По эту сторону молчания. 14. Нетронутый завтрак

Оконников удивился тишине, которая царила в доме.

Первое, что он сделал, заглянул на кухню. Тамары Андреевны на кухне не было. На столе стоял нетронутым завтрак, который, когда он уходил, предназначался Фаине Ивановне.

Когда он открыл дверь в комнату, где он нередко (обычно) пропадал, читая книжки, или мечтая, то есть, ничего не делая, и это занимало не один час и не два, что и ему надоедало, почему он и шел на кухню, чтобы, так сказать,  развеяться, там увидел Тамару Андреевну, которая сидела на его диване сидела и читала «Вестник налоговой службы».

-Мама ела? - спросил он ее.

Та зло ответила:
-А ты не видишь, что не ела.

-Вы поругались? - спросил он опять.

Тамара Андреевна молчала, а он стоял и ждал, когда та ответит: то раздражение, которое он чувствовал еще полчаса назад, и которое, казалось, прошло, чему он радовался, потому что находиться в таком состоянии, то ли злобы, то ли обиды, очень тяжело, уже возвращалось, о чем можно было судить по первым его признакам, хотя бы тому, что его начинало трусить.

-Спроси у нее, - сказала она, делая вид, что читает журнал.

Как ни странно, этот ответ успокоил его.

Оконников вошел в комнату, где на большой кровати лежала Фаина Ивановна. Она лежала без движения на спине, лицом кверху, натянув одеяло до подбородка.
 
Она услышала, что он вошел, и шевельнулась.

-Ты не ела? – спросил он ее.

-Не ела, - простонала она.

-Почему? – начал допрос Оконников.

-Не трогайте меня. Дайте мне спокойно умереть, - все так же тихо, чуть ли не плача, попросила она.

Она всегда так говорила: вчера, позавчера – скоро уже месяц, с первого дня, как он перевез ее к себе. Он слушал ее, и если не злился, что с ним иногда случалось, то не придавал ее словам значения.

Обычно ему удавалось убедить ее, что надо ходить, двигаться. «Я могу принести завтрак сюда. Мне не тяжело, но тогда ты совсем перестанешь ходить, и будешь только лежать», - говорил он. Она говорила, чтоб он не переживал, все идет к тому, что так и будет. До сих пор ему удавалось уговорить ее встать. Вот и теперь он начал с того, что надо попробовать, но та заявила, что никуда не пойдет. «Почему ты не веришь мне, что я не могу ходить», - сквозь слезы произнесла она. Сначала он растерялся, потом подумал, что может хлопнуть дверью и уйти. И тут он спросил себя: «Зачем хлопать?» Он попробует ее убедить, что она не понимает, что говорит. «Ты ведь сегодня еще не вставала, тогда почему говоришь, что не можешь ходить?» - сказал он. – Давай хоть попробуем сесть». «Вставала», - сказала она. «Когда?» «Когда ходила в туалет». «Вот, видишь, вставала». Она подала ему здоровую руку, чтоб он помог ей встать. С трудом, кривясь, то ли от неудовольствия, то ли от возможной боли, Фаина Ивановна поднялась, сделала первый шаг и ойкнула.

Покормив Фаину Ивановну, Оконников вернулся к Тамаре Андреевне.
   
Она ждала его.

Пока он возился со своей матерью, она старалась расслышать каждый звук, проникавший в приоткрытую дверь. В другое время, когда она была в хорошем расположении духа, о ее лице можно было сказать, что оно не лишено привлекательности. Теперь же с него не сходила гримаска неудовольствия, что портило его, из-за чего она выглядела если не старше своих лет, то на свои годы, что вообще-то нехорошо.

Иногда молчание хуже, тягостнее.

-Что между вами произошло? - спросил он ее.

Ни Оконников, ни, тем более, Тамара Андреевна никогда не молчали. Это не значит, что они получали удовольствие от скандалов с драками и воплями, от чего вначале соседи, оказавшись под их окнами, пригибались, или же, по крайней мере, втягивали голову в плечи.

-А ты ее спроси. Хотя она тебе не расскажет. Это мне она может сказать, какая я. До чего дошло она меня уже посылает. Я хотела ее покормить. И она уже, вроде бы, согласилась. Как вдруг кричит: «Отстань от меня! Ты хочешь моей смерти! Вы все хотите моей смерти!»  А когда я ее спросила: «Какой смерти? Что случилось?» - она еще больше распалилась. «Не кричи на меня!» - кричит на меня. «Я не кричу, - спокойно ответила ей я. – Я только хочу вас покормить». И опять: «Дай мне таблетку, чтоб я умерла!» Минуту назад обвиняла нас, меня и тебя, что мы хотим загнать ее в гроб, а теперь просит, чтоб я ее убила. А потом, когда я взяла за локоть, чтоб поднять, она прошипела, с ненавистью: «Пошла ты».

-Но она не сказала куда?

-Это первый раз, а во второй – сказала, как ты обычно говоришь.
 
Оконников молча ждал, что она скажет дальше. Когда речь заходила о Фаине Ивановне, он обычно молчал, потому что, что он мог сказать: он чувствовал свою вину за то, что привез ее, что из-за нее их жизнь стала невыносимой.

-Так вот, - продолжила Тамара Андреевна, - чтоб ее сегодня не было. Слышишь сегодня же.

Когда уже доходило до этого, он всегда говорил, что куда он его денет, и Тамара Андреевна, может, потому что, считала его аргумент железным, а, может, просто потому, что к этому времени выдыхалась, у нее не было сил, замолкала. Теперь же она не остановилась.

-Куда я ее дену? – спросил Оконников. – Ты не видишь, она больная и уже не ходит.

-Не вижу. Куда хочешь. На Ильина. К сыночку. К Бореньке. Вот он обрадуется. У него же денег нет. А тут, раз – и появятся. Как в фокусе. Фокус-покус. Поднимаешь платочек, а там денежки, на сигареты, на водочку. А еще лучше будет, если вместе с ней уберешься и ты. Там у вас большой дом.
 
-Но, - замялся Оконников.

-Никаких «но». Вон! Вон! – выкрикнула Тамара Андреевна. Когда она выкрикнула, до этого ее уже злое, но еще привлекательное лицо, стало некрасивым и старым.

 Да, у них был еще один дом, но там жил Борька. Он не прошло и часа, как выгонял его оттуда. Оконников даже не мог представить себе, как будет жить с ним. Это была бы не жизнь, а издевательство.
 
 Он знал, что нужно переждать бурю, а после будет все, как прежде, то есть они будут ссориться, но не обязательно из-за Фаины Ивановны, и тут же мириться. Так оно и было, уже на следующий день, когда они, возвращаясь домой, шли мимо парка, где стояла православная церковь, и Тамара Андреевна, указав на луковки без крестов над двухэтажным строением,  спросила: «Что там?» «Поповский дом», - ответил он. Тогда она спросила: «Зачем эти штуки над крышей?» - и попробовала взять его за руку, которую он тут же выдернул.  «Не знаю», - сказал он, чтоб она от него отстала. Это было начало их примирения.


Рецензии