Глупый король

Этот голос. Он приносил с собой стук копыт и шум стягов, бьющихся на ветру, звон сабель и сладострастные стоны, истошные крики казнённых и звонкий, заразительный смех.

По каменной брусчатке текла свежая кровь. Катились головы неверных. На площади полыхал костер. И дикие напевы лесной ведьмы, проклинающей на веки вечные, разносились над честным народом, пробиваясь к королю-кровопийце и его молодой полюбовнице.

Вечная жизнь для одного, вечная смерть для другой.

Как давно это было. Как это было недавно.

Рейнхард узнал бы этот голос и через тысячу лет, и через миллион после их первой встречи. Жалкие три сотни были пылинкой мироздания. Тем более что не виделись они всего лишь… Каких-то два десятилетия? Глупая, смешная цифра.

Чем ближе Рейнхард с охраной подходил, тем громче звучал голос, усиленный колонками, тем более явно проступал он в памяти.

Это был хороший клуб. Естественно, это был хороший клуб. В плохой Рейнхард не пришёл бы. В плохом не стала бы петь Иньяра. Сколько бы веков ни прошло, как бы ни изменилась планета за это время, они оба слишком любили шикарные вещи. Когда-то Рейнхард надел по перстню на каждый палец Иньяры, завалил её мехами, шелками и парчой, осыпал её, смеющуюся, золотом и самоцветами. Они оба не соглашались ни на что, кроме самого лучшего — быть первыми, быть главными, стать богами среди людей.

Иньяра пела достаточно посредственно, но всё в ней было столь притягательно, что люди, сами не замечая, сходили с ума. На сцене она двигалась по-кошачьи ловко и неуловимо агрессивно. Вечно молодая, вечно желанная. Смоляные кудри, блестящие от геля, были зачёсаны назад. Взгляд чёрных миндалевидных глаз в потёках жирной подводки бил хлыстом не хуже электрического заряда.

Сам Рейхард молодостью похвастаться не мог. Он, в отличие от Иньяры, застрял в одном и том же возрасте, будто за секунду до своей смерти от болезни, поразившей его на склоне лет. Провести вечность в теле мужчины за пятьдесят не слишком приятная перспектива, но проклятье не выбирают, с ним мирятся и живут. Живут с ноющей спиной и болью в колене, которая не даёт спать по ночам, с эрекцией, которая есть через раз, а то и через два, с наполовину поседевшей головой и морщинами вокруг глаз.

Иньяре из раза в раз было всё равно. Она всё так же покорно, с той же упрямой гордостью падала ниц. Святая была бы девица, не будь она кровожадным демоном в человеческом обличье и шлюхой.

Клуб пульсировал неоном, истекал молодой энергией, протравливался алкоголем и наркотиками. Здесь жизнь представала в своей ярчайшей форме, без ограничений и прикрас. Отличное место для встречи.

Рейнхард прошёл в гримёрку, не встретив сопротивления. Его в городе знала каждая собака, не то что вышибалы. Отослав охрану, он удобно устроился на золотом диване и принялся ждать, вспоминая каждую горячую ночь и томительный день, который они с Иньярой провели вместе за последнии три сотни лет. Разве это проклятье, глупая ведьма? Разве не счастье жить вечно и раз за разом встречать любимого человека?

Рейнхард подумал о том, что мог бы купить своей девочке этот клуб. Мог бы купить целый город. Каждые двадцать лет он менял личность и переезжал, но деньги всегда оставались при нём, а они в свою очередь дарили могущество каждой новой ипостаси. Впрочем, Иньяра наверняка могла бы и сама купить себе клуб, если бы захотела. Честолюбия ей всегда было не занимать. Как никто другой, она умела находить покровителей и спонсоров.

Помимо золотого дивана в комнате стоял стеклянный столик с бутылками виски и стаканами, кулер и гримёрный стол с подсвечивающимся зеркалом. В углу была вешалка со сваленной поверх кучей одежды. У стен высились какие-то коробки, из которых торчали провода, свисали боа из перьев и высыпались листы бумаги.

Иньяра влетела в гримёрку запыхавшаяся, с блестящим от пота лицом, с горящим взглядом. Она ещё не знала.

— О! — Она не сразу совладала с эмоциями, но как только смогла, тут же приняла томную позу, выставив бедро, обтянутое кожаными брюками.

— Ну, здравствуй.

— Рад нашей встрече.

Увидеть это лицо впервые за годы разлуки было похоже на резкую пощёчину, от которой дёрнулась бы голова и острая вспышка боли прошлась до самого хребта.

Иньяра прошлась по комнате, остановилась у стола, с которого взяла сигареты, щёлкнула зажигалкой и с удовольствием затянулась, откинув голову назад. Рейнхард завороженно смотрел на бесстыдно выставленную белую шею с длинным шрамом над ключицами, потом скользнул взглядом ниже. Рваная чёрная майка не скрывала толком тела, и оторваться было невозможно.

— Через час мой двадцать первый день рождения, — сказала Иньяра серьёзно. — Я уж было подумала, что в этот раз хрен нам, а не судьба.

— Значит, у нас есть меньше суток.

Меньше, чем через сутки, это прекрасное молодое тело умрёт и начнёт медленно гнить. Так было всякий раз — Иньяра выскальзывала из его рук, стоило им только встретить друг друга вновь. А сам Рейнхард маялся в одной и той же никчемной оболочке.

— Неужели ты раньше меня не видел? — спросила Иньяра, сощурив бесстыжие глаза. — Билборды на каждой трассе висят.

Когда-то их портреты — мужественная стать Рейнхарда и вызывающая юношеская красота Иньяры — украшали стены замков и дворцов. Не особенно многое изменилось с тех пор, только вместо картин были фотографии высокого разрешения.

— Не интересуюсь современной музыкой.

— Да для тебя любая музыка после восемнадцатого века современная.

— Если ты не знал, я тоже человек известный вообще-то. Бизнесмен, политик, меценат. Не видела ни одного интервью?

Иньяра пожала плечами.

— Не интересуюсь политикой. Со всем этим… — она покрутила в руках смартфон. — Вселенной всё тяжелее нас друг от друга прятать.

— Пока она справляется неплохо.

Выпустив струйку дыма изо рта, Иньяра хрипло усмехнулась. Она была такой соблазнительной, что не касаться казалось преступлением. Хотелось усадить на колени и терзать это прекрасное тело до полного изнеможения.

Они не виделись больше двадцати лет, но разговаривали сразу же так, будто расстались только вчера.

Они столько крови пролили, столько боли причинили, но помнилось почему-то только хорошее: подставленное солнцу лицо, жаркие поцелуи и весёлые пиры. То, как они правили своими землями вместе, наплевав на меняющихся как перчатки королев и возгласы несогласной знати. Вдвоём против всего мира. Их армия была непобедима. Их страна стала самой просвещённой на всём континенте. Разве не это главное?

— Ты никогда не спрашивала, почему я приговорил тебя к казни.

Иньяра снова пожала плечами, наливая виски себе в стакан на три пальца. Потушила сигарету и выпила всё залпом.

— Потому что ты мудацкий ублюдок?

— Я думал, что ты мне изменяешь.

Иньяра громко фыркнула, подошла вихляющей походкой и бухнулась Рейнхарду на колени. Кожаный диван скрипнул.

— Так что? Изменяла?

— Было дело, — сказала она легко, как будто это была самая естественная вещь на свете, как будто ей за это не отрубили голову в двадцать первый день рождения.

— И чего тебе, потаскухе, не хватало? Весь мир к твоим ногам положил, а ты, сволочь такая…

Иньяра гордо вскинулась, издавая смешок.

— Какой же ты глупый, мой король. А как думаешь, тебе доставались секреты твоих врагов?

— Можно подумать, оно того стоило.

— Нет, ну теперь-то, через триста лет… А тогда казалось, что стоило. Впрочем, тебе лучше знать. Ты же величайший тиран всех времён и народов.

От Иньяры пахло виски, сигаретами и сладкими, терпковатыми духами, полностью перекрывая её естественный, пьянящий запах. Вот бы уложить её в джакузи, отмыть, оставить разметавшейся по кровати, застеленной свежим постельным бельём, и не отпускать, уткнувшись носом в нежную кожу на сгибе локтя или под коленом — туда, где острее всего ощущается природный аромат.

Руки сами собой потянулись, проскользнули за пояс, сжали крепкие ягодицы. Иньяра издала одобрительный стон, прижалась и поёрзала издевательски. Её горячий язык очертил ушную раковину Рейнхарда, зубы прикусили мочку. Демоница, настоящий демон-искуситель.

— Помнишь, как мы провели вместе целый год? — спросил она серьёзно, как будто не чувствовала своей промежностью стояк Рейнхарда.

— Помню. Мы жили в домике у моря.

— Я ненавидела каждый прожитый там день.

— Знаю.

— Мне приходилось ловить эту клятую рыбу и чистить её.

— Мы могли нанять хоть целую толпу прислуги.

— Чтобы они подсыпали нам чего-нибудь в жратву?

— А тебе бы только людей резать да жечь, рыба - слишком мелко.

— Между прочим в этой жизни я ещё никого не убивала, — сказал Иньяра. Взгляд был невинный-невинный, но черти в глазах так и плясали. Смотреть на то, как она убивала людей, было ни с чем не сравнимым удовольствием. Её красивое лицо приобретало первобытное, истинное выражение. Сколько их, врагов короны, полегло под лезвием меча в умелых руках Иньяры. Сколько бы полегло ещё, сложись судьба иначе. Дева-воин, о ней ходили легенды.

— Да что ты? — не поверил Рейнхард.

Иньяра закатила глаза и отстранилась.

— Ладно, одного подонка я прикончила. Но он пытался присунуть свой хрен мне в рот, так что…

Рейнхард заткнул её поцелуем. Их губы ожесточённо столкнулись. Иньяра открыла рот, позволяя языку проникнуть внутрь, изласкать до горечи, до сладости. Её руки сжались на лацканах дорогого пиджака. Рейнхард прикусил её нижнюю губу и тут же прихватил губами. Иньяра улыбнулась в поцелуй. Они неловко столкнулись носами, и Иньяра, тихо рассмеявшись, потёрлась носом о щёку Рейнхарда. В этом была такая невыносимая, невыразимая нежность, просьба не оставлять хотя бы в этот раз, защитить, закрыть от мира широкой спиной. Он бы и защитил, да только вот сам подписал указ о казни, своей же рукой, той, что сейчас дарила ласку.

«Я не хочу умирать», — звучало в каждом поцелуе.

Рейнхард помнил тот миг, когда лезвие гильотины взрезало воздух и он подумал, что они больше никогда не увидятся, не заговорят, не столкнутся телами. Это был самый страшный день в его жизни, а потом были страшные годы, страшные десятилетия, когда он ещё не знал о проклятье и жил по инерции.

Иньяра сползла с дивана и устроилась на коленях в ногах Рейнхарда. Потёрлась щекой о бедро. В продолговатых чёрных глазах расплескалось тягучее, густое вожделение, как мазутное пятно. Слипшиеся от туши ресницы обрамляли этот горячечный взгляд. Рейнхард зарылся пальцами в вымазанные гелем волосы. Сплавиться бы навечно в одно целое. Проклясть все проклятья и никогда не отпускать.

Когда-то давно они желали друг друга непрестанно, могли не отрываться целыми днями, позабыв напрочь о государственных делах. Страсть и ревность в итоге сгубили их слишком быстро, сожгли дотла.

Ничего не изменилось, сколько бы времени ни прошло. Глупая, глупая ведьма. Ничего не поняла.

Рейнхард торопливо расстегнул брюки, доставая член. Времени было совсем мало. Поводил по губам зажмурившейся Иньяры. Та послушно открыла рот. А потом губы сомкнулись. Иньяра медленно, тягуче пососала головку, лизнула вдоль ствола, сняла языком каплю смазки и проглотила с довольным видом. Взяла член в руку и стала надрачивать, вместе с этим принялась вылизывать яички. Брала их в рот, посасывала с причмокиванием и не забывала двигать ладонью в такт. Всё так привычно, так знакомо. Потом вернулась губами к члену, прочертила языком каждую венку с внимательностью художника, прорисовывающего мазки на шедевре, и наконец, глубоко потянув воздух носом, несколько раз вбирала так, чтобы головка уперлась в щеку. Шелковистая слизистая ласкала возбуждённую плоть, доводя до блаженства быстрее, чем хотелось бы. А ведь у Рейнхарда, кажется, были какие-то проблемы с потенцией.

Иньяра резко, как будто вдыхала, чтобы погрузиться в воду, заглотнула до самого горла. Так, что воздух из легких выбило и скинуло в солёное море тяжёлой волной.

Из-под опущенных ресниц снизу вверх смотрели чуть покрасневшие глаза. Из левого уголка распухшего рта стекала слюна тонкой струйкой. На картину хоть сейчас и прямиком в музей.

Рейнхард убрал руки Иньяру со своих бёдер, взял её за подбородок и стал сам толкаться в рот, постепенно наращивая темп. Иньяра расслабила челюсть и чуть отклонилась назад, позволяя делать с собой что угодно — хоть иметь в рот, хоть перерезать горло.

В рваном, фанатичном темпе была своя прелесть.

— Хочу кончить тебе на лицо, девочка моя.

«Да, мой король», — сказала Иньяра одними глазами, не вынимая члена изо рта.

— Ещё пара секунд.

Иньяра освободила его член и принялась доводить дело до конца умелой рукой. Рейнхард, кажется, мог кончить, только глядя на это лицо. И он кончил.

Капли спермы на чёрных от туши ресницах грозились ещё сильнее размазать макияж. Иньяра провёла ладонью по лицу и облизала её, прикрыв бесстыжие глаза. Вот же бесовское отродье.

Её лицо выглядело так, как будто она долго плакала, размазывая тушь, а потом её трахали в рот до изнеможения, что было не так далеко от правды. Иньяра провёла языком по трещинке в уголке губ. И вдруг резко вся подобралась, как хищник в прыжке, дёрнула Рейнхарда за галстук и впилась в его рот жадным поцелуем.

На время Рейнхард забыл, что Иньяра умрёт в течение дня. Слишком велико и желанно было удовольствие. Они были созданы друг для друга если не богом, то дьяволом точно. У Рейнхарда были жены и дети за эти годы, были молодые любовницы, но никого, кто заставил бы забыть Иньяру. То, как резонировали их тела и души спустя столько лет, было величайшим чудом света.

Рейнхард снова усадил Иньяру к себе на колени, стянул с неё брюки до колен. Кожа не хотела отлипать от тела, со скрипом сопротивляясь.

— Теперь твоя очередь.

Гибкий стан вытянулся стрелой, готовой к полёту. Рейнхард провёл рукой по маленькой груди, по рёбрам, по впалому животу к выбритому лобку. Чёрная майка задралась к подмышкам.

— За что ты мне такая?

— Какая?

— Красивая, гадюка ты моя подколодная.

Иньяра засмеялась и выгнулась. Казалось, она привыкла к своим смертям и ничего не мешало её удовольствию, её умению получать от жизни всё.

Рейнхард ловко принялся ласкать её возбужденное нутро, мучая, не давая тут же сдаться.

— Ммм, — промычала Иньяра, толкаясь бёдрами вверх, навстречу касаниям.

Чтобы продлить удовольствие, Рейнхард оторвался, легко погладил по внутренней стороне бедра, прокрался под колено, лаская нежную кожу. Иньяра сжалась, смеясь, а потом снова выгнулась, обнажая шею. Рейнхард тронул губами ключицу и снова посвятил всё своё внимание промежности, положив вторую руку на шею, где лентой выступал длинный шрам, оставленный гильотиной.

Иньяра кончала долго, изгибаясь, как резко отпущенная пружина, и выпрямляясь.

Не вытираясь толком, они устроились на золотом диване, каждый погрузившись в свои мысли.

— Я была твоим самым смелым рыцарем и самой красивой наложницей, — сказала Иньяра. Её голова лежала на коленях Рейнхарда. Длинные согнутые ноги стояли на подлокотнике дивана.

Рейнхард взял Иньяру за тонкое запястье, рассмотрел красивую ладонь, не знавшую меча. Когда-то эти руки — с перстнем на каждом пальце — владели оружием так естественно, будто клинок был продолжением ладони.

— С такими ручками рыцарь бы из тебя сейчас вышел не очень, а вот красоты тебе до сих пор не занимать.

Иньяра приподнялась на локте. Её взгляд горел решимостью. Как всегда быстро взрывалась и готова была отстаивать свою честь.

— Если прикажешь, убью любого, — горячо сказала она. — Любого из твоих горилл-охранников прикончу.

Рейнхард хотел погладить её по голове, сказать, что не нужно ничего доказывать, но вместо этого… Иньяре подошло бы пасть в битве, а не умереть одной из тех глупых смертей, что посылала им судьба.

Жажда крови вскипала в груди, пекла, мучила.

— Убей, — сказал он почти шёпотом.

— Кого?

— Первого, кого встретишь.

Бросив, как гранату, опаляющий взгляд, Иньяра мигом застегнулась, одёрнула майку и выбежала в коридор. В её руке блеснуло лезвие ножа. Словно всегда была наготове, словно ждала этого небрежного «убей».

В мраке клуба продолжал биться в припадке неон, и Рейнхард толком не видел, что произошло дальше. Хлопнула дверь. Какие-то тела столкнулись, послышались голоса, заглушённые басами.

Кровь гранатовыми слезами опала на пол.

И он знал, что следующие двадцать лет будет цепляться в воспоминаниях за этот день, как утопающий за спасательный круг. И он знал, что будет вопрошать — неужели спустя столько лет одного его слова достаточно, чтобы заставить убивать.

«Какой же ты глупый, мой король», — звучало в ушах рефреном.


Рецензии