приятно твоё присутствие, – наконец-то он улыбнулся и посмотрел в мою сторону.
- Тогда можно вопрос? – я заерзал в кресле, подбирая под себя ноги, словно тринадцатилетний мальчуган.
- Задавай сколько хочешь, - он продолжал смотреть на меня заинтересованно. Я знал, что ему есть что рассказать и мне хотелось, чтобы он рассказал. Хотелось узнать его лучше.
- Дядя Эйнгель, какая боль вас мучает всю жизнь? Простите, если я резок, – я сам растерялся от того, что задал такой вопрос, но его это не смутило. Дядя помолчал немного и вновь уставился куда-то вдаль.
- Ты никуда не торопишься? – внезапно спросил он тихо.
- Нет. Мне некуда идти,  –  я приготовился слушать и внимательно уставился на него.
- Я не хочу умирать с тем, что у меня на душе. Можно я расскажу тебе? Ты молод, крепок, у тебя всё впереди: женщины, любовь, дети, старость...  У меня же только мои воспоминания, это всё что у меня есть, это мои дети и моё сокровище. Я хочу познакомить тебя с ними.
Он говорил это так, будто неловкий мальчишка пытался признаться в чём-то маме. Я был весь во внимании, в нетерпении. Мне было безумно интересно услышать всё, что он скажет.
Эйнгель тяжело вздохнул, достал из кармана увядший в цвете платок, крепко сжал его и медленно положил руку на парализованное колено.  Он не говорил больше ничего лишнего, пытаясь экономить время. Он показал на чайник, подав жест слегка поднятым подбородком и я снова налил ему чашку моего почти остывшего зелья. Может, это оно подействовало на него так? Может, это сыворотка, раскрывающая тайны и развязывающая языки молчаливым старикам? Он смочил горло, сделав глоток и начал свой рассказ.
- Мне было девятнадцать лет, когда я впервые сбил советский самолёт, – он произнёс это и по моему телу пробежали мурашки. Дядюшка закатил глаза, зарывшись в память и продолжал. – Сбил! Пилот погиб, но тогда я этого не осознавал. Радовался этому, дурак!  Затем в течении двух лет службы на восточном фронте я сбил ещё двенадцать. Руководство было мною довольно, я был герой своего отряда. Меня наградили, повысили в звании и я стал пилотом «Мессершмитта -110». Это была тяжёлая двухмоторная машина, вооружённая двумя пушками и четырьмя пулемётами. Это была акула в небесном море. Машина для убийства.  Итак, весной 1943-го меня направили на Тамань, разобраться с советскими ночными истребителями.  Так я стал ночным истребителем.  За первый месяц службы я сбил семь вражеских истребителей. Всё шло по плану, мы истребляли ночных ассов, налеты прекращались, но они сменили тактику и становилось всё тяжелее выследить их.  Нам нужна была победа и никак иначе. Я был не единственным ассом и без меня в небе могли управиться. Но я был единственным хорошо говорящим на русском языке. Отталкиваясь именно от этого, руководство решило сделать из меня лазутчика.
Дядя затих, чтобы смочить охрипшее горло всё тем же остывшим чаем. Я предложил сделать горячий, но он отказался. Откашлявшись и небрежно потирая влажные губы, он поставил чашку на столик.
- Тебе интересно? – решил он поинтересоваться прежде, чем продолжить.
- Конечно! Я знал, что вы были участником военных действий, знал, что были летчиком, но ничего более. Вы даже и не представляете, как всё это интересно!
Дядя почесал лоб, после расковырял грязным ногтем ссадину. Видимо, Эйнгель ударился обо что-то, так как остался небольшой след и он ему не давал покоя и вспоминая он пытался его расковырять. Взглянув на меня сквозь призму очков он будто опомнился и пришёл в себя. Наконец вспомнил о чём был прежний разговор, он продолжил:
- Я рад, что ты сейчас тут,  – снова пряча руку в карман промолвил дядя.
- И я этому очень рад. Мне жаль, что мы не разговаривали раньше, –  меня очень тянуло спросить, что же у него там, но я сдержался и дядя продолжил свой рассказ:
-Я долгие дни готовился к перовой вылазке к русским, я очень боялся, что меня раскроют. Меня бы сразу же расстреляли. Я понятия не имел, во что ввязался. Мне следовало найти пилотов отряда ассов. Но как это сделать? Я понимал, что пройдёт не один день, что придётся что-то делать и как-то быть. В деревне, где мне предстояло обосноваться уже были наши. Русская женщина была на нашей стороне и она приняла меня, как родственника из Сибири. Чтобы меньше слышался мой акцент, я стал заикаться на тех слогах, которые мне давались тяжело. За одну неделю местные жители приняли меня, как родного, настолько чистые и добрые были эти люди. А мне приходилось им бессовестно врать, но что поделать - это война.  Я работал в поле, делал видимость простого христианина, но я отличался от местных: был на голову выше всех, здоровее, поэтому и тут пришлось врать, что у меня болезнь ног. Я хромал, чтобы не было лишних вопросов, иначе как объяснить, что здоровый парень не на фронте? Бог наказал меня за ложь и не один раз! – он постучал по своей ноге, не подающей никаких признаков. – Так проходили дни. Мне приходилось следить за всеми и слушать всех. Уходил ночами в лес, пытаясь отслеживать самолёты. Каждый день я слышал рёв моторов, шёл к ним, но когда доходил, на месте уже никого не было. Я начинал думать, что это гиблое дело и уже сообщил руководству о провале операции. Я должен был вернуться через пару дней и это меня радовало, потому что тяжело находиться в таком напряжении. Но тут случилось то, что случилось. Моя псевдо-тётка, несла мне кувшин воды в поле. Я стоял, прижав к груди черенок от косы, и запрокинув голову назад, пил жадно воду. В тот момент мне всё показалось таким родным! Хотелось, чтобы оказалось всё правдой! В ушах зазвенел женский смех. Я думал, что мне показалось - уж совсем, думаю, солнце голову припекло. Но оторвавшись от кувшина и посмотрев вдаль я увидел шесть женских силуэтов. Кто же они? Откуда взялись? В деревне и нигде рядом не было таких. Они были как ангелы, которые спустились с небес. Длинные волосы развивались по ветру: черные, русые, рыжие. Русские девушки прекрасны! Я не мог пошевелится! Я остолбенел! Я такой красоты не видел! Да и где мне было видеть? В Германии, что-ли? Когда? Я там ребёнком был, да сразу на войну и в самолёт. Они шли прямо на меня и я растерялся, голос сел, кувшин в руках затрясся. Я слышал только, как рожь шумит, как птицы щебечут и девичий смех. Всё замерло и даже война. Девушки в легких платьицах дошли до меня. Рыжая Софа взяла у меня из рук кувшин и начала пить из него, глядя на меня своими чёрными глазами. Мне вновь захотелось пить, я сделал глоток и девчата снова залились смехом.
- Ну хватит, не смущай паренька, - проговорила белокурая Елена и махнула на Софу платком. Девушки смеялись и казались такими счастливыми! Я чувствовал себя беззащитным перед женской красотой. Я собрался духом и заговорил:
- Кто вы? Откуда вы? Я вас не видел прежде! – говорил я, не забывая о том, что мне нужно заикаться.  Я показался им на тот момент нелепым чудаком. Эдаким деревенским дурачком. А я ведь и вправду не знал, что делать и как вести себя, наверняка, моё поведение должно было вызывать у них насмешки.
- Мы погостить к бабушке. Правда, сестрицы?
- Правда, правда…  - хором ответил женский отряд и вновь они засмеялись. Я разглядывал каждую по-очереди очень внимательно, пытался запомнить как картинки. И последняя меня поразила так, как будто небеса упали мне на голову. Я чуть было не сказал об этом вслух. Мир замедлился, она хлопала глазами, улыбалась ими. Я утонул в этом океане бездонной синевы. Сердце сжималось, стало трудно дышать, кислород будто перестал поступать ко мне в легкие, я захлебнулся, я был подбит...
 Дядюшка Эйнгель посмотрел в мои глаза, чтобы убедиться. слышу ли я это всё, слушаю ли, понимаю ли. А я смотрел на него с восторгом. Он рассказывал очень эмоционально, все морщинки на лице прыгали от его мимики.
- Наверное, у вас сейчас всё не так? Вы живёте в мирное время, вы не знаете, что такое война, но тогда такие эмоции были как отдушина от всего мрака, что окружал нас ежедневно. Не смейся надо мною, Ричард.
- Я и не думал даже об этом, я серьезен и очень внимательно вас слушаю! – ответил я, оправдываясь.  Я слушал всё, что он говорит, я будто проживал с ним его воспоминания. Мы не замечали, как рядом ходит по своим делам мама, как солнце медленно катится к закату.
Дядюшка Эйнгель глянул на меня недоверчиво, но продолжил:
- Я не смог уйти из деревни. Не смог! Лучше бы я ушёл! Если бы ушёл, была бы у меня и семья и внуки. Но нет, я не смог забыть её глаза. Глаза моей незабудки, – он слегка задумался и тяжело вздохнул, вновь засунул руку в карман и уже достал это что-то, но так и не показал мне.
- Этим же вечером в деревне устроили пляски, девчата плясали и пели. Я попросил у бабы Вали узнать, кто эти девушки. Она всё разузнала и донесла мне: «Одна из них, внучка Дуси, а это её подруги. Медсестры они на фронте, на недельку сбежали от службы отдохнуть». Значит, - думал я, - неделю тут будут, значит, ещё семь дней я могу видеть её. Я не мог уйти, понимаешь, не мог! Я ничего не мог: ни спать, ни есть. Я сидел возле клуба и смотрел, как они поют. Вся деревня собралась как одна семья за большим столом.  Как же хорошо было! Я говорю об этом сейчас, а сам слышу запах тёплого вечера. Я постоянно искал её взглядом, то она была совсем рядом, то исчезала, меня это угнетало. Я не мог больше так сидеть и решился подойти к ней. Она стояла и обнимала березу, прикрыв голову косынкой. Она разговаривала с ней как с живой, говорила, гладила, жалела. Я подошёл с другой стороны и тоже обнял березу. Моя незабудка дёрнулась от испуга и отскочила в сторону.
- Ой, извините. Я не думал, что оно занято.
Она заулыбалась:
- Софа про тебя сразу сказала, что дурак! – она начала поправлять косынку, завязывая её потуже.
- Ну что же грубо-то так? Конечно я дурак! А как от вашей красоты не одуреть? Как с ума-то не сойти, сударыня?
Я говорил едва успевая подбирать нужные слова, чтобы не выдать свой акцент. Я пытался казаться уверенным, я хотел ей понравиться.
Пока я думал с чего начать, она сама сделала первый шаг и предположила прогуляться. У неё не было никакого стеснения, она была такая боевая, прямая и смелая, – Дядюшка Эйнгель будто с гордостью перечислял её достоинства. - Я перед ней был трусом, боялся её. Мы до утра гуляли, говорили обо всём. Самолёты пролетали над головой, но их не хотелось слышать. Хотелось поверить, что я и она - это взаправду, что у нас есть не неделя, а вся жизнь. Я проводил её до дома, начало светать. Мы стояли и смотрели друг на друга и я понял, что и ей не хочется уходить, мы ещё немного постояли и она прошептала: «До завтра». Я улыбнулся и подождал пока она зайдёт в дом. Она обернулась и улыбнулась. Это был конец. Прежнего меня не стало! Я был безумно влюблён! Война в моём сердце закончилась. Были только я и она. Это были лучшие дни в моей жизни, это был мой маленький рай. Мы каждый день сбегали с ней от всего этого мира и оставались вдвоём.

                ***

Тёплый ветер перебирал каждый листок на дереве, с веток взлетали маленькие шумные птички.  Молодая девушка, сидела на траве подогнув под себя ноги, а на коленях у неё лежал улыбающийся ей парень. Она гладила его по щеке. Они смотрели друг другу в глаза и боялись потерять даже секунду.
-Давай сбежим от всего этого. – проговорил парень шёпотом, будто боялся спугнуть её или, что кто-то услышит о его намерениях.
Девушка не отрывала от него взгляда и нежно улыбалась ему, словно мать сыну.
- Куда же мы сбежим? Кругом война, – произнесла она с тоской и печалью.
Девушка казалась старше его характером, но внешне была как цветок - робкой и нежной. А парень был крепок, как скала, мог закрыть своим телом её хрупкий стан.
- Будем прятаться, - он понимал, что говорит глупости, но не мог остановиться.
Девушка старалась не обращать внимания на его наивность и продолжала говорить здраво:
- Когда пройдёт война, ты найдёшь меня и мы уже никогда не расстанемся! – промолвила она с улыбкой и продолжала смотреть на него.
- Я не смогу так! – парень вскочил с места. – За эти пять дней ты вскружила мне голову, забрала моё сердце, я умер и переродился. Понимаешь, что я умру без тебя?! А ты говоришь, дождаться… Война. Да когда она закончится?! Кто это знает? Может, она продлится ещё не один месяц, год…
Она сорвала с головы платок:
- Ты думаешь, у меня иначе? – она встала рядом с ним и схватила за руки. - Я не понимаю откуда ты здесь, почему именно сейчас, почему именно ты разбудил моё сердце в столь скверное время. Мне больно думать о том, что мне нужно уйти. Как мне уйти? Как мне жить? Как мне жить без тебя, твоего голоса, рук, лица …
Он молчал, он испугался и решил не продолжать этот страшный для них двоих разговор, а обнять её покрепче. До рассвета они провели время в объятьях и разговорах. Она лежала на животе и опиралась на локти, смотрела на то, как он ходит по полю и собирает цветы. Он делал это медленно, срывая каждый  цветок нежно, с любовью. Собрав большой букет ромашек, он принёс его ей и лёг рядом.  Вот и рассвет. Солнце начало греть с самого утра. Мир замер, время остановилось. Девушка продолжала лежать не двигаясь. Затем она взяла в руки несколько цветков, вдохнула их аромат и начала обрывать им листочки:
- Любит, не любит …
Он не мог отвести от неё глаз, наслаждаясь каждым её движением.
- Я люблю ромашки, - проговорила она, - они такие чистые и невинные, но больше всего мне нравятся незабудки. Знаешь, как они выглядят?
Парень помотал головой. Откуда ему знать цветы? Возможно, он и не вспомнит потом, как называются эти белые цветы, которые он принёс ей.
-Вот, держи! - девушка отстегнула от груди брошку. Это была небольшая деревянная брошь в  форме цветка незабудки, покрашенная в синий цвет.
- Держи, это тебе, чтобы ты помнил обо мне. Это и есть незабудка. Когда-то давно, когда небо было чистым и не были слышны самолёты, я жила в такой же деревне, и вблизи, в лесах было много таких цветов. Отец всегда приносил их матери, а мне сделал эту брошь. Это самое дорогое, что у меня есть.
Парень смутился, но сжал в своих руках брошь-незабудку.
-Но почему ты отдаёшь мне, самое дорогое, что у тебя есть?
- Я знаю, что ты вернёшь её мне. – она сделала паузу. - Завтра я уезжаю. Ты найдёшь меня после войны! - она проговорила на одном дыхании, но не осмелилась заглянуть в глаза.
Ему не хотелось слышать это слово «завтра», отвечать тоже не хотелось.
- Я не пущу тебя никуда! – произнёс он уверенно и твёрдо.
- Я не могу иначе, и ты не можешь…
- Отчего же? Война же. Куда тебе торопиться? Что с тобой не так? Скажи мне! - он смотрел на неё свирепо, требуя объяснить.
- А с тобой что? – уходила она от ответа. - Я чувствую, что ты не такой как все.
- Да и ты не такая. Ты сердце моё украла! - он схватил её за руки и начал их целовать.
- Ты найдёшь меня? Обещай мне, что найдёшь! Я умру без тебя, умру! – по щекам девушки покатились слезы, руки похолодели, голос задрожал.
- Что с тобой? – он обнял её. Сердце в страхе, забилось в такт с её сердцем.
- Ты не такой как все, - проговорила она взахлёб. – Скажи мне, кто ты! За что господь меня наказал тобою?
Он был в растерянности от её слов, понимал, о чём она говорит. Он не знал, сказать ей правду или нет, но сердце просило не лгать. Он приподнял её маленькое личико, посмотрел в её глаза, залитые болью и страхом и нерешительно произнёс:
- Меня зовут Эйнгель. Я немецкий разведчик, я на задании …
Он не успел этого договорить, как она вздрогнула в его руках, оттолкнула его, утёрла слезы и побежала по полю прочь, не желая больше ничего слышать.
- Стой! - босой он побежал за ней. Настигнув, он схватил её, обнял и крепко прижал к груди.
И тут она зарыдала:
- Уходи, прошу тебя, я никому не скажу кто ты, но исчезни из деревни. Завтра и меня тут не будет. Прошу, уходи сейчас же!
Она почти что шептала эти слова, молила его.
- Я не могу, – его голос задрожал. - Я боюсь потерять тебя. Я умру без тебя.
Она продолжала отговаривать его, била кулаками по его груди:
-Когда-нибудь все кончится и мы будем вместе! Но не сейчас! Сейчас нельзя! Нас расстреляют. Люди всё узнают, не поймут. Нельзя. Отпусти меня!
Боевая девчонка тряслась в его руках как осенний листок. Их сердца трепетали в страхе потерять друг друга. Она схватила руками его лицо и расцеловала.
- За что господь наказал меня тобою? Найди меня когда всё кончится! Найди! - она говорила ему на ухо имя, фамилию, город и улицу.  Он упал на колени, обнял её ноги и заплакал. Девушка стояла над ним, вытирая слезы платком.
- Вставай и уходи. Обещай мне, что найдёшь меня, и что не придёшь больше в деревню.
Парень не стал больше ничего говорить, он встал и вновь обнял. Девушка молча утирала ему слезы платком, сжала его руки оставив в них платок. Они смотрели друг на друга, будто в одно мгновение прожили жизнь. Солнце было уже высоко, она боялась, что подруги начнут её искать и она ушла, повернувшись на прощание и подарила ему свою улыбку, такую же как в первый день. Он смотрел, как ее силуэт удаляется по полю всё дальше и дальше. Парень стоял как вкопанный, сердце болело и кричало, но он держался. Но как только она исчезла из виду, он упал на землю и зарыдал.
Вернувшись в деревню, стараясь быть незамеченным, он вошёл в избу бабы Вали, которая уже ждала его. И она сразу начала говорить ему, что нужно уходить:
– Да! Да! Незачем тебе больше тут быть! Узнал всё, уходи!
- Что узнал? - смотрел он удивленно в глаза старухи.
- Как что? Ты чего, белены объелся? Беги, доложи своим, что завтра ночью в небе над Красным и Львовским пятнадцать экипажей взвоют. Худо вам будет. Беги, сынок, да не забудь про меня, что обещали вы мне.
- Да, да, конечно, – он не понимал о чём она говорит, но ухватил эту бесценную для него информацию и побежал лесом к своим.
     Жаркой летней ночью Эйнгель стоял и смотрел на звёздное небо, в ожидании приказа занять позиции в небе. Довольные, прознавшие планы советов, они выжидали. Парень взвыл ввысь и не подавал никаких признаков в небе. Немецкие прожекторы шарили лучами по небу, то включаясь, то выключаясь, не давая возможности четко засечь свои позиции. Два бомбардировщика принялись работать по старой схеме: сбросили САБ, осветив этим окрестность и вновь тишина, как будто никто не стрелял. Возле одного из самолётов мелькнула тень и вспыхнула жёлтая сигнальная ракета. Это был Эйнгель, подавший знак земле, что это свой и дав понять, что готов атаковать. Залп! И два русских самолета вспыхивают и, объятые пламенем, летят к земле. Молодой немецкий солдат, чьи мысли не покидала любимая русская девушка, выполняя приказы в ту ночь уничтожил восемь советских самолётов.
На земле его ждал «железный крест» за его заслуги перед Гитлером, но он не принял его и просил уволить. Клялся больше не подниматься в небо. Разъярённые командиры, удивлённые такой дерзостью хотели расстрелять его, но всё же, за заслуги, решили отправить его на родину работать в штаб. О его полёте той ночью знали все, им гордились и пожимали ему руку, но ему было печально и больно. Только он один знал, что случилось той ночью - он умер. Эйнгель ненавидел себя за трусость, за молчание и бездействие, он сжимал в кармане платок и брошь и скулил ночами как собачонка, лишившаяся крова.
 В ту ночь он выровнялся с одним из истребителей, и на тот момент он уже понимал, кого там может увидеть. Он взорвал самолёты Софы и Елены и знал, что его голубоглазая незабудка, как и они, с ним в небе. Они встретились глазами. Она улыбалась ему. Он замер, похолодел, мгновенье замерло. Её не стало. Он резко опустил штурвал вниз и не знал, что делать дальше, как дальше жить. А самолёт тем временем падал вниз. Лица молодых девчонок стояли у него перед глазами. Но он не смог, он струсил – выровнил самолёт и вернулся на базу. Задыхаясь, он выпрыгнул из кабины и побежал по полю, пытаясь снять с себя всю амуницию. По сторонам его окликали, свистели, пытаясь выразить похвалу, а он бежал, бежал, бежал, пока не споткнулся о части когда-то упавшего ПО-2 и не упал в поле, которое было усыпано маленькими голубыми цветками. Он смотрел на небо и на то, как немецкие прожекторы как волки шарятся по тёмному небу. Он не понимал своего горя, он его не осознавал, он просто лежал и плакал. Он касался своих рук и губ, пытаясь ощутить её тепло. Он вдыхал запах её платка. Он заснул и проспал до утра. К этому времени всё стихло. Солнце слепило глаза, в ушах продолжало звенеть и к тому же его затошнило: пришло осознание произошедшего. В его душе поселилась пустота, блеск его глаз пропал. Душа покинула тело вместе с незабудкой.

                ***

Ричард смотрел на дядюшку онемев от истории, Эйнгель сжимал в руке платок и тихо кашлял. Парень смотрел на мужчину и не знал, что ему сказать. Он ждал, что он всё же продолжит.
Мужчина снял очки и передал их Ричарду, чтобы он положил их на столик. Парень налил ему всё тот же чай, совсем позабыв, что он уже давно не годный. Дядюшка смочил им горло, немного отдышался, тяжело вздохнул и вновь заговорил, положив руку на сердце:
- Я наблюдал. Я слышал. Я видел. И в миг я остался один на этой земле среди всех этих шакалов. Я ничем не отличался от них. Но они были слепы, а я нет. Я видел, как умирает моя любовь. Я её убил. Я хуже, чем все они. Как много молодых людей лишилось жизни на той войне! Я возненавидел себя и всех, кто меня окружал, я не мог смириться с этим и не могу до сих пор. С каждым годом становится всё тяжелее. Я рад, что этому скоро придёт конец. Я был в том городе, на той улице, но не осмелился подняться. Я убийца. А она моя незабудка. Скоро мы встретимся с ней.
В его голосе была печаль, прожившая с ним десятки лет. Человек осознавший зло.
- Я никого так и не смог полюбить. Она забрала моё сердце.
По его морщинистым щекам с трудом сползала слеза, он коснулся её всё тем же платком.


В ту ночь я не мог заснуть, его рассказ перевернул мой мир. Как же мне было больно от услышанного! Как же всё закопошилось внутри. Я будто знал её сам, будто видел эти глаза и ощутил на себе их любовь и ужас войны. Мне захотелось объятий матери и я без стеснения пробрался в комнату родителей и прижался к ней как можно крепче. Она не понимала, что произошло, а я не мог ей объяснить, что мне больно и страшно. Я сказал, что люблю её и ей этого хватило.
Я не поехал в Италию, решил остаться рядом с семьей и Эйнгелем, который продолжал удивлять меня своими рассказами. Но его боль я пронесу с собой сквозь годы. Когда он умер, закончилась и книга его бытия. Наконец он встретился с ней и подарил ей её любимые цветы - незабудки.


Рецензии
Спасибо Вам за "Незабудку".Это мой любимый цветок с детства. Ваш рассказ потряс меня. Вызвал грустное и радостное чувство, Спасибо за глубокое произведение.С Новым годом!Успехов Вам! Будте здоровы и счастливы. Надежда Турчина.

Надежда Турчина   14.01.2020 12:41     Заявить о нарушении
Надежда спасибо Вам за такой добрый отзыв. Не знаю от чего , этот рассказ у меня у самой вызывает множество эмоций. Спасибо за пожелания. Вам желаю больше ярких эмоций и улыбок =)

Лил Миллер   21.01.2020 21:48   Заявить о нарушении