При истоках вод. Глава шестая. Подглава 1

Предыдущая глава: http://www.proza.ru/2020/01/20/1700

Песня закончилась, но аплодисментов в ответ не раздалось. Гробовая тишина в гостиной заставила мадам Декарт обернуться. Ее старший сын стоял в дверях, прижимая платок к разбитой брови. Глаз у него заплыл, сорочка была грязной и окровавленной, на сюртуке не осталось ни одной пуговицы. Он молчал – и потому, что трогал языком подозрительно шатающийся зуб, и просто потому, что в голову пока не пришло ни одного уместного в этом случае слова. Позади стояла Мюриэль, тоже едва только начинающая догадываться, что с ее братом не все в порядке.

– Фредерик, что случилось? Ты подрался с кем-то?! Ты цел? – мать поднялась со стула и уже шла к нему через всю комнату. 

– Ни с кем я не дрался, – прохрипел он. Откашлялся, снова обрел голос. – Я шел домой через квартал Сент-Клер, а там, на улице Рамбо, у дома Юберов меняют кровлю, вы ведь знаете. Задумался о своем, шарахнулся от экипажа, споткнулся и упал прямо на кучу ломаной черепицы. Добрый вечер всем, – он вспомнил, что забыл поздороваться.

– О чем же можно так замечтаться, чтобы настолько забыть об осторожности? – недоверчиво протянул дядя Рудольф Шендельс. – Или, может быть, молодой человек, вы мечтали не «о чем-то», а «о ком-то»?

Никто в комнате, однако, не улыбнулся. Все смотрели на него с тревогой и ждали еще каких-то объяснений. Фредерик молчал, и Амели взяла командование на себя.
 
– Сразу видно, Рудольф, что ты совсем не знаешь нашего Фреда, – сказала она родственнику. – А ты послушай меня, – шепнула она сыну, осторожно трогая прохладной ладонью его вздувшуюся, багровеющую половину лица. – Я не стану сейчас выяснять, правду ты говоришь или только что выдумал эту нескладную историю. Иди скорее в свою комнату и ложись в постель, я попрошу отца сходить за доктором Дювосселем.

Жан-Мишель уже стоял рядом.

– Помочь тебе подняться? – спросил он. – Рану первым делом нужно промыть, а к ушибу приложить холодный компресс. Ты можешь набрать себе льда на кухне в ящике с устрицами.

– Не нужно врача, – поморщился Фредерик, не то от пульсирующей боли, не то от нежелания привлечь к себе еще больше внимания. – Со мной все в порядке, я вас не обманываю. Сначала было больно, а теперь уже терпимо.

– Раз так, приводи себя в порядок и через полчаса спускайся к ужину. Но, пожалуйста, не молчи, если вдруг станет хуже.

Фредерик с облегчением покинул гостиную и, убедившись, что следом за ним никто не вышел, взбежал по крутой лестнице, скрылся в своей комнате и запер за собой дверь. Он разделся до белья и внимательно себя осмотрел и ощупал. Ссадины на руках и ногах, конечно, уже наливаются багровым, но это не так страшно, тем более, под одеждой их никто не увидит. А вот лицо выглядит устрашающе. Он смыл засохший кровоподтек над правым глазом (мысленно поблагодарил мать, которая утром наполнила свежей водой кувшин на его умывальном столике) и рассмотрел свою рану, которая, к счастью, не была глубокой, и зашивать ее было не нужно, но шрам от нее, возможно, останется навсегда. Сам глаз и пространство вокруг него напоминали подушку и болели так, что, даже умываясь, от собственных прикосновений он слегка постанывал. Хорошо еще, что сегодня утром был последний день занятий в лицее и впереди рождественские каникулы. Но завтра на вечерней рождественской службе на него будет таращиться вся церковь, это уж без всяких сомнений.

В дверь кто-то поскребся. «Впусти меня, пожалуйста», – раздался голос Мюриэль. Фредерик едва успел натянуть чистые брюки, свежую сорочку и, за неимением лучшего, старый сюртук с заплатами на локтях.

– Входи, – он нехотя открыл дверь.

Сестра смотрела на него широко раскрытыми тревожными глазами.

– Ты забыл взять лед на кухне, – сказала она, протягивая сложенное в несколько раз полотенце, в которое была завернута ледяная крошка. – И самое главное, братец, ты ведь не будешь мне рассказывать сказки о черепице, да?

– Ну да, я подрался. Весной я выгнал из магазина Госсена одного незнакомого мальчишку, который хотел испортить книгу, да еще и говорил со мной очень невежливо, – ответил Фредерик. Он уже понял, что история с падением на черепицу не выдерживает никакой критики, и решил рассказать правду, но не всю правду. – Он не забыл обиду и при первом же случае решил поквитаться. Мне просто не повезло, что когда он меня встретил, то был со всей своей шайкой, а я один. И хватит об этом, Мюриэль, я действительно в порядке. Кроме часов, у меня ничего не сломано. Только жаль подарок бабушки и дедушки, стекло разбилось и стрелки остановились. После Рождества схожу с ними к господину Кавалье.

Он еще не решил, говорить ли Мюриэль, что в Ла-Рошели кое-кому известна история с Винтерграбеном. Во всяком случае, если говорить, то не сегодня.

– Кстати, – добавил он, – ты не знаешь, почему вдруг сюда явился дядя Рудольф? Он ведь только двоюродный брат мамы, они никогда так уж тесно не общались.

– Ты ведь помнишь, что он торгует музыкальными инструментами? Он уже давно поставляет их во Францию, и в последнее время у него стало больше заказов именно отсюда.

– Из Ла-Рошели?!

– Нет, конечно, я имею в виду – вообще с запада Франции. И дядя Рудольф хочет попробовать открыть филиал своей фирмы в каком-нибудь крупном городе. Шендельсы приехали к нам только на рождественские праздники, отсюда они уже через три дня отправятся в Бордо, а потом в Нант и Пуатье.

– Понятно.

– Ты обратил внимание на Элизу? Какой она стала красавицей!

– Я на нее почти не смотрел.
 
– Так посмотри, – улыбнулась сестра.
 
В дверь весело забарабанили и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвался Эберхард.
 
– Наконец-то я от них сбежал! Ну, рассказывай, что это ты устроил? В гостиной только о тебе и говорят, строят версии – одна другой неправдоподобнее. Твое явление с подбитым глазом затмило даже помолвку Мюриэль.

– Лучше бы не такой ценой, – сказала девушка, – однако я, признаться, рада, что перестала быть главной темой разговоров. Фабьен мне написал, что завтра утром будет дома. Вечером мы увидимся в церкви, послезавтра он вместе с родителями нанесет нам визит, все с ним познакомятся, – что тут еще обсуждать? Но твое появление, Фред, затмило вовсе не мою помолвку. Ты пришел, когда наши родители и дяди с тетями закончили говорить обо мне и перешли к Элизе. А она оказалась не так проста, как кажется на первый взгляд, и предложила спеть какую-нибудь рождественскую песню, чтобы не отвечать на вопрос, почему у нее до сих пор нет жениха. И раз это религиозный гимн, мама разрешила ей спеть и согласилась аккомпанировать, хотя мы в трауре.

– А я бы послушал, что она ответит про жениха! – дурашливо воскликнул Эберхард.

– Даже и не думай, – осадила его Мюриэль.

– Чем это я плох для Элизы, интересно знать? Я, конечно, не такой умный, как некоторые, зато со мной не заскучаешь.
 
– Не очень-то воображай о себе, дорогой кузен, мне уже стало скучно от твоих однообразных острот в гостиной. А плох ты тем, что ты маленький.
 
– Но-но, полегче!

– Да я же не о росте, дурачок. Элизе почти восемнадцать, она красавица, прекрасная музыкантша, и приданого для единственной дочери дядя Рудольф и тетя Хелена, конечно, не пожалеют. Неужели ты думаешь, что они позволят ей выйти за какого-то мальчишку? Естественно, они ищут человека состоявшегося.

– Ты хочешь сказать – состоятельного?

– Да, и это тоже.

Эберхард сделал клоунски-скорбное лицо и изобразил, как он посыпает голову пеплом.

Фредерик убрал от лица размокший компресс и снова посмотрел в зеркало. Намного лучше не стало, но синяк больше не расползался, а боль чуть-чуть утихла.

– Надо было вместо этого приложить к лицу бутылку красного вина из погреба дяди Жана-Мишеля. Сделал бы два полезных дела, и сам бы охладился, и вино нагрел до нужного градуса! – подразнил его Эберхард.

– У нас к ужину белое вино, – ответила Мюриэль. – К твоему сведению, Рождество еще не наступило, и на столе будет рыба. Впрочем, ты все равно будешь пить воду, так что сегодняшняя винная карта тебя не касается.

– Почему это?

– Я тоже буду пить воду, – успокоил его Фредерик.

– А мои родители считают, что не нужно превращать вино в запретный плод, – сказал Эберхард. – В этом году на день рождения я получил свой первый бокал мозельского. Удивлюсь, если сейчас нам придется пить воду, как маленьким, нам ведь с тобой в январе уже исполнится шестнадцать. А ты что, вином только причащаешься, и больше ни-ни?

– Прошлой зимой я вымок и замерз, и отец дал мне полстакана вина, чтобы я не простудился. Но мне не очень понравилось.

В доме Алонсо Диаса к этому относились еще проще, и каждое лето Фредерик наблюдал, как мадам Диас за обедом всегда ставит на стол кувшин традиционной испанской сангрии – разбавленного холодной водой красного вина с мелко нарезанными фруктами. Алонсо без церемоний наливал себе кружку, Фред до нынешнего лета отказывался, а тут вдруг тоже решил попробовать. И опять последовавшие за этим шум в голове и сухость во рту не понравились ему, как и в первый раз, и он решил, что вино не стоит того шума, который вокруг него поднимают.

В дверь постучали в третий раз, тихо и несмело. Фредерик, стоящий ближе всего к выходу, потянул за ручку двери. Это была Элиза Шендельс.

– Можно? Я не помешаю?

Там, в гостиной, Фредерик успел заметить только ее очень белое лицо, показавшееся ему совсем бескровным на фоне черного бархата платья. Теперь, когда Элиза стояла прямо перед ним, он увидел, что она вовсе не мертвенно-бледна. Но краски ее лица были мягкими, весенними, они совсем терялись в полутемной гостиной Декартов, к ним больше подошли бы небо в утренней дымке и молодая листва. Глаза у нее были незабудкового цвета, кожа молочно-белая, как фарфор, а пушистые ресницы – темно-рыжие, почти медные.

– Как вы себя чувствуете, кузен Фредерик? – ласково спросила она.

Эберхард, сидевший на подоконнике, подавил смешок.

– Кхм… – Фредерик внезапно закашлялся, – кхм…

– Да, похоже, с ним совсем плохо, – ответил за него Эберхард.

– Что такое?! – встревожилась девушка.

– Внезапно утратил свое красноречие, – пояснил немецкий кузен. Фредерик молча показал ему кулак из-за спины. Элиза поняла, что смутила его, и не стала задавать новых вопросов.

– Я вообще-то пришла за тобой, Мюриэль, – сказала она. – Тетя Амалия просит нас помочь ей сделать последние приготовления. Молодые люди через четверть часа тоже могут спускаться в столовую.

– Да-да, уже иду.

Девушки ушли. Эберхард спрыгнул с подоконника, склонился над письменным столом Фредерика, рассеянно взглянул на стопку исписанных листов.

– «Общее количество торговых операций, произведенных через порт Ла-Рошели в 1670–1685 годах, и их доля, приходящаяся на колониальные товары», – прочитал он заглавие наугад выхваченной страницы, сделал глубокомысленное лицо, положил обратно. И снова прыснул: – «Кузен Фредерик»!

– А что не так?

– Мы с Шендельсами ехали вместе от самого Потсдама, – между прочим, часть пути от Берлина до Франкфурта и от Парижа до Орлеана мы проехали по железной дороге. Ты еще никогда не ездил поездом? Потрясающая скорость! Так вот, сначала мадемуазель Элиза тоже пыталась называть меня «кузен Эберхард». Потом господин Шендельс объяснил, что мы, потсдамская ветвь Картенов, в отличие от вас, ла-рошельских, с ними не в родстве, и она была сконфужена, что вела себя со мной, оказывается, слишком фамильярно. Тогда она принялась мне говорить – ты только представь себе! – «господин Картен»! Пришлось три раза ей повторить, что я не обижусь и на просто Эберхарда. Милая девушка, не спорю, только слишком застенчивая и церемонная.

– Я думал, она тебе нравится.

– Нравится, еще бы не нравилась. Но, между нами, до твоей сестры ей далеко. Жаль, что Мюриэль действительно моя кузина. Если надумаешь влюбиться в Элизу, не стану тебе мешать.

Фредерик впервые порадовался, что у него синяк на пол-лица – никто не заметит, если он из-за чего-нибудь снова покраснеет.

– Ты ведь сам только что сказал, что тебе она не родственница, а мне – да. К тому же я вообще не собираюсь ни влюбляться, ни жениться. Как господин Флерио де Бельвю.

– Это еще кто?

– Один человек в Ла-Рошели, ученый. Ты его не знаешь.

– А-а, тот, в честь которого назвали улицу? Нет, я помню, ты о нем писал. Тоже станешь великим ученым и будешь когда-нибудь жить на улице Фредерика Декарта?

– Иди ты к черту.

– Ай-яй-яй, сын пастора, а чертыхаешься! Нет, я серьезно, Фред. Ты действительно хочешь именно на это потратить свою жизнь? На все эти события времен доброго короля Дагобера, которые в наше время никому и даром не сдались, а чтобы про них узнать, надо еще перебрать кучу пыльных бумажек?

– А я все равно ничем другим не хочу заниматься. Может, разве что лазить по скалам. Если бы ты хоть раз попробовал, Эберхард, ты бы тоже потом их видел во сне.

– Отец обещает летом свозить маму и меня в Гарцские горы, приезжай, если дядя Жан-Мишель и тетя Амалия тебя отпустят. Вместе будет веселее. Но послушай, а как ты собираешься зарабатывать на жизнь? Разве за это тебе кто-нибудь заплатит? – он кивнул на рукопись.

– Это я отправлю в «Ревю де дё монд», когда закончу и все еще раз перепроверю. Возможно, они заинтересуются и напечатают.

– Ясно. А я пока еще ничего не решил. Окончу гимназию, там поглядим.

Несколько секунд они молчали, но Эберхард, который не выносил заминок и пауз, опять нарушил тишину:

– А теперь ты о чем задумался?

– Думаю, как я завтра пойду в церковь с разукрашенным глазом, и пройдет ли это до конца рождественских каникул. Не хочу, чтобы на меня смотрел весь лицей Колиньи.

– А я вроде бы уже привык к твоей физиономии. Другие тоже привыкнут. Может, расскажешь мне, кто и за что тебя отделал? Я ведь ни на миг не поверил в твою историю.

– Не расскажу.

– Ну, тогда идем вниз. По-моему, тетя Амалия звонит в колокольчик. Я ужасно голоден. Целого слона бы съел, но если там рыба, ладно, пусть будет рыба, лишь бы побольше. 

– Вот этого не обещаю, – чуть-чуть улыбнулся знающий домашние порядки Фредерик.



Но для продолжающегося траура по Карлу-Антону, для постного предрождественского дня и для довольно аскетичного стиля, которым всегда отличался дом Декартов, ужин был подан со всей возможной роскошью. Длинный стол был накрыт лучшей скатертью из приданого Амели. На двух концах стояли бронзовые канделябры, каждый на десять свечей, а в центре лежал венок Адвента с еще четырьмя зажженными свечами. В этом мягком свете поблескивали тарелки, бокалы и столовое серебро. Перед каждым сотрапезником стояло блюдо с полдюжиной устриц, на хлебных тарелках – свежий хлеб и масло. Две приходящие служанки, специально нанятые помочь на кухне, принесли вино для первой перемены блюд, и хозяин дома разлил его по бокалам. Несмотря на то, что говорила своим братьям Мюриэль, ей, Элизе, Фреду и Эберхарду тоже налили как взрослым. Затем Жан-Мишель прочел молитву, а все остальные, и семья, и гости, беззвучно повторяли за ним. После того, как прозвучало «аминь», можно было ужинать. Эберхард первым потянулся за хлебом и маслом, поймал укоризненный взгляд своей матери, но не смутился и только пожал плечами.

Фредерик очень любил устрицы и совсем не рассчитывал, что будет сегодня, как взрослый, запивать их свежим белым вином с виноградников Маренна. Он был слегка взволнован своим настоящим, торжественным и теперь уже полностью легитимным вступлением в мир взрослых. Но он слишком устал, чтобы испытывать настоящее удовольствие. Этот день никак не хотел заканчиваться. Фредерику самому не верилось, что рано утром он вышел из дома, провел обычный лицейский день, получил табель за полугодие с отличными отметками, вернулся домой, отдал родителям табель, переоделся, пошел на урок к графу де Сен-Жерве, два часа занимался с Жераром де Форжем и еще час копался в в книгах его дедушки, потом гулял по городу и порту, подрался с уличной бандой, выкрикивающей чудовищные слова в адрес его сестры, был избит и чудом не искалечен, а потом, когда приплелся домой, еще и обнаружил в гостиной целую толпу своих потсдамских родственников. И теперь он сидит с ними в столовой и видит перед собой столько роскошных блюд сразу, сколько у них обычно бывает только на само Рождество.

Он отпил немного из своего бокала, и с непривычки, да еще на голодный желудок вино сразу подействовало. Стало легче дышать, отодвинулась куда-то мысль о том, что у него обезображено лицо и уже завтра все вокруг начнут всерьез его допытывать, что с ним случилось. Даже о Мюриэль он сейчас не думал, хотя так и не решил, когда ее лучше предупредить и предупреждать ли вообще.

Языки свечей покачивались перед глазами. Фредерик забыл о хороших манерах и откинулся на спинку стула, но мать, сидевшая напротив, послала сыну быстрый и очень красноречивый взгляд, и он снова выпрямился.

На столе тем временем появлялись новые блюда: нежные морские гребешки, белейшая плотная треска, изжаренные до хруста сардины, горка тушеной фасоли, картофельные крокеты, сливочный соус, зеленый соус и еще что-то, что уже не было сил попробовать. Дядя Райнер, который заботился о том, чтобы на его конце стола бокалы своевременно наполнялись, добавил вина и сыну, и племяннику. Эберхард поднял бровь, когда его кузен от предложенного не отказался. «Осторожнее, захмелеешь с непривычки», – сказал бы он, если бы сидел тут же, но кричать через пол-стола, конечно, не стал.

Элизу посадили рядом с Фредериком. Дальше сидели отец, тетя Адель, дядя Рудольф, Мюриэль, Эберхард, мать, дядя Райнер и тетя Хелена. Фредерик пытался играть роль гостеприимного хозяина и предлагал своей соседке то одно, то другое блюдо, но разговор между ними не получался. Один собеседник едва шевелил языком от усталости и действительно быстро захмелел, а вторая была слишком взволнована путешествием во Францию и встречей с родственниками Декартами, которых она видела второй раз в жизни.

Все остальные за столом вели неторопливый разговор о тяготах дороги и о погоде, и одновременно каждый думал о чем-то своем.

Жан-Мишель Декарт думал об отце, который, по словам Райнера, понемногу выживал из ума и раз в месяц приглашал нотариуса, чтобы переписать завещание. Было бы что завещать – полуразвалившийся дом на Кенигин-Луизенштрасе! Ведь наследство его покойной жены Софии-Вильгельмины было сразу же распределено между обоими сыновьями. Доля вдовца, скорее всего, уже потрачена на издание его никому не нужных трактатов, и в любом случае вряд ли составит сумму, ради которой стоит часто беспокоить нотариуса. Удивительно, что в таком умственном состоянии Мишель Картен все еще служит в церкви и преподает в университете. Одному Богу известно, как ему это удается, потому что все его мысли теперь сводятся к нехитрому набору тезисов, которые кочуют из проповеди в проповедь и из лекции в лекцию. Пастор Декарт решил, что не хотел бы так состариться. Но вспомнил свой недавний ночной приступ, похожий на те, что были у него до отпуска в Перигоре, и подумал, что планов на долгую старость ему, пожалуй, лучше не строить.

Амели Декарт думала о своей старшей дочери, которая вызывала у нее больше всего беспокойства. Со своего места хорошо видела и дочь, и племянницу, и невольно их сравнивала. Почти ровесницы, обе очень красивы, но в совершенно разном стиле. Одна яркая брюнетка, живая и остроумная, внешне абсолютная француженка. Другая золотисто-рыжая, нежная, как цветок, рассеянная и томная, воскрешающая в памяти мадам Декарт белокурых дев на цветных витражах из итальянских соборов, – она видела их на картинках в ученых книгах, когда, еще невестой, пыталась понравиться своей будущей свекрови Софии-Вильгельмине Сарториус… Все-таки правы Рудольф и Хелена, что и сами не торопят Элизу, и ей не позволяют торопиться. Элиза в свои восемнадцать вольна выбирать и, конечно, дождется по-настоящему хорошего жениха. Мюриэль же в семнадцать уже связана словом, и вся эта долгая помолвка теперь кажется Амели крайне сомнительным предприятием. От глупостей в Перигоре она взбалмошную девчонку все равно не удержала... Фабьен Дельмас вот-вот приедет, надо будет выяснить его намерения. Может быть, они все-таки сыграют свадьбу пораньше и переедут в Бордо? А если нет, Мюриэль отправится помогать бабушке и дедушке в Потсдам. Мать не знает, какие еще занятия придумать для взрослой скучающей девицы. Втайне она надеялась, что в Потсдаме дочь с ее французским шармом и принадлежностью к хорошей бранденбургской семье, возможно, встретит кого-то более подходящего, чем сын Дельмаса. Расторжение помолвки – вещь не самая одобряемая, но Мюриэль с Фабьеном оба еще так молоды, и люди не будут их слишком строго судить. 

Сама Мюриэль знала, что мать собирается отправить ее в Потсдам сразу после рождественских каникул вместе с дядей Райнером, тетей Адель и Эберхардом. Все складывалось очень удобно для мадам Декарт. Ей самой не хотелось никуда ехать, для зимнего путешествия близнецы были еще слишком маленькими и слабыми здоровьем, не то что в свое время старшие. Матери-то было удобно, а вот Мюриэль чувствовала себя вещью, перекладываемой из чемодана в чемодан: довольно красивой, но никому особо не нужной и для всех обременительной. Родителям не терпится сбыть ее с рук, Фабьен не спешит жениться, потому что не хочет слишком рано взваливать на себя обузу, а бабушка и дедушка хоть и любят ее, но думают в первую очередь о своей выгоде. Если ей не понравится работать в аптеке, то придется все равно терпеть, потому что у Шендельсов нет других причин ее кормить и давать ей место под своим кровом...

Мюриэль была к ним всем несправедлива, особенно к бабушке Фритци и дедушке Фридриху. Но после Перигора чувство собственной ненужности превратилось у нее в навязчивую идею. Ей хотелось поговорить об этом с Фредом, она догадывалась, что он бы, возможно, ее понял. Однако и Фред ходил целиком погруженным в свои мысли, и проблемы сестры были от него далеки... От скуки она начала поддразнивать Эберхарда, и их дружеская перепалка чуть-чуть ее развлекла – первый раз за все эти месяцы.

Эберхард Картен слишком жадно набросился на еду и теперь немного об этом жалел, потому что на десерт, по словам тети Амалии, был яблочный пирог, а для него места уже не осталось. Он рассматривал вино в своем бокале на просвет, как это делают взрослые, и думал о том, что Фред, конечно, ненормальный, но все же чуть-чуть ему завидовал. У него самого не было никаких планов на будущее. Просто всеми подразумевалось, что отец возьмет его к себе в адвокатское бюро младшим партнером, когда он окончит юридический факультет. Эберхард впервые задумался о том, действительно ли он хочет разбираться в хитросплетениях гражданского права, искать лазейки в законах и защищать в суде любых клиентов, какими бы неприятными и даже не слишком честными людьми они ни были.

Его отец, Райнер Картен, смакуя морские гребешки (когда Амели по его просьбе назвала цену, он даже присвистнул, вот что значит жить на берегу моря: то, что для них в Потсдаме ресторанный деликатес, здесь почти рядовая еда!), не переставал думать как раз об одном сомнительном деле. У него был клиент, подавший иск к железной дороге Берлин-Потсдам по поводу того, что принадлежащая ему, этому клиенту, земля была в свое время отчуждена с нарушением законной процедуры, и теперь железнодорожная компания должна выплатить ему огромную компенсацию. Господин Картен чувствовал мошенничество, но пока это дело висело на нем, потому что клиента еще осенью нашел его партнер, а сам взял и скоропостижно скончался. Что хуже – отказать клиенту и потерять хорошие деньги или взяться за его защиту и рискнуть репутацией бюро «Картен и Линдеман»? Райнер Картен собирался доказать мошенничество и предоставить клиенту поискать менее чистоплотного адвоката, но вдова его партнера слышать об этом не хотела – по ее мнению, это было дело верное.

Адель Картен знала, что беспокоит ее мужа, и имела на этот счет свое мнение. По ее мнению, следовало выкупить у вдовы Линдемана ее наследственную долю и перерегистрировать бюро только на себя. Райнер был хорошим адвокатом и пользовался общим уважением в Потсдаме, просто в жизни – в суде-то о нем этого не скажешь! – он человек очень мирный и скромный и больше всего не любит с кем-то ссориться. Помимо неизбежного неприятного разговора с фрау Линдеман, все упирается еще и в деньги. Вряд ли они найдут столько свободных денег, чтобы от нее откупиться. А через два года им ведь еще и придется платить за Эберхарда, когда он поступит в университет!

Зато господин Шендельс таких проблем не имел. Его фирма процветала, и благодаря все растущему числу заказов из Франции на клавесины, флейты, рояли и фисгармонии работы немецких мастеров он уже давно подумывал исполнить мечту своей жены и открыть новый филиал в Париже. Снять для Хелены и Элизы комфортабельную квартиру где-нибудь в районе Лувра, а самому пожить «на два дома», в Германии и во Франции, и со временем понять, какой из филиалов взять на себя, а какой доверить управляющему. Хелена была согласна с этим планом. Но стоило им сегодня днем выйти из дилижанса на площади перед кафедральным собором Ла-Рошели и немного прогуляться, как жена и дочь тут же решили все переиграть! Они сказали, что не нужен им огромный муравейник-Париж, и лучше снять небольшой дом или часть дома в Ла-Рошели. Здесь, мол,  им не будет так одиноко во время его деловых поездок, здесь у них есть родственники. Рудольф Шендельс потянулся за хрустящей сардинкой. Отличная рыба, но к ней бы кружку доброго пива, а не бокал вина!.. Ла-Рошель – красивый город, ему он тоже понравился, и Декарты приняли их очень гостеприимно. Другой вопрос, разумно ли задерживаться здесь надолго. Элизе надо выходить в свет, пора ей подыскивать хорошего жениха. Кузина Амалия и ее муж ничем не помогут, они люди незнатные и небогатые, в высокие круги не вхожие. Да и сам господин Шендельс не хочет, чтобы дочь вышла за какого-нибудь здешнего торговца рыбой. Он бы предпочел, чтобы мужем Элизы стал военный или аристократ.

Элизе Шендельс было жарко в ее черном глухом платье из тяжелого бархата. Она надела его из уважения к трауру тети Амалии, хотя сама почти не знала покойного Карла-Антона, и ей едва ли были известны подробности, как и за что он погиб. Тетя держалась очень приветливо, как и дядя Жан-Мишель, и Элиза вскоре перестала их стесняться. Наверное, завтра она уже переоденется во что-то менее мрачное, тем более, завтра Рождество. Они пойдут на вечернее богослужение в церковь. Мюриэль представит своего жениха, господина Дельмаса – интересно, что он за человек, хорош ли собой, достоин ли красавицы-кузины? Рядом сидит кузен Фредерик и почти все время молчит. Он всегда такой? Его двоюродный брат Эберхард слишком уж бойкий на язык, Элиза не умеет так быстро реагировать и остроумно отвечать, она чувствует себя рядом с ним глупой простушкой. Молчать вместе с Фредериком ей проще. Но все же хочется думать, что когда он будет в полном порядке, не как сегодня, то станет чуточку поразговорчивее. Должно быть, у него страшно болит голова, а он стойко сидит со всеми за столом, хотя предпочел бы, наверное, лежать сейчас в своей кровати. Господи, в каком ужасном виде он пришел и как неуклюже лгал там, в гостиной, чтобы они не волновались... Элиза представила, как он мог получить эту жуткую ссадину, и содрогнулась от страха и жалости.

Ее мать, Хелена, отставила свой бокал и обмахивалась веером. Она очень устала в дороге и хотела уже уйти спать, но не решалась первая встать из-за стола, хотя Амалия уже показала отведенную им с Рудольфом спальню – с огромной резной кроватью и тяжелым, как рояль, шифоньером. Элиза будет спать в комнате Мюриэль. Надолго они Декартов не стеснят, проведут здесь завтрашний Сочельник, первый и второй день Рождества, а уже двадцать седьмого декабря уедут в Бордо. Потом они вернутся, но, конечно, сразу подберут себе собственное жилье... Хелена прикрыла рот веером и зевнула. Нет, не будет она дожидаться яблочного пирога Амалии. Если она сейчас же не извинится перед хозяевами и не уйдет, то ее попросту сморит за столом... В это мгновение она почувствовала, как ее плеча коснулось что-то мягкое, но тяжелое. Не только мадам Шендельс клонило в сон. Фредерик слишком устал и слишком много выпил, и с непривычки быстро утратил способность сопротивляться Морфею. Голову кружил и сильный аромат жасминовой эссенции, которым были надушены обе его соседки. Его самоконтроля хватило только на то, чтобы не упасть на хрупкое плечо кузины Элизы – было все-таки чуть-чуть менее позорно склониться в сторону своей тетки, ее матери...


Все это он вспомнил утром, когда проснулся и увидел рядом со своей подушкой ноги Эберхарда – кузена поселили на эти три дня в его комнату. Он вспомнил, как отец и Эберхард тащили его вверх по лестнице и помогали раздеться. В тот миг он даже не чувствовал стыда, потому что попросту спал стоя, и успел ощутить только блаженство прикосновения к разгоряченному лицу чистой прохладной наволочки. Да еще вместо мадам Госсен, о которой он невольно изредка думал, засыпая (если он вспоминал об утром, то старательно пытался изгнать это постыдное обстоятельство из памяти и для верности даже магазин на улице Августинцев в этот день обходил стороной) перед ним реял образ Элизы Шендельс. Хотя никаких причин видеть во сне именно ее у него, конечно, не было.


Дом пастора Декарта еще никогда не переживал такого наплыва гостей. На следующий день, когда все вернулись домой после богослужения и сели за накрытый стол с традиционными двенадцатью десертами, со взрослыми немного посидели даже шестилетние Макс и Шарлотта (их, правда, очень скоро отослали вместе с няней ужинать на кухню, а потом умываться и спать). Но главными гостями были уже не потсдамские родственники, а большая семья органиста Пьера Дельмаса. Он принял это приглашение вместе с женой Мари-Мадлен и тремя сыновьями: Фабьеном, женихом Мюриэль, Раймоном, вместе с которым она в свое время конфирмовалась, и Луи, одноклассником Фредерика по начальной школе и по лицею Колиньи.

Фабьен и Мюриэль оказались в центре общего внимания. Они сидели рядом и казались уже совсем взрослыми. Все разговоры вертелись только вокруг их будущей свадьбы, хоть до этой свадьбы оставалось еще полтора года. Амели Декарт успела переговорить об этом с мадам Дельмас по пути из церкви, и мать Фабьена подтвердила, что раньше никак нельзя: обучение в Коммерческой школе Бордо несовместимо с образом жизни семейного человека, а диплом необходим Фабьену для того, чтобы сразу занять через полтора года очень высокую позицию. Только что выяснилось, что как раз летом 1851 года контролер коммерции порта Ла-Рошели выслужит пенсию и уйдет, чтобы жить частной жизнью, и директор порта, друг господина Дельмаса, подтвердил, что видит на этой должности Фабьена и никого другого. Есть ради чего подождать и потерпеть.

Если вчера общий разговор между родственниками и земляками шел на немецком языке, то сегодня из уважения к Дельмасам все говорили по-французски. Пьер и Мари-Мадлен Дельмас за эти годы привыкли к акценту Амели Декарт, уже едва заметному и даже, по мнению многих, на слух довольно приятному. Теперь они были немного обескуражены, когда внезапно поняли, что их будущие родственники – пусть и давно натурализовавшиеся, но иностранцы. Даже Райнер Картен, воспитанный, как и Жан-Мишель, отцом-французом, говорил по-французски не так чисто и не так свободно, как его старший брат, сказывалось отсутствие повседневной практики. Старшие Шендельсы, Адель Картен и Эберхард говорили без ошибок, но с отчетливым и неистребимым немецким выговором. И только Элиза благодаря музыкальному слуху за два дня настолько улучшила свое произношение, что смогла бы сойти за француженку из Эльзаса или Лотарингии.   

В этот вечер ей было, против ожидания, очень скучно, потому что Мюриэль была занята Фабьеном, а мальчики – Эберхард, Фред, Раймон и Луи – вспомнили, что им всего по пятнадцать-шестнадцать лет и для них гораздо естественнее не чинно сидеть в гостиной со взрослыми, а найти себе другие развлечения. Шуметь наверху было нельзя, потому что рядом со спальнями старших была спальня малышей, так что они оделись и ушли на улицу. Как раз представился повод показать город Эберхарду. Фред опасался, что друзья узнают о двух его вчерашних конфузах, но двоюродный брат, при всей своей болтливости, на этот счет оказался нем как стена. Подбитый глаз к вечеру успел принять нормальные размеры. Синяк, правда, расплылся на пол-лица. Однако в церкви было, к счастью, темновато, и чего-то необычного с младшим Декартом почти никто не заметил.

Элизе вчера даже в голову не приходило завидовать Мюриэль. Но сегодня рядом с этой парочкой она вдруг почувствовала себя засидевшейся старой девой. Правда, Фабьен Дельмас ей не очень понравился. Ей даже показалось, что он холоден с невестой. Была секунда, когда Мюриэль нашла его руку и попыталась сплести его пальцы со своими, а он покраснел и высвободился. Девушка вспыхнула и что-то ему сказала, он что-то примирительно ответил, но Мюриэль все равно сердито покачала головой. Наверное, – подумала Элиза, – потому что она дочь пастора, а он сын органиста, им нельзя вести себя слишком... эээ... – она не сразу подобрала нужное слово: развязно? раскованно? В общем, хоть они и помолвлены, даже наедине они должны вести себя так, как будто за ними следит воображаемая дуэнья.

Господин Дельмас кивнул на клавесин. «Ведь сегодня Рождество, – промолвил он. – Почему же мы не возносим гимны Господу? Я помню, что вы в трауре по брату, мадам Декарт, но это духовная музыка, не светская. А если вы доверите мне инструмент, я сам вам поиграю». Амели сказала: «О, конечно, благодарю вас» и открыла клавесин. Пьер Дельмас быстро проглядел ноты рождественских песнопений и внезапно выбрал не французское, а немецкое: «Stille Nacht, heilige Nacht».

С первыми звуками лица хозяев и гостей просветлели. Все встали со своих мест и столпились вокруг клавесина. Господин Дельмас играл, а остальные пели, кроме мадам Дельмас, не знавшей немецкого. Элиза старалась тушевать свой голос в общем хоре, но опытный музыкант его услышал и, доиграв до конца, провозгласил:

– Благодарю вас, дамы и господа, а теперь еще раз, и пусть поет одна мадемуазель Шендельс!

Когда речь заходила о музыке, эта скромница из скромниц теряла свое смущение и страх. Она спокойно кивнула и вступила после проигрыша, и голос ее зазвучал чисто и свободно. Задатков выдающейся певицы в Элизе не было, но только музыку она по-настоящему и любила, и в свое время родители не пожалели сил и денег на ее образование. Она занималась вокалом с пожилой итальянкой, когда-то восходящей, но так и не взошедшей звездой миланской оперы, и училась по классу рояля у самого именитого педагога, какого можно было найти в Берлине. Пока она пела «Тихую ночь», не только мать и отец млели от гордости и восторга, не только Амели испытывала порыв уже подзабытого германского патриотизма. Но и мадам Дельмас ловила себя на мысли, что, пожалуй, не стоит относиться с таким уж предубеждением к немцам, раз они способны сочинять и исполнять столь дивные мелодии.

После рождественского гимна обстановка в гостиной сделалась непринужденнее. Органист сыграл еще две серьезные духовные песни, а потом с согласия хозяйки перешел к светской музыке. Вечер закончился тем, что мадам Декарт сыграла, а Элиза блестяще спела песню Шуберта «Форель», и им долго аплодировали. Мадам Дельмас поинтересовалась, играет ли Мюриэль, и та ответила, что играет, но после матери и кузины, не говоря уж о господине Дельмасе, она не решится показать свои умения. Мари-Мадлен Дельмас официальным голосом сказала, что уверена в своей будущей невестке – когда придет время, их с Фабьеном гостиная станет одним из самых приятных музыкальных салонов Ла-Рошели. Господин Дельмас похвалил Элизу и сказал, что ее способности, пожалуй, даже выше салонных,  но чтобы стать настоящей музыкантшей, нужно много учиться. «Ради чего?» – вздохнула ее мать. Все закивали и согласились, что девушка из богатой и благородной семьи никогда не выйдет на театральные подмостки. И к тому же, погнавшись за славой, недолго забыть о главном – о замужестве. 

 – Ты даже не представляешь, что ты пропустил! – сказала Фредерику сестра в этот же вечер, когда Фред с Эберхардом вернулись домой, а гости уже откланялись. – Элиза пела «Stille Nacht», да так, что у всех в глазах слезы стояли.

– Мюриэль, я должен тебе кое-что сказать, – улучил он секунду, когда Эберхард первым поднялся наверх в их комнату. – Я вчера...

Момент, чтобы предупредить Мюриэль о том, что ее репутация в опасности, был не самый лучший. Но теперь, когда в доме гостило столько народу, сестру невозможно было застать одну.

– Вчера? Ах, да какая разница, что было вчера! Элиза! Иди сюда, дорогая кузина, и пообещай, что лично для Фреда завтра ты споешь еще раз.

– Я не устала, могу и сейчас спеть для вас, если хотите. У вас есть любимая песня, кузен Фредерик? – спросила она своим ласковым голосом.

Этого вопроса он не ожидал, и в ответ наступила неловкая тишина. Чтобы Элиза не подумала, что он не хочет слушать ее пение, он назвал первое попавшееся, что пришло в голову. Раньше эту песенку им с Мюриэль часто напевала мать.

– «Если бы я был птичкой». Вы ее знаете, кузина Элиза?

– О, да, я тоже ее люблю, она прелестная, хоть и очень простая. Пойдемте в гостиную. Сыграешь, Мюриэль?

Старшие уже расходились по спальням, но стоило Мюриэль сесть за клавесин, а Элизе встать рядом, как все вернулись на свои места. Кресла были заняты взрослыми, и Эберхард занял любимое место – уселся, скрестив ноги, на широком подоконнике. Фредерик остался стоять, прислонившись к стене.
 
– «Если бы я был птичкой и имел два крыла, я полетел бы к тебе», – выпевал незатейливые слова чистый и нежный голос Элизы, и смотрела она прямо на Фредерика, не отводя от него взгляда. Юноша понимал, что впервые в его жизни красивая девушка поет именно для него, может быть даже – только для него и ни для кого больше. Это волновало его совсем по-новому, по-особенному. Он тоже смотрел жадно, не отрываясь, на ее белые кисти рук, на золотисто-рыжие волосы, уложенные сегодня в греческом стиле и открывающие шею. Взгляд невольно упирался и в ее туго перепоясанную голубым кушаком талию. Понимая, что не нужно так на нее смотреть, что это нескромно и даже, наверное, грешно, он все-таки не мог отвести глаз от соблазнительного перепада между тонкой талией Элизы и пышными, развитыми для ее возраста грудью и бедрами. Изгибы ее фигуры сегодня не скрывал черный бархат, больше подходящий для старух. В церковь Элиза опять надела то платье, но дома переоделась в другое, легкое, нежно-голубое, и теперь стояла перед Фредериком во всей своей весенней, одновременно невинной и чувственной прелести.

Фредерик не понимал, что он уже почти влюбился. Он думал, что просто благодарен ей за то, что она, пусть ненадолго, принесла в этот дом немного радости. Ведь он уже не верил, что здесь когда-нибудь снова раздадутся звуки музыки, будут слышны энергичные молодые шаги и сильные, веселые голоса. Шендельсы скоро уедут (он старался почаще об этом себе напоминать), а потом уедут и Картены вместе с Мюриэль. Но, может быть, матери  после этой встряски станет легче.

– Вы завтра не оставите меня одну, кузен Фредерик? – спросила Элиза, когда смолкли аплодисменты и слова благодарности. Все разошлись, даже Мюриэль и Эберхард, кроме них двоих в гостиной никого не было. – Завтра мы все званы на благотворительный бал в отеле Биржи. А я ведь здесь еще никого не знаю.

– Извините меня, кузина Элиза. – Его уши заполыхали. – В таком виде я на бал пойти не могу. И к тому же на него пускают с шестнадцати.

– А вам еще нет шестнадцати? – изумилась она.

– Будет только через несколько дней, восьмого января, – нехотя признался он.

– Простите, пожалуйста простите! – ее щеки тоже порозовели. – Я не хотела ставить вас в неловкое положение. Вы выглядите совсем взрослым, и я уже перестала замечать, что у вас не все в порядке с лицом. Вы не злитесь на меня?

– Что вы, конечно, не злюсь.

– Ну вот и славно!

Элиза бросила на него внимательный взгляд. Ей действительно было не все равно, злится он или не злится. Но Фредерик тут же решил на этом поставить для себя точку. Конечно, для Элизы он просто младший кузен, мальчик, лицеист, на котором можно испытать свои чары, но нужно быть дураком, чтобы вообразить с ее стороны какой-то серьезный интерес. Каждому свое: завтра Мюриэль с Элизой пойдут на бал, и там, конечно, выстроится очередь желающих танцевать с мадемуазель Шендельс (именно на рождественском балу в отеле Биржи Мюриэль в прошлом году вскружила голову Фабьену), а им с Эберхардом придется одним сидеть дома и играть в шахматы.
 
Говоря начистоту, идти туда не очень-то и хотелось. Ученому, каким он видит себя в будущем, нечего делать на балах. Разве можно представить господина Флерио де Бельвю на балу, в этом его старомодном черном фраке со звездой офицера Почетного Легиона, и вообразить, как он ведет в легкомысленной кадрили, например, мадам Рансон-старшую?

О том, что господину Флерио тоже когда-то было шестнадцать лет, и было, наверное, время, когда и он тоже танцевал на балах и был галантным и остроумным кавалером, Фред почему-то не подумал. Зато он вспомнил, что собирался договориться с ним о встрече. Но подойдет он к господину Флерио в церкви, видимо, не в ближайшее воскресенье. Шендельсы уедут послезавтра, а Картены – в середине января. Пока здесь Эберхард, ему все равно будет не до Флерио, потому что кузен решил с его помощью не оставить в Ла-Рошели ни одного неизведанного уголка, и завтра они хотели позвать с собой Алонсо и сходить в порт Шеф-де-Бэ, посмотреть, как там швартуются лодки, нагруженные сельдью и сардинами.

Продолжение: http://www.proza.ru/2020/01/30/1908


Рецензии