Пара унций крови

«Тебе так повезло, Эвери», — шептали все друзья и подруги перед свадьбой.

«У вас идеальная семья, Эвери», — говорили друзья и подруги после свадьбы.

«Как ты могла, Эвери?!» — кричали все, когда она подала на развод.

Эвери самостоятельно добилась многого. Известных художников среди женщин можно было пересчитать по пальцам, и она входила в их число. Всё же живопись, как и всё, что могло принести славу и деньги, и по сей день оставалось уделом мужчин.

Ей завидовали подруги, она всегда была в центре внимания. А когда директор самой влиятельной в Нью-Йорке галереи сделал ей предложение, так и вовсе считали самой везучей девушкой в мире. Предложение, кстати, сначала было о выставке, а лишь потом руки и сердца.

Это был союз по расчёту, но Раут любил Эвери. Любил страстно и даже как-то болезненно. А Эвери… У неё была тайна, которую она никому не рассказывала. Она ненавидела секс в любом его проявлении. Раут же был обычным мужчиной с обычными для мужчины аппетитами.

Эвери иногда с ужасом вспоминала их грубый секс. Чужой запах на своём теле. Огромный член внутри, заполняющий почти до боли. И собственная текущая вагина — как самая предательская часть всего предающего её организма. Укусы и шлепки. Плевки в рот и лёгкое удушение. То, как Раут любил водить членом по её губам и кончать на лицо. Всё то, что Эвери так ненавидела.

Однажды Раут взял её прямо на крыше во время приёма, посвященного открытию выставки Эвери. Заставил наклониться на перила, сжал бёдра сильными руками и вошёл сразу на всю длину. Ему хватило пары мощных толчков, а Эвери только и мечтала о том, чтобы это закончилось.

Каждый её триумф был со вкусом унижения. Потому что после всех открытий, афтерпати, приёмов Раут приводил её домой, раскладывал на кровати, вылизывал всё тело, а потом трахал чуть ли не до потери сознания, заставляя в полубреду хвататься за полог кровати.

Они пробовали БДСМ, шибари, золотой дождь, пони-плей и свинг. Всё это было в равной степени отвратительно. Впрочем, не более отвратительно, чем обычный секс.

Эвери терпела, потому что так было правильно. Потому что так было задумано природой.

— Я ухожу, — сказала она обычным вечером, когда ничего не предвещало.

Раут рассмеялся и ничего не ответил. Он сидел на диване в домашнем свитере и джинсах и читал книгу.

— Я серьёзно.

— Ты не сможешь уйти, — просто сказал Раут. Так, как если бы говорил о невозможности летать без помощи самолёта.

— Почему? — наивно спросила Эвери. Брачный договор они подписывали не кровью вроде бы.

— Потому что я сделал тебя, — всё так же просто ответил Раут. — Ты обязана мне всем.

— Я не обязана тебе жизнью. И сейчас я эту жизнь хочу вернуть себе.

У неё ещё осталась капля самоуважения, которая сохранилась после тысячи минетов и спермы на лице.

Раут снял очки и отложил книжку.

— Эвери, не дури. Ты, как любой художник, словила звезду. Но поверь, одна ты в этом гадюшнике не выживешь. Тебя сожрут.

— И пусть, — жарко ответила она. — Пусть попытаются.

Всё равно это будет лучше, чем каждый день подставляться под мощный член и терпеть всю эту грязь.

Раут посерьёзнел.

— Я что-то сделал не так?

«Всё, ты всё сделал не так. Ты все эти пять лет не обращал внимания на мои чувства, а только имел как тебе хотелось».

— Нет, дело не в тебе.

— Это обычная отмазка, которую используют, когда хотят сказать противоположное.

— Просто отпусти меня?

Раут развёл руками.

— Да кто ж тебя держит-то? Но если уйдёшь, жизни тебе не дам. Ни одна паршивая галерейка в мире не будет выставлять твои работы.

И Эвери ушла в никуда.

Ей было страшно, больно и одиноко на этом пути. Независимость всегда стоит дорого, особенно если ты женщина, особенно если такая сломанная, как Эвери.

Жизнь повернулась к ней обратной стороной. Куда бы она ни звонила, ей отказывали. К кому бы ни обращалась, грубо обрывали разговор. Она стала изгоем в собственном мире. В мире искусства, в котором она ещё совсем недавно купалась в общей любви.

Она стала сторонним наблюдателем. Иногда её просили уйти с выставок, и тогда она закатывала скандалы. При ней в зале отказывались выступать именитые художники на своих лекциях. И тогда она тоже закатывала скандалы.

А ещё она тихо писала картины своей кровью и знала, что однажды мир ещё услышит о ней.

Эвери не видела Раута около года. И вот они неизбежно встретились на выставке, откуда её, по просьбе Раута, собирались выдворить. Эвери собрала в кулак все свои силы, всю свою боль и нереализованность и ударила. С Раута слетели очки. Стекло раскрошилось по полу.

Общественность с ужасом вздохнула. Боже, какой скандал. Эвери было всё равно. У неё в подвале лежали четырнадцать картин, написанных собственной кровью.

Она взяла осколки, покрасила их в синий, потому что это был любимый цвет Раута, и сделала из них сердце.

С этим сердцем она стояла на Таймс-сквер и предлагала его прохожим. Это засняли новостники и пустили в вечерний эфир. Об Эвери узнала вся Америка. Раут, наверное, рвал и метал.

К Эвери стали поступать предложения. Как деловые, так и романтические. Первые она рассматривала. Вторые — отклоняла. Впрочем, деловые партнёры, узнав, что картины написаны кровью, чаще всего испарялись. А вот перформанс с сердцем интересовал всех.

Но однажды ей пришло письмо на электронный адрес. Письмо от мужчины. Такое пронзительно честное и звеняще чистое, что Эвери не смогла остаться равнодушной. Мужчина писал, что в детстве ему неудачно сделали обрезание, и теперь он не способен заниматься обычным сексом, но в остальном он готов осыпать Эвери золотом и мехами, одарить любовью и нежностью.

Сначала Эвери решила, что это чья-то злая шутка. Кто-то узнал о её отношению к сексу и решил так пошутить, может быть, даже сам Раут. Но интуиция говорила встретиться с альфой лично и тогда решить. Она и так пережила много позора. Переживёт и ещё один, если что.

Мужчину звали Генри. Он был высок, плечист и угрюм. Излучал ауру богатства. Ничего в нём не говорило о неполноценности. Типичный брутал. Намного типичнее интеллигентного и узколицего Раута.

— Очень стыдно в этом признаваться, я ничего не понимаю в искусстве, если быть до конца честным, — сказал Генри за ужином в шикарном ресторане.

— Вы знаете, — ответила Эвери. — Для меня с некоторых пор это плюс. Мир искусства жесток и подл. Я бы не хотела связывать себя с человеком из этой тусовки.

Генри смотрел ей прямо в глаза.

— Но вы были замужем за Раутом Бри, разве нет?

— Да, поэтому и не хочу.

— Он вставляет вам палки в колёса, — понимающе кивнул Генри, отпивая вина.

Эвери хотела рассказать всю правду, но почему-то не смогла.

— Думаю, что непреднамеренно. Но люди встали на его сторону после нашего разрыва. Он был образцово-показательным мужем.

— Но в реальности это было не так?

Эвери вспоминала стоны, хлюпанье, шлепки. Ей мгновенно подурнело.

— Нет, почему же, он был отличным мужем. Проблема во мне.

Вот теперь Эвери решила открыть все карты сразу. Один раз она уже решила скрывать, и ничего хорошего из этого не вышло.

— Не верю, что у вас есть какой-то фатальный недостаток, — сказал Генри.

— Вы совсем меня не знаете.

— Возможно. Но я видел запись, как вы ходите с этим сердцем по Таймс-сквер. Не мог плохой человек такое исполнить.

— Я не люблю секс. Ни в каком его варианте. Совсем. Никак.

— О! — удивленно сказал Генри. — Так вот почему вы мне ответили.

— Не обижайтесь, пожалуйста. Это и так, и не так. Вы очень интересный мужчина. Любая женщина могла бы только мечтать связать свою жизнь с вами.

— Это пустые слова.

— Но это правда! — с излишней горячностью сказала Эвери.

Генри улыбнулся.

— Впрочем, немного лести на первом свидании никогда не повредит.

— А тут вы правы. Тем более под такое вино.

Они разошлись друзьями, даже не расцеловавшись в щеки.

Но прошла неделя, и Эвери поняла, что думает о Генри больше, чем это было бы прилично. О его ладонях, которые могли бы гладить по лицу, а не тянуть за волосы. О его сильных руках, которые могли бы обнимать, а не держать за бёдра. О его задумчивых глазах орехового цвета.

Будь она неопытной молодой девой, подумала бы что влюбилась.

Прошёл месяц, и Эвери поняла, что действительно влюбилась. Вопреки всем правилам приличия, она написала Генри и попросила о встрече.

Ужин снова прошёл идеально.

— Я безумно хочу увидеть ваши картины, — сказал Генри за десертом.

— Боюсь, они могут вас шокировать.

— Я десять лет занимаюсь бизнесом, боюсь, меня больше ничего не может шокировать.

Эвери рассмеялась. Впервые за долгое время искренне.

— Обещаю не приставать, — в шутку добавил Генри.

Они доехали до дома Эвери на такси. Пока стояли в пробке, обсудили Китса, процитировали любимые строки. Бизнесмен, разбирающийся в поэзии — где ещё такого отхватишь?

В подвале стоял запах железа, к которому Эвери привыкла. Но Генри поморщился. Он осторожно подошёл к картинам, как будто это были зверьки, которые могли сбежать.

Четырнадцать маленьких холстов эротического содержания стояли в ряд.

Эвери хотела лёгкими мазками настоящей крови запечатлеть каждую из унизительных поз, каждое из отвратительных действ, что с ней совершали.

— В них столько боли, — сказал Генри после долгого молчания.

— Вы себе даже не представляете.

— Но они божественно красивы.

— Не льстите мне.

— Я говорю чистую правду… Вы не страдаете от потери крови?

— Страдаю, если честно, — призналась Эвери.

— Тогда я могу сдать для вас. Чтобы вы продолжили.

— Нет, если это будет не моя кровь, то весь смысл теряется. Это будет обычная камасутра. Я продолжу в любом случае. Даже если это будет стоить мне жизни.

— Вы удивительный человек, Эвери.

— Вы тоже, Генри.

— Я самый обычный бизнесмен.

Эвери поддалась порыву и схватила его за руки.

— Нет-нет, если вы чувствуете это, если понимаете, вы не можете быть обычным. Обычные люди, увидев меня с сердцем на Таймс-сквер, посчитали меня безумной.

— Возможно и я так подумал в первую секунду.

Эвери улыбнулась.

— Но я ведь и правда немного безумна.

— И это очень привлекательно.

— Я где-то читала, что психически нестабильные женщины сильнее привлекают мужчин.

Генри рассмеялся.

— Я построю галерею для тебя одной в центре Манхэттена и выставлю там все твои картины.

— Не обещайте таких вещей. Это практически невыполнимо.

— Даже если это выполнимо на один процент, я найду его и всё равно построю галерею.

Они помолчали.

— Выходи за меня, Эвери.

— Не могу.

— Почему?

— Я должна сначала закончить эти картины, должна выжать из себя всё прошлое, чтобы идти вперёд.

— Я буду ждать, сколько потребуется.

Эвери сама потянулась к нему. Генри нежно обнял ей и поцеловал в макушку.

Ещё пара унций крови, и они будут вместе.


Рецензии