При истоках вод. Глава шестая. Подглава 3

Предыдущая подглава: http://www.proza.ru/2020/01/30/1908

Письма от Мюриэль приходили каждую неделю. Иногда конверт от нее почтальон приносил вместе с письмом бабушки Фритци. Сестра писала, что у нее все хорошо и она в Потсдаме не скучает. Она жила у Шендельсов, но как минимум три раза в неделю обедала у дяди Райнера, по субботам ходила в театр с тетей Аделью и Эберхардом, а по воскресеньям вместе с Картенами после церкви наносила визит на улицу Кенигин Луизен-штрасе, к дедушке Мишелю. Вести о том, что бывший пастор и профессор Картен начал стремительно терять рассудок, увы, подтверждались. А вот Шендельсы, наоборот, воспрянули духом с приездом внучки. Бабушка и дедушка сначала поручали ей мыть и расставлять аптечную посуду или сидеть на кассе, но вскоре оценили ее добросовестность и доверили ей развешивать медикаменты на крошечных весах. Присутствие Мюриэль за прилавком резко увеличило популярность аптеки Шендельсов. Красавица-француженка, представительница двух известных и уважаемых во Французском квартале семей, привлекала молодежь из домов по соседству, и в желающих проводить ее после работы от дома Шендельсов до дома Картенов недостатка никогда не было.

О Мюриэль Декарты больше не тревожились. Именно поэтому внезапный приход Пьера Дельмаса к пастору Декарту стал неожиданностью для последнего. Была суббота перед Пасхой, конец апреля, день в самом зените, готовый вот-вот начать клониться к вечеру. Пастор занимался пасхальной проповедью. Амели вместе с близнецами была у Госсенов. Фредерик сидел у себя наверху и работал над своей рукописью о трансатлантической работорговле с участием ла-рошельских купцов-протестантов, он хотел поскорее ее закончить и отправить в «Ревю де дё монд». Жан-Мишель Декарт сначала решил, что господин Дельмас хочет поменять традиционный набор или порядок гимнов и пришел заранее с ним посоветоваться. Он приветливо указал гостю на кресло. Органист покачал головой и отказался сесть.

– Господин пастор, – сказал он. – Я дорожу добрыми отношениями между нами, и поверьте, мне очень неприятно говорить вам то, ради чего я пришел. Но мой сын был обманут, и поэтому он собирается расторгнуть помолвку с вашей дочерью.

Жан-Мишель покачнулся, несмотря на то, что он сидел.

– Почему вы решили, что он обманут? – спросил он и не узнал своего голоса.

– Вижу, для вас это не совсем неожиданность, – ответил органист. – Иначе вы сразу же выставили бы меня за дверь. Частичка вины за ложь вашей дочери лежит и на вас с супругой.

– Объяснитесь. – Жан-Мишель тоже встал и уцепился за край стола.

– История крайне неприглядная, господин пастор. Начать следует с того, что во время каникул в Перигоре ваша дочь увлеклась каким-то иностранным авантюристом, женатым человеком, и оказалась буквально в шаге от падения. Вы не могли об этом не знать, потому что хозяйка пансиона раскрыла вам глаза и велела убираться. И вы, и мадемуазель Декарт по возвращении об этом умолчали, продолжали общаться с нами как ни в чем не бывало. Достойно повел себя только ваш сын – вы, наверное, еще помните, что в Рождество его лицо выглядело как после хорошей драки, и я вам скажу, что это и была хорошая драка. Он заступился за свою сестру перед людьми, которые оказались свидетелями ее похождения. Его я не виню, он не мог поступить иначе.

– Мюриэль повела себя легкомысленно, но, кроме кратковременного помрачения рассудка, больше она ни в чем не виновата, и раскаяние ее было искренним, господин Дельмас. Я сказал ей тогда, что с Фабьеном она должна поступить по сердцу и по совести, и оставить помолвку в силе только в том случае, если действительно его любит.

– Красивые слова! И ничего, кроме красивых слов. Накануне Рождества Фабьен узнал о том, что произошло в Перигоре, но отказывался верить. Он хотел объясниться с невестой. Однако ваша дочь так и ластилась к нему все эти дни, будто кошка, укравшая сливки, и он не отважился. С тем и уехал в Бордо. А теперь до него дошли новые слухи. Уже в Потсдаме ваша дочь полностью раскрыла свою натуру, и ее нынешнее поведение доказывает, что та история случайностью вовсе не была.

– О чем, ради всего святого, вы говорите? Я готов признать свою вину за то, что мы с женой не доглядели за Мюриэль в Перигоре, и смена привычного окружения ввергла нашу невинную и неопытную дочь в определенный соблазн. Осуждайте меня, если хотите, но большого греха за Мюриэль я не вижу, тем более – греха непростительного. А вот в случае с Потсдамом ваши домыслы просто абсурдны. Наша дочь живет у бабушки и дедушки, людей добропорядочных и почтенных, помогает им в аптеке, каждое воскресенье ходит в церковь…

– И привечает в этой аптеке толпы поклонников! А ее добродетельные бабушка и дедушка смотрят на эту собачью свадьбу со снисходительностью натуралистов!

Хлоп! На щеке органиста вспыхнуло алое пятно. Жан-Мишель Декарт озадаченно посмотрел на свою руку. На сорок седьмом году жизни он впервые дал пощечину, и кому! Своему единоверцу, коллеге по совету консистории, без пяти минут родственнику!

– Надеюсь, вы понимаете, – холодно сказал, отступая, Пьер Дельмас, – что после этого о браке между этой девушкой и моим сыном уже точно не может быть и речи.

– После того, что вы мне сказали? Да если б я даже ненавидел свою дочь, я и то не позволил бы ей теперь войти в вашу семью! Но прежде, чем вы навсегда покинете этот дом, я хочу знать, кто вам сообщил такие любопытные подробности о жизни Мюриэль в Потсдаме?

– Кто? Да ваша жена!

Жан-Мишель почувствовал, что сходит с ума. Наверное, безумие, постигшее отца, не минует и его, причем гораздо раньше.

– Мадам Декарт рассказывала мадам Госсен в церкви после богослужения о письме дочери. Ее услышала мадам Бриан и рассказала мадам Планше, мадам Планше рассказала мадам Турнель, а та не могла не поделиться услышанным с моей женой – в конце концов, речь ведь идет о невесте нашего сына!

Пастор все понял. Бедная Амели! Она действительно могла поделиться с Огюстиной тревогой за Мюриэль из-за этих ее провожатых, а случайно услышавшая ее слова недоброжелательница раздула из этой невинной мушки чудовищного слона.

– Когда ваш сын собирается известить мою дочь о своем решении? – спросил Жан-Мишель.

– Он уже известил. Отправил из Бордо сообщение по телеграфу.

– Вот даже как. А вы понимаете, – спросил пастор, – что если с Мюриэль что-то случится, это будет на вашей совести?

– Учитывая, что воспитали ее такой именно вы… Во-первых, не случится. Во-вторых – не будет.

– На ближайшем заседании совета консистории я поставлю вопрос о вашем переизбрании.

– А я – о вашем! Не может руководить общиной человек, который не справляется с воспитанием собственных детей.

– Прекрасно. Работать вместе мы не будем, пусть из нас останется кто-то один. А теперь убирайтесь из моего дома. И завтра ни ногой на хоры: своей властью я отстраняю вас от службы.

Дельмас ушел. Пастор обхватил руками голову. Собственная карьера его волновала меньше всего. Но надо срочно каким-то образом узнать, что там с Мюриэль. И еще более срочно найти нового органиста на завтрашнее пасхальное богослужение. Еще полчаса назад он был умиротворен и счастлив, а теперь в полный рост перед ним встали две такие проблемы, что жизнь уже никогда не станет такой, как была. И если о Мюриэль прямо сейчас ему никак не узнать и можно только молиться за нее и терпеливо ждать письма от нее или от Фритци, то заменить органиста необходимо, причем немедленно.

Амели? Нет, исключено, особенно теперь, когда ее имя треплют все здешние кумушки. Музыканты из оркестра? Он ни с кем не знаком достаточно близко, и все уже наверняка званы на католические богослужения. Кого он сможет найти быстро? Элиза! Да, если бы она сумела завтра сыграть, она бы их выручила.

– Фредерик! – закричал отец.

Сын стремительно выбежал из комнаты и перегнулся через перила лестничной площадки.

– Что случилось, папа?

– Иди сюда. Слушай и не задавай вопросов. Фабьен Дельмас расторг помолвку с Мюриэль. Это раз. Я дал пощечину Пьеру Дельмасу. Это два. И еще три: играть на органе или на фисгармонии завтра некому. Только Элиза может нас спасти. Поэтому сейчас же беги к Шендельсам и постарайся ее уговорить. Если она согласна, идите в церковь, дай ей завтрашние ноты, пусть она порепетирует. Мне кажется, вы с ней теперь добрые друзья, и она прислушивается к тебе.

Пастор в последнее время заметил, что у сына признаки влюбленности, кажется, пошли на спад, и он опять вернулся к занятиям. Следующий год в лицее – выпускной, придется забыть вообще обо всем, чтобы сдать экзамены на «отлично».
– Я понял, – ответил Фредерик, хотя он мало что понял. Он оглядел свой костюм, нашел его удовлетворительным и, напрасно стараясь сдержать нетерпение, пошел, почти побежал к Шендельсам.


В полутемной прихожей дома на улице Мерсье он обнял Элизу, нашел ее губы, прижался к ним, почувствовал, как грудь девушки касается его груди. Эта стадия близости была для них еще новой, почти неизведанной и гораздо более волнующей, чем уже пройденные. Раньше, даже отвечая на его поцелуи, она не приникала к нему, а наоборот, чуть-чуть отступала, но в последнее время стала смелее. Шум улицы, по которой проезжали экипажи, отодвинулся в далекую даль. Навалилась глухая и плотная, как вата, тишина, которую нарушали только поскрипывание старого паркета под их ногами, шуршание одежды и легкие вздохи. Фредерик целовал Элизу и обнимал ее все крепче, но чутко прислушивался к привычным звукам дома. Здесь все время приходилось быть настороже.


После их неожиданного сближения в театре прошло почти два месяца. Он пришел к Шендельсам на следующий же день после концерта. В их гостиной он долго выслушивал авторитетное мнение дяди Рудольфа о вчерашней постановке («недурно для провинции!») и снисходительные похвалы тети Хелены в адрес солистов. Когда отец Элизы ушел в свой кабинет, а мать вышла отдать распоряжения к ужину, он пододвинулся ближе к девушке и взял ее руки в свои. А когда она снова чуть-чуть вздохнула и приоткрыла свежие розовые губы, пахнущие мятой, он не стал ждать еще одного намека и несмело, еще совсем по-детски поцеловал ее. Она ответила на поцелуй так же робко и застенчиво, и он заметил, что она вся дрожит. На ее щеках пылал румянец. Этот жар и то, что она не отстранилась, придали ему смелости.
Но сильнее любовного безумия был страх, что их застигнут. Стоило им услышать в отдалении шаги тети Хелены, как они тут же отпрыгнули на разные концы дивана, Фредерик опять взял в руки пряжу, а Элиза – клубок, который сматывала, и оба постарались принять невинный вид. Только ее заговорщическая улыбка и быстрый взгляд от клубка на его лицо подтвердили ему, что произошедшее секунду назад не было случайностью.

Теперь они это делали каждый раз, когда оставались одни, и их поцелуи становились все настойчивее и смелее. Конечно, в гостиной рисковать было нельзя. Он отсиживал обычный светский визит, потом вставал и прощался. Шендельсы очень скоро привыкли к его присутствию (в силу странной слепоты, которая нередко нападает на людей в подобных случаях, они не подозревали плохого в том, что юный кузен их дочери приходит с ней поболтать) и не собирались ради того, чтобы закрыть за ним дверь, отрываться от своих занятий: от карточной игры, книг или чтения писем. Элиза одна шла его провожать. Они быстро научились хитрить: громко хлопали дверью, оповещая всех в доме, что Фредерик ушел, а сами прятались за вешалкой и, дрожа и пылая, заключали друг друга в объятия. Нацеловавшись до темноты в глазах и боли в губах, они очень тихо, ощупью прокрадывались к двери. Элиза ее приоткрывала, и Фредерик выскальзывал из дома незамеченным, а сама девушка поднималась в свою комнату и выходила к родителям, только когда унималось сердцебиение, а щеки принимали нормальный оттенок.

Самое удивительное, что их отношения зашли довольно далеко только в действиях, на словах все оставалось по-прежнему. Они никогда не разговаривали, все происходило в полной тишине. Ему все время мерещились вокруг какие-то шорохи и шепоты, но шорохи старого дома не были чем-то необычным, а шепоты, скорее всего, раздавались в его собственной голове. Элиза все также называла его «кузен Фредерик», прощаясь после свидания наедине, и говорила ему «вы», даже если его руки только что обнимали ее талию или даже несмело касались ее шеи и груди в вырезе платья. Как ни странно, это его не раздражало. Точнее, раздражало чуть-чуть, но так, как раздражает струйка ледяной воды на разгоряченной коже: ее прохладное «вы» только делало острее его наслаждение.

Удивительнее всего был этот контраст между Элизой в кругу семьи, безмятежно-спокойной, ничего не желающей, ни на что не жалующейся, проводившей дни в упражнениях за инструментом, вышивании и прогулках по магазинам, неизменно покорной своим «папеньке» и «маменьке», – и той Элизой, какой она была только наедине с ним, девушкой застенчивой, но страстной. Глядя на первую Элизу, он сам не верил, что она может быть другой. А когда он целовал свою тайную Элизу, то не мог представить, что вот он уйдет, и она снова станет кроткой и послушной девицей на выданье, коротающей дни в ожидании жениха в своем зачарованном сне. Вопроса, которая из этих двух Элиз настоящая, Фредерик не задавал. В самом главном для него она была сама искренность и щедрость. Продвигаясь вместе с ним вперед маленькими шажками, она никогда не жеманилась, не отнимала назад то, что уже ему позволила, не заставляла его выслуживать у себя милости. Он иногда спрашивал себя, возможно ли, чтобы его подруга, совершенно неопытная, как и он сам, могла вести себя так доверчиво и бесстрашно. Но ответ на вопрос был перед глазами: Элиза вела себя именно так. Важнее было другое. Оба знали, что недалек тот рубеж, перед которым им придется остановиться, и что им делать потом – никто из них не представлял.

Они не говорили ни о настоящем, ни тем более о будущем. Фредерик боялся этого разговора, боялся тем сильнее, чем больше получал от Элизы доказательств ее благосклонности. Что все это меняет? Она – Шендельс. Он – Картен. Ей восемнадцать лет, ему шестнадцать. Она взрослая девушка, он лицеист. Она богата и ее будущее обеспечено, ему придется самостоятельно пробиваться в жизни. Фредерик опасался (и, несмотря на всю свою наивность, в глубине души был в этом даже уверен), что Элиза молчит не потому, что робеет, а потому что сознательно выдерживает между ним и собой дистанцию. Заняться ей все равно нечем, а ее кузен – такой милый мальчик, почему бы не поцеловаться с ним немного, пока «папенька» и «маменька» ищут ей жениха?

Понимая это, Фредерик не позволял себе предаваться пустым мечтам. Он прекрасно знал, что дядя Рудольф и тетя Хелена приглашают домой разных молодых людей из лучших семей Ла-Рошели и сами отдают визиты Бернонам, Вайсам, Адмиро. Заговори он о том, чтобы Элиза подождала, пока он закончит образование и найдет работу, его просто высмеют! А если они согласятся – что тогда? Все равно видеться они смогут только на его каникулах. Еще несколько лет их нынешних страстных, но мимолетных объятий и поцелуев просто немыслимы. И он сам, и Элиза от этой муки сойдут с ума.

Нет, – заключал Фредерик в эти часы просветления, – уж лучше пусть в его жизни вообще ничего не будет. Ни любви, ни семьи – ничего. Он ведь давно знает, что его призвание – наука, он должен стать жрецом музы Истории и остаться свободным, холодным и беспристрастным. Музы – богини, они не терпят соперничества с земными женщинами. Зачем он вообще ступил на скользкий путь, который ведет либо к разбитому сердцу и обманутым надеждам, либо к женитьбе, детям, необходимости становиться кормильцем семьи и опять-таки к обманутым надеждам? Вот бы поговорить об этом с кем-нибудь умным и взрослым. С отцом, с господином Госсеном, с господином де Бельвю. Фредерик знал, что никогда не осмелится обсуждать с ним свои личные дела и просить у него совета. Но догадывался, что Луи-Бенжамен понял бы его лучше всех.

Борьба страсти и благоразумия шла в нем с переменным успехом. Благоразумие побеждало, только когда он не видел девушку. А когда видел и тем более, как сейчас, почти без помех исследовал неизвестную, но увлекательную землю по имени Элиза, то был готов убедить себя в чем угодно.


Наконец они разжали объятия. Элиза с алыми щеками вопросительно смотрела на него.

– Ты вся горишь, – тихо сказал он и даже не заметил, как впервые обратился к ней на «ты».

– У тебя какое-то дело к родителям? – прерывающимся голосом спросила она.

– Да… К твоим родителям и к тебе. – Он чувствовал, что его тоже язык еле слушается, но постарался взять себя в руки. – Фабьен Дельмас расторг помолвку с Мюриэль. Отец поссорился с господином Дельмасом. Завтра Пасха, играть на органе в церкви некому. Отец через меня просит тебя заменить завтра органиста, Элиза, если ты, конечно, уверена, что справишься.

Она приложила пальцы к щекам.

– О господи, я же не могу идти сейчас к папе… И тебе тоже пока нельзя. Иди, прогуляйся вокруг квартала, остынь немного. А потом поднимайся сразу в кабинет отца. Переговори с ним, это он должен дать согласие. Я приду попозже. В Берлине я играла и на органе, и на фисгармонии. Мне бы чуть-чуть порепетировать, и думаю, что смогу.

– А где твоя мама?

– Ушла с визитом к мадам Адмиро.

Вот, значит, как. Его родители никогда не были у Адмиро, а родители Элизы, едва появившись в Ла-Рошели, сразу проникли в круг местной аристократии.

Через секунду до Элизы дошел смысл остальных его слов.

– Ты сказал, что помолвка Мюриэль расторгнута?!

– Да. Подробностей я и сам не знаю. Отец меня сразу же отправил сюда.

– А ты его не расспросил?

– Я сразу помчался к тебе, – признался он и опять почувствовал знакомую жаркую волну. Только этого перед разговором с дядей Рудольфом еще не хватало!

– Иди, иди, – ласково тронула его за локоть Элиза. – И скорее возвращайся. Уверена, что папа даст согласие.

Почти с таким же волнением, с каким он шел бы, наверное, просить ее руки, он вступил в большой кабинет Рудольфа Шендельса. Двоюродный брат матери листал каталоги флейт и кларнетов и делал какие-то пометки. Он не сразу оторвался от своего занятия.

– А, молодой человек, – приветливо сказал он. – Проходите. Что у вас нового?

Шендельс был внешне очень схож с Амели, тоже невысокий, щупловатый, очень светлый блондин с тонкими и твердыми чертами лица. Элиза унаследовала свою почти боттичеллиевскую красоту от матери. Хелена была в молодости редкой красавицей. Говорили, в то время из-за нее даже стрелялись на дуэли юный романтически настроенный поручик и молодой коммерсант, наследник «Перчаточного дома Гонтмахеров». Поручик получил царапину и, согласно предварительным условиям дуэли, поклялся, что отступится от Хелены. Однако девушка не захотела быть фрау Гонтмахер и отказала и второму претенденту, из-за чего, рассказывала бабушка Фритци, в Потсдаме имел место небольшой скандал, и целый месяц во Французском и Голландском кварталах ни о чем другом не говорили. Рудольф Шендельс тоже не был такой уж блестящей партией для Хелены Вебер, однако упорством и неизменной преданностью в конце концов добился ее согласия.

Фредерик постарался как можно короче и яснее изложить суть дела.

– Хм… – промолвил дядя Рудольф. – Как бы эта история не повредила репутации и моей дочери… Впрочем, сожалею, разумеется, очень сожалею. Ваша сестра теперь вернется домой?

Фредерик сказал, что не знает.

– Было бы благоразумнее, чтобы она осталась на какое-то время в Потсдаме. Так о чем еще вы хотели со мной поговорить? Ваш отец хочет, чтобы Элиза играла завтра на органе? – Он замолчал, и было видно, как честолюбие и гордость за дочь балансируют на на одной чаше его символических весов, а другую чашу тянут к земле сомнения: нужно ли Элизе появляться на публике именно теперь, когда ее троюродная сестра стала героиней такой некрасивой истории?

«Эти Картены!» – подумал он с неприязнью.

– Ну хорошо, – сказал наконец дядя Рудольф. – Я не возражаю. Церковь не может остаться без музыки. Уместно вспомнить притчу о зарытых в землю талантах. Если Элизу Господь сподобил нужным даром и умением, пожалуй, ее христианский долг на Пасху – выручить пастора и приход.

На его последних словах в кабинет как раз вошла Элиза – свежая, умытая, невинно улыбающаяся, с волосами, стянутыми в пышный узел, в темном саржевом платье с белым воротничком. Она бросилась к отцу:

– Спасибо, папенька! Я слышала ваши последние слова. Если бы вы знали, как мне хотелось сыграть когда-нибудь в церкви!

– Я рад за тебя, дорогая. Уверен, что завтра ты будешь безупречна. Когда ты собираешься репетировать?

– А когда нужно? – спросила Элиза.

– Сейчас, разумеется, – ответил Фредерик. – Отец дал мне ключи, я провожу вас. Благодарю, кузина Элиза, за вашу доброту.

– Вы не хотите пойти с нами и проверить, не нуждаются ли инструменты в настройке, папенька? – спросила девушка.

– По правде, – замялся дядя Рудольф, – я как раз был занят деловыми письмами, писал рекламацию в «Шенбруннер и Ко» на присланный товар. Хотел бы сначала покончить с этим. Уверен, что у господина Дельмаса инструменты содержались в полном порядке.

– Тогда я тоже на это надеюсь, – сказала Элиза. – Идемте, кузен Фредерик.


Тяжелая дверь поддалась, и молодые люди очутились в гулком полутемном церковном зале. Они держались за руки, но других попыток сближения не делали, хотя всего полчаса назад умирали от желания там, в прихожей Шендельсов, и Фредерик отлично помнил, с каким трудом расстегнулись те три ее маленькие пуговки под воротничком. На них напала робость. Они были одни, им никто бы не помешал, потому что никто не вошел бы сюда незамеченным. Но ведь это церковь, Дом Божий, а то, что они делали, без сомнения, было грешно.
 
Элиза первая поднялись на хоры, а Фредерик заглянул сначала в библиотеку, он знал, что там хранятся ноты для богослужений. На столе у отца уже лежал составленный распорядок гимнов. Он быстро отобрал нужное для Элизы и побежал к ней наверх, туда, где она уже пробовала инструмент. Для разминки она заиграла хорошо знакомый вступительный гимн. Фредерик сразу понял, что прихожане заметят неопытную руку органистки, но все-таки она доиграла до конца и нигде не сбилась, и он сказал ей с чистой совестью, что она молодец.

– Правда? – улыбнулась она. – А вот этот гимн для меня новый, я сейчас сыграю его с листа. Получится, как ты думаешь?

«Ты»! Значит, в прихожей это была не случайная оговорка! Он сказал, изо всех сил стараясь сдержать радость в голосе:

– Даже если не получится в первый раз, не страшно, у тебя сегодня сколько угодно попыток.

Она тряхнула головой и заиграла – от робости немного сухо и скованно, но все-таки верно. Он отошел в угол, чтобы ее не смущать.

– Лучше постой здесь, у перил балкона, – попросила Элиза. – Ты мне нисколько не мешаешь. Наоборот, мне легче, когда я тебя вижу и думаю, что играю именно для тебя.

– Я могу стоять рядом с тобой и перелистывать ноты.

– Так еще лучше!

Он тут же встал слева от нее, и она отлично справилась.

– Теперь главное – не испугаться завтра, когда церковь будет полна, – весело сказала Элиза, вставая со скамьи. Она тоже подошла к ограждению. – Все видно как на ладони. Ах, если бы мне не знать, что там, внизу, кто-то есть, и играть только для тебя, как сегодня!

– Хочешь, я буду все богослужение стоять рядом, переворачивать страницы и закрывать от тебя публику? Вот так, – он раскинул руки и загородил вид на церковный зал.

– Да ведь тетя Амалия и дядя Жан-Мишель тебе не позволят быть тут. А это было бы просто чудесно.

– Значит, так и будет.

– Но что же люди о нас подумают?

– Не знаю, Элиза, – признался он. – Смотря что мы будем говорить и делать потом.

– Фредерик, – она вдруг покраснела и сглотнула. – Пожалуйста, прошу тебя… Я давно должна была…

Он не дослушал и обнял ее, снова нашел ее губы. Сначала руки Элизы безвольно висели вдоль тела, но потом она словно бы решилась, обхватила его шею и стала пылко отвечать на его поцелуи. Он уже какое-то время думал только о том, чтобы продолжить начатое сегодня в прихожей Шендельсов, и теперь, обнимая девушку одной рукой, другой пытался справиться с пуговицами на ее платье. Элиза пришла ему на помощь. Вскоре она стояла перед ним в расстегнутом до пояса платье, в корсете на белой льняной рубашке, вся зардевшаяся как мак, пристыженная и сияющая. Они снова страстно обнимались, целовались, шептали друг другу что-то, не слыша и не понимая своих слов. Дальше пойти Фредерик не посмел, и он должен был себе признаться в том, что не избыток целомудрия был причиной его сдержанности, а страх, что он не сможет потом затянуть шнурки ее корсета обратно, как было. Но и этих объятий, и того, что он увидел, когда платье сползло с Элизиных плеч, ему хватило, чтобы этот образ являлся ему потом во сне, а иногда и наяву, еще очень долгие месяцы.

В церкви, запертой на ключ, им было некого опасаться, но время неумолимо шло. Они разжали объятия и стояли, молча глядя друг на друга. Фредерик понимал, что они с Элизой теперь вплотную приблизились к той последней цепи укреплений, которая не падет без брака и до брака, но меньше препятствий для брака у них не стало, наоборот, после этого свидания в церкви только прибавились новые... Он решил, что не будет пока думать о том, как завтра опять услышит от нее «кузен Фредерик». Сейчас было самое место и самое время сказать, как сильно он ее любит, и пообещать жениться на ней сразу, как только это станет возможным. Лишь бы она подождала его хотя бы пять лет. Пять лет они, наверное, смогут потерпеть. В конце концов, главное – окончить университет и поступить на службу, а диссертацию можно защитить и позже!..

Она тем временем застегнулась и, глядя в сторону, прошептала:

– Мне пора домой.

– Элиза, я… – у него совершенно пересохло во рту, и вместо голоса вырывалось только сипение.

– Тссс! – она все равно приложила палец к его губам.

– Послушай, я давно хотел тебе сказать…

– Ничего не говори. Умоляю. Ради меня – ничего не говори.

Фредерик молча кивнул. Он видел, что Элиза не просто взволнована, а по-настоящему напугана. Он спустился вниз и написал мелом на доске номера завтрашних песнопений. Элиза разложила ноты в том порядке, в каком они завтра ей понадобятся, надела свою легкую тальму, шляпу и перчатки, тоже спустилась и ждала его у дверей. До дома на улице Мерсье они дошли, держась друг от друга на почтительном расстоянии и без единого слова.



Скандала в церкви не произошло, хотя, без сомнения, вся община уже знала, почему господин Дельмас на богослужении сидит в зале со своей семьей, а на органе играет хорошенькая племянница пастора. Амели была еще более молчалива, чем обычно. Огюстина Госсен все время держалась рядом с ней. Фредерик сидел между Максом и Шарлоттой и следил за тем, чтобы они хорошо себя вели. Он не стал утром еще раз предлагать Элизе свою помощь, не понимал причин ее вчерашней внезапной холодности. Но когда она несколько раз сбилась, он вспыхнул от сострадания: представил, каково ей сейчас там, на хорах, совсем одной.

После богослужения к нему подошел Кристиан Кавалье.

– Во-первых, твои часы готовы, можешь их забрать хоть завтра. Мы с отцом заменили стекло и выправили кое-что в механизме, ходят как новенькие. А во-вторых… Можно с тобой поговорить? Не здесь, конечно.

– Пойдем куда хочешь, я не тороплюсь.

Они пошли в направлении церкви Сен-Совер.

– Если хочешь знать мое мнение, – заговорил Кристиан без предисловий, – Фабьен Дельмас поступил как последняя свинья. Странно, что родители его поддерживают. Мне казалось, они приличные люди.

– Родители Фабьена или твои?

– Те и другие, – мрачно ответил Кристиан.

– Зато Раймон и Луи сегодня подошли ко мне и сказали, что даже если их брат верит сплетням как последний идиот, они все равно считают, что Мюриэль не совершила ничего ужасного.

– Странно. Вот так считаешь кого-то полным придурком, а он внезапно поступает как умный, и наоборот…

Какое-то время шли молча, пиная камушки.

– Как она, ты не знаешь? – спросил наконец Кристиан.

– Письма еще не было. Могу только догадываться.

– Она вернется в Ла-Рошель? – в его голосе явно слышалась надежда.

– Отец хочет, чтобы она вернулась, а мама и дядя Рудольф думают, что ей лучше пожить пока в Потсдаме, пока это все хоть немного забудется.

– Фред, я тебя прошу. – Кристиан сунул руки в карманы, отвернулся и заговорил преувеличенно небрежно. – Если это хоть немного от тебя зависит, если она к тебе хоть чуть-чуть прислушивается… Напиши ей, пусть возвращается домой! Я бы сам ей написал, но кто я для нее такой? Она ведь даже до помолвки с Фабьеном на меня не смотрела.

– А что ты собираешься делать, если она вернется? – с подозрением посмотрел на него Фредерик.

– Ну… Отец недавно отписал на меня пол-магазина, потому что Андре не хочет быть часовщиком, а Жан-Пьер еще мелюзга. Я работаю и зарабатываю. Твоя сестра мне давно нравится, и мне плевать, что в городе о ней говорят. Раньше она не обращала на меня внимания, но вдруг теперь все изменится?

Фредерик представил Мюриэль рядом с Кристианом. Его дело сторона, но все-таки он не понимал, чем старший сын Кавалье так уж принципиально лучше Фабьена Дельмаса. Верность и преданность – это прекрасно. Но если раньше он казался Мюриэль скучным, вряд ли теперь он станет для нее привлекательнее.

– Решать будет она, ты же понимаешь.

– Это у вас так заведено? – внезапно прищурился Кристиан, и в его приятном открытом лице на секунду проглянуло что-то грубое и хитроватое. – Вот и в городе говорят, что все произошло из-за того, что пастор Декарт слишком много своим детям позволяет. Мол, поменьше бы занимался своими тараканами, и побольше – дочерью…

– Кристиан, – отчетливо сказал Фред, – лучше не начинай.

– Прости. – Молодой Кавалье спохватился, понимая, что ссориться с братом Мюриэль ему невыгодно. – Конечно, решать будет Мюриэль. Просто передай ей при случае, что я буду рад, если она вернется, ладно?


Мюриэль вместе с бабушкой Фритци приехала в Ла-Рошель как раз к именинам брата, и восемнадцатого июля, в день святого Фредерика, семья устроила первый выход «в свет». Пастор заказал столик на террасе ресторана «У Реколетов» недалеко от церкви. Семьи дяди Рудольфа не было, они уехали на все лето в Париж. Фредерик уже бросил отмечать в календаре дни, когда он не виделся с Элизой. После Пасхи он постарался прояснить недоразумение и пришел, как обычно, на улицу Мерсье, и Элиза была с ним все так же мила и нежна. Но когда пришло время его провожать, она вышла в переднюю вместе с матерью. Отчаявшись добиться от нее если не объяснения, то хотя бы намека, что она по-прежнему хочет его видеть, он ушел и больше не возвращался.

Занятые блюдом под названием «кастрюлька рыбака» и превосходно охлажденным белым вином, Декарты и бабушка Шендельс старались поменьше смотреть по сторонам, хотя публика вокруг них так и сновала. Всем было интересно посмотреть, как держится отвергнутая невеста. Мюриэль много смеялась и выглядела безмятежной. Она немного похудела и еще больше похорошела. Бабушка и дедушка подарили ей в Потсдаме очень красивое платье из парижского модного магазина, цвет назывался, как сказала Мюриэль, «королевский синий». «Отстаешь от моды, – скривился Фредерик, – у нас давно  республика». «Уверен, что еще не империя? Ты успеваешь замечать, что нынче  пишут в газетах?» – проницательно отпарировала Мюриэль. Она заметила по отсутствующему взгляду брата, что с ним что-то случилось.

Фритци Шендельс рассказала Амели, что Мюриэль держалась очень достойно. Не стала оправдываться перед бывшим женихом, не стала плакать. Бабушка боялась, что пылкая девушка, имея доступ к медикаментам, в том числе опасным, может что-то с собой сотворить, и пока Мюриэль была в аптеке, не спускала с нее глаз, а потом тщательно запирала все шкафы и клала связку ключей под подушку. Но внучка и не думала делать глупости. На вопрос, что это за молодые люди, которые толпились в аптеке вокруг Мюриэль и дали пищу толкам, Фритци ответила, что прекрасно знает их всех, как и их родителей. Дурно с Мюриэль никто бы не поступил. После расторжения помолвки двое из этих молодых людей пришли к ней с предложениями, она их поблагодарила, но очень мило и вежливо отказала со словами, что не верит в брак без любви, а с ними она слишком недолго знакома, и полюбить кого-то из них у нее просто не было времени.

– Все-таки нужно поскорее выдать ее замуж, Амалия, – сказала Фритци. – Наверное, мы зря уехали из Потсдама. Девочка так просилась домой, и я дрогнула, но на самом деле один из этих двух молодых людей, Матиас Хюбнер, был бы ей неплохим мужем. Он сын главного библиотекаря Потсдама и получил отличное образование. Я думаю, он бы вскоре повторил свое предложение. А здесь все предубеждены против нее.

– Надеюсь, что не все, – нахмурилась Амели. – Господи, я бы ни за что не поверила, что так трудно быть матерью взрослых детей! Только в Максимилиане и Шарлотте я еще нахожу радость. Фредерика я просто не понимаю, он человек неизвестной мне породы. А Мюриэль понимаю, но тревожусь за нее каждую минуту. Я постоянно молю Бога наставить меня, но мне не становится легче, дорогая матушка.

– В чем ты хочешь, чтобы он тебя наставил? – спросила Фритци.

– В том, чтобы я научилась различать, когда с детьми надо быть мягкой, а когда твердой, – призналась Амели.

– Да, – вздохнула ее мать, – это труднее всего.



Осенью в Ла-Рошель вернулись Шендельсы. Однажды вечером Фредерик пришел из архива – он закончил свою работу, показал ее Флерио, получил его «благословение», и теперь еще раз все уточнял перед отправкой в парижский журнал. Мать рассеянно сообщила, что к нему приходила Элиза. Нет, передать ничего не просила. Нет, к ним на улицу Мерсье идти не нужно. Да, завтра она зайдет еще раз.

– Это что у вас за секреты? – раздался насмешливый голос Мюриэль, стоящей на ступеньке лестницы.

Фредерик неожиданно вспыхнул до корней волос. Знала бы она их с Элизой секреты!
 
Сестре было тяжело. Она отказалась уехать в Потсдам с бабушкой и осталась, но Ла-Рошель действительно не желала с ней знаться. На улице с ней никто не разговаривал, в церкви люди едва здоровались (кроме Госсенов, конечно), а с Фабьеном Дельмасом, наоборот, все были подчеркнуто милы. Члены совета консистории отказались голосовать за отставку и пастора, и органиста, и обязали их уладить конфликт самостоятельно, но господин Дельмас отказался от своих полномочий. Новой органисткой стала Бланш Кавалье – сестра Кристиана, долговязая, некрасивая и злоязычная девица. Ей было двадцать четыре года, и она пока не считалась старой девой, но уверенно готовилась вступить в это звание.

С самим Кристианом Мюриэль несколько раз говорила, но о чем именно – не делилась ни с кем. Фредерик знал от Андре Кавалье, что его мать и старшие сестры даже слышать не хотят об «этой вертихвостке» и уже пообещали, что если Кристиан на ней женится, то на венчание его семья не придет, и в церкви перед алтарем он будет стоять один, как круглый сирота. В порту и на рынке все перешептывались и потирали руки в ожидании грандиозного скандала.

Фредерик терпеливо выждал вечер, ночь, утро и день до прихода Элизы. Он взял с полки какой-то современный роман и попытался погрузиться в чтение, только чтобы не смотреть на часы, ничего не вспоминать и не пытаться угадать, о чем пойдет разговор. Но когда Элиза пришла, он узнал ее даже не по шагам – по стуку в дверь. В тот момент, когда она снимала накидку, он уже спускался по лестнице.

– Здравствуйте, дядя, здравствуйте, тетя, – сказала она. – С вами я поговорю потом. А пока можно мне передать кое-что Фредерику?

– Да, конечно, – ответила Амели. – Проводи Элизу в свою комнату, Фред.

Какое счастье, что Мюриэль именно сейчас нет дома, а близнецы в столовой заняты своим полдником! Он сделал приглашающий жест и пропустил Элизу вперед.

Она за это время, как и Мюриэль, стремительно повзрослела и даже как будто немного поблекла. Волосы тщательно убраны, лицо бледное, вокруг носа к концу лета действительно выступили светло-коричневые веснушки. Сияние ее красоты погасло. Перед ним стояла девушка, к которой, как это ни странно, лучше всего подходило слово  «перезрелая», хотя ей не было и девятнадцати лет.

Элиза осмотрелась в его комнате. Она уже заходила сюда в тот вечер в Сочельник. Тот же шкаф, набитый книгами, та же белая, аккуратнейшим образом заправленная кровать, коврик из морской травы на полу, стол, на котором лежат бумаги.

– Фредерик, – устало сказала она, – мне не хотелось, чтобы ты это узнал от кого-то другого. Потому и просила родителей пока все держать в строжайшей тайне. В следующем месяце моя свадьба. Дядя Жан-Мишель в это воскресенье сделает оглашение. Папа настоял, чтобы я вышла за Жака Тавернье.

– Кто такой Жак Тавернье? – спросил Фредерик, удивляясь своему спокойствию.

– Ты его, наверное, не знаешь. Он из семьи Адмиро, его покойный дед – Жан-Луи Адмиро, бывший префект департамента. Их семья живет в Рошфоре. Я предлагала в Рошфоре и обвенчаться, убеждала, упрашивала, даже заплакала, когда слова не помогли. Но папа и мама сказали, что здесь будет более торжественно, и что дядя Жан-Мишель обидится, если мы попросим другого пастора совершить обряд. А я ведь не могла им объяснить, почему я не хочу венчаться в этой церкви…

Из глаз у нее хлынули слезы, и ее подурневшее лицо стало еще некрасивее, но Фредерик уже шагнул к ней, обнял, прижался щекой к ее мокрой щеке.

– Я знаю, что ты хотел мне тогда сказать, – раздался ее глухой от рыданий голос.

– Элиза, не надо, – вздрогнул он. – Пожалуйста.

Но она уже не могла остановиться.

– Незадолго до Пасхи родители принялись меня убеждать, что я должна познакомиться с господином Тавернье и что он может стать для меня прекрасной партией. А я оттягивала миг этого знакомства как могла. Я позволяла тебе… многое… – ее щеки стали бордовыми, а глаза заблестели. – Это было в первый раз в моей жизни. Хотя я бы солгала тебе, если бы сказала, что никогда ни о чем таком даже не помышляла. Сначала, еще до театра, мне просто хотелось натянуть нос маме и папе, которые воспитывали меня как святую. Потом хотелось узнать об этом хоть что-нибудь, пока они не выдадут меня замуж за того, кого выберут сами. А потом… потом…

Ее всю трясло, даже зубы выбивали мелкую дробь. Он ее обнимал, пытаясь согреть и страшась услышать то, что она скажет дальше.

– Потом ты взял меня за руку. И следующие два месяца я жила только от встречи до встречи. Ты мне очень нравился, и мне было все равно, что мы родственники, что ты младше меня, что ты не сможешь на мне жениться. Фредерик, пожалуйста, прости меня… Мне ведь казалось, что для тебя я тоже всего лишь первая девушка, с которой ты повел себя смело. Но тогда, в церкви, я вдруг все поняла и про тебя, и про себя... И запретила нам продолжать.

– Это ты меня прости.

– Нет! – она вдруг улыбнулась новой улыбкой, не девушки, а умудренной женщины. – Вот об этом я никогда не пожалею.

Они мягко высвободились из объятий друг друга, и она сказала:

– У меня есть последняя просьба, Фредерик. Не приходи на мою свадьбу. Придумай что-нибудь, уедь куда-нибудь ненадолго, скажись больным. Пожалуйста!

И добавила совсем тихо:

– Если тебе уже все равно, то мне не все равно.

– Я сделаю, – пообещал он.



Когда Элиза ушла, Фредерик еще долго смотрел в роман, который пытался читать перед ее появлением, и даже перелистывал страницы, не понимая ни слова. Наконец совсем стемнело. Он зажег свечи и достал записку Флерио, приложенную к рукописи.

Эту записку он перечитывал уже несколько раз. Старый ученый дотошно изучил его работу о работорговцах и колонистах, подчеркнул несколько неясных мест и две фактические ошибки, но отметил, что статья хорошо структурирована, и особенно похвалил юного автора за беспристрастность. Закончил он так: «Факт не может нравиться или не нравиться, факт и совокупность фактов – объект научного анализа, и я с радостью уже увидел у вас тот строгий научный склад ума, который должен еще развиться и предостеречь вас в будущем от соблазна произвольного отбора материала и неоправданных обобщений. Считаю вашу работу достойным первым опытом. С совершенным почтением к вам, Флерио Бельвю». Флерио в жизни говорил ему «ты», но в письме обращался на «вы». Он был воспитан в традициях восемнадцатого века, и даже когда писал близким людям, на бумаге избегал фамильярностей.

 – Вот так… – пробормотал Фредерик.

Он рассеянно перевернул лист бумаги и только теперь заметил постскриптум: «Я просмотрел архив, оставшийся от прадеда, и нашел упоминание о Мишеле Сеньетте. Судя по дате на документе, он может быть интересующим вас лицом. Если вы хотите знать детали, подойдите ко мне в какое-нибудь из воскресений после богослужения. Флерио».



В октябре возобновились занятия в лицее, Фредерик перешел в «класс риторики» – выпускной класс. Максимилиан и Шарлотта пошли в начальную школу. Мюриэль теперь безвылазно сидела дома, если выходила, то только в церковь или к Госсенам. Шарль и Огюстина после ее визитов потом долго не могли успокоиться. Они были уверены, что она себя за что-то наказывает, и не понимали, как ее избавить от воображаемой вины.

Фредерик тоже жил в странном, не совсем реальном мире. В этом мире дни полной ясности сменялись провалами даже в лицее на уроках, а ночью его то терзала бессонница, то он погружался в странные, мучительные сны. Казалось, не Элиза уже была тому виной, он не мог не понимать, что она для него потеряна. Но забыть первую любовь и усыпить проснувшуюся чувственность оказалось не так-то просто.

По субботам он приходил к Алонсо, у которого была теперь своя лодка, купленная за бесценок развалина, и они часами возились с ней на берегу, смолили, сушили, колотили. Наконец друг объявил, что испытал ее, течи не обнаружил, и они пойдут на ней за устрицами и гребешками к острову Эне. Выбранный день оказался ветреный и дождливый, и Фредерик едва не отказался от плавания, но прослыть трусом не хотелось, и он молча взялся за весла. Вдали от берега волны были слабее, можно было чуть-чуть отдохнуть. Алонсо дал ему глотнуть рома из рыбацкой фляжки. И пока они качались на волнах между свинцово-серым небом и таким же свинцово-серым морем, у Фреда внезапно развязался язык. По-испански исповедоваться другу было легче, чем по-французски. Он рассказал Алонсо все без утайки, от момента, когда явился домой с подбитым глазом и увидел Элизу в гостиной, до театра, до объятий и поцелуев в темной прихожей Шендельсов, до мгновения, когда они чуть-чуть не переступили запретную черту  в пустой церкви, до их странного объяснения, оборванного на полуслове, до внезапного отчуждения девушки, и наконец, до развязки. Алонсо слушал, не перебивая, только временами прикрикивал на Фреда на  правах капитана, чтобы тот не забывал грести. Наконец он объявил: «Это все потому, что ты слишком образованный. Проще надо смотреть на дело. Найти девчонку посговорчивее и пойти с ней до конца. Тогда ты все это забудешь». Фредерик от изумления чуть не выронил весло. Друг насмешливо посмотрел на него. На незаданный вопрос только сверкнул черными глазами, подтверждая, что да, у него этот рубеж перейден.

«Ну уж нет», – сказал Фредерик. Он и сам не понимал, почему так сказал, и к какому периоду его жизни это «ну уж нет» относится, навсегда ли он в этом клянется или до какого-то еще неизвестного момента, – но только он упрямо наклонил голову, заранее отметая все, что скажет Алонсо. Тот больше ничего не сказал и велел подналечь на весла – ветер усилился и сменил направление.

Через день как раз была свадьба Элизы, и ему даже не пришлось никого обманывать. После этой морской прогулки он действительно простудился и неделю провалялся в постели. Поэтому венчание, свадебный обед и отъезд молодоженов в Рошфор обошли его стороной. Следом за Элизой отказались от квартиры на улице Мерсье и уехали сначала в Нант, а потом в Париж и старшие Шендельсы.



Однажды в ноябре за самым обычным ужином в кругу семьи Мюриэль сообщила, что Кристиан Кавалье сделал ей предложение.

– Надо соглашаться, – сказала мать.

– Я и не отказалась. Но пока не согласилась. Не уверена, что могу выйти за него.

– Почему это ты не можешь?

– Потому что он хороший человек. Потому что я его не люблю. Потому что его семья меня ненавидит, – быстро и четко сказала Мюриэль, как будто она была на сцене и произносила специально написанную для своей роли реплику.

– Давай поставим вопрос так, – вмешался Жан-Мишель, – что ты будешь делать, если не выйдешь за него?

– Не знаю.

– В таком случае, – отрезала Амели, – пойди к нему и скажи «да». Мало нам было с тобой настоящего позора, я не желаю терпеть еще и позор выдуманный. Вы ведь не будете жить с остальными Кавалье, снимете себе часть дома или квартиру, так что тебе за дело до этих двух ядовитых гадюк, Бланш и Изабель? Что они могут тебе сделать? А мадам Кавалье просто наслушалась злых языков. Без сомнения, она сменит гнев на милость, когда получше тебя узнает. Она суровая женщина, и это понятно, потому что с таким большим семейством по-другому нельзя. Но она справедливая, и сердце у нее доброе.


Мюриэль согласилась принять предложение, и неделю спустя в доме Кавалье была заключена помолвка. Более странной помолвки ни Декарты, ни Кавалье, пожалуй, еще не видели. Мадам Кавалье расставляла на столе бокалы без единого слова и с выражением лица, больше приличествующим похоронам. Бланш молчала (вся семья накануне убеждала ее  хотя бы на один вечер придержать свой язык), но буквально испепеляла взглядом будущую невестку. Изабель, наоборот, приторно улыбалась и сюсюкала как маленькая девочка. Господин Кавалье пожал всем руки, выпил бокал вина и ушел в свою часовую мастерскую, сославшись на срочные заказы. Андре своим видом давал понять, что его во всем этом событии интересуют только сырные булочки и тарталетки с крабами. Только младшие, Жан-Пьер и Лили, поглядывали на старшего брата и его невесту вполне дружелюбно.

Не менее странное впечатление производили и сами Кристиан и Мюриэль. Они не решались даже посмотреть друг на друга, хотя стояли рядом с бокалами, и на пальце Мюриэль вместо топаза с бриллиантами, возвращенного Фабьену, теперь сверкало сапфировое кольцо.

Мать зачем-то стала обсуждать размер приданого прямо при остальных детях Кавалье. Видимо, от неловкости просто не нашла более уместной темы. И это был, конечно, ложный шаг. Бланш тут же начала делать гримасы, тайком передразнивая госпожу пасторшу (у Амели действительно с годами рот начал чуть-чуть кривиться при разговоре, доктор Дювоссель сказал, что это что-то нервное). Андре засмеялся и нечаянно брызнул во все стороны слюной вместе с крошками сырной булочки. Кристиан громко прошептал брату, что когда гости уйдут, он голову ему оторвет. Мюриэль в своем «королевском синем» стояла посреди всего этого очень гордая, очень красивая – и совершенно чужая.

Фредерик побыл с ними столько, сколько велели приличия, глянул на часы и шепнул сестре, что уходит. Он накинул пальто и, не застегиваясь, быстро зашагал по направлению к центру города: он уже чуть-чуть опаздывал. Фредерик шел к Луи-Бенжамену Флерио затем, чтобы узнать, кем был Мишель Сеньетт, «возлюбленный брат во Христе» и адресат письма ла-рошельского гугенота Антуана Декарта.

Продолжение: http://www.proza.ru/2020/02/15/392


Рецензии