При истоках вод. Глава седьмая. Подглава 1

Предыдущая глава: http://www.proza.ru/2020/01/30/1946

Рано темнеющим ноябрьским днем Фредерик сидел в своей комнате и заканчивал домашнее задание по риторике. Он вполголоса прочел подготовленную речь и остался, как всегда, собой недоволен. Преподаватель философии и риторики Леопольд Делайян предложил им разыграть дебаты в Национальном собрании и дал тему, основанную на фантастическом предположении: попросил представить, что Англия спустя столетия захотела вернуть себе Кале и пообещала Франции за этот город огромные деньги. Депутаты должны были решить, продавать ли французский город могущественному соседу, и найти аргументы за и против этой сделки. Фредерику Декарту, лучшему ученику по риторике, досталась самая трудная роль адвоката дьявола – он должен был произнести речь от лица сторонника продажи, а уж республиканцем он будет или монархистом, это он волен был выбирать сам.

Фредерик взял у графа де Сен-Жерве два тома речей ораторов французской революции, вдохновился этими образцами и соорудил речь от лица депутата крайне левого фланга, может быть, даже еще левее, чем Бланки или Распай. Устами своего революционера он обличал правительство в неспособности ни обеспечить работой, ни накормить всех бедняков, и оправдывал продажу части французской территории как крайнее средство для решения социальных вопросов.

Он поморщился: конечно, это была бессовестная демагогия. С другой стороны, радикальные революционеры частенько не стесняются демагогии. Ни в чьих других устах он не мог себе представить серьезных и убедительных доводов за продажу французской земли кому бы то ни было, какие бы цели за этим ни стояли. Фредерик привык относиться с уважением к своим преподавателям, но в этот раз решил, что господин Делайян, должно быть, придумал это задание за пять минут, между проверкой контрольных работ, ревизией в городской библиотеке и вычиткой гранок собственной книги.

Так или иначе, уроки на завтра он сделал. Можно было отдохнуть. Две недели назад он отправил в «Ревю де де монд» свою рукопись о ла-рошельских работорговцах и рабовладельцах, и теперь снова вспомнил об этом, представил не без трепета, что написанные им строки, сформулированные им выводы теперь, может быть, в эту самую минуту читают чужие глаза. Это волнение немного отвлекло его от воспоминаний об Элизе.

Уже месяц как она стала мадам Тавернье и переехала в Рошфор. Он все равно думал о ней почти постоянно и знал, что никогда в жизни ее не забудет. Фредерик обходил стороной улицу Мерсье, не мог спокойно видеть ее дом, в котором теперь жили другие люди, и никто больше не ждал его в полутемной прихожей, где поскрипывал паркет и стоял слабый аромат жасминовой эссенции.

Ну а о том, как они целовались на хорах в пустой запертой церкви накануне Пасхи, лучше было вообще не вспоминать. Но и эти сцены приходили ему на память и вызывали мысли настолько же стыдные, насколько и сладостные. Фредерик честно пытался взять себя в руки и каждый раз, когда не мог справиться с воображением, принимался читать пятидесятый, покаянный псалом: «Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем». Скоро по свойственной всем Картенам одержимости он действительно истерзал себя виной и сознанием порочности своей натуры. Да, того греха, который подразумевал царь Давид, слагая этот псалом, они не совершили, но это не было его, Фредерика, заслугой: это Элиза приняла решение остановиться, а он, пожалуй, в тот безумный миг был готов сделать все что угодно прямо «пред очами» Господа!
 
Ни с кем из старших посоветоваться он не мог. Нельзя же было признаться во всем отцу-пастору! И господин Госсен, теперь официальный помощник пастора, имеющий право совершать обряды и читать проповеди, тоже в исповедники не годился, Фредерик боялся слишком низко упасть в его глазах. Поэтому он решил самостоятельно наказать себя покрепче, и, повторяя раз за разом этот псалом, он жег себя священными словами, впечатывал их в себя, как клеймо. Постепенно эти слова проникали в его душу, делали там свою работу, подготавливали его к решению.

И все-таки Фредерик не мог перестать думать об Элизе. Он не знал, любит ли ее до сих пор, но, представляя, каково ей было стоять перед алтарем вместе с этим Жаком Тавернье, чувствовал бесконечное сострадание. Она ведь умоляла своих родителей, чтобы они позволили ей венчаться где угодно, только не в этой церкви. Но они даже в этой мелочи не разрешили ей поступить по-своему… Что ж, ему повезло, что он родился мужчиной, его, по крайней мере, никто не принудит к браку, если он сам не наделает глупостей. Такой пытки, как Элизе, ему вынести не придется. Ни с кем не будет он стоять, соединив руки, перед пастором в церкви на улице Сен-Мишель.

Элиза была утрачена для него навсегда. Однако сама мысль о том, что ее можно просто так взять и кем-то заменить, приводила его в ярость. Нет, конечно, он не собирается страдать по ней всю жизнь. Печаль его когда-нибудь пройдет, рана затянется, он вернется к своим книгам, опять начнет интересоваться политикой, пойдет в архивы, тем более, его там ждет новый исторический сюжет, о котором он на прошлой неделе говорил с Флерио. В конце этого года он сдаст экзамены. Граф де Сен-Жерве обещал похлопотать, чтобы ему дали стипендию от совета протестантской церкви, и если дело выгорит, он уедет учиться в Париж. Но полюбить он больше никого не полюбит. А жениться без любви, только для удовлетворения своих нечистых желаний – чем это лучше покупки, как сто лет назад, наложницы-рабыни на сахарной плантации?

Внизу хлопнула дверь, послышались резкий окрик матери и неразборчивый ответ сестры. Потом по лестнице простучали ее каблучки. Мюриэль исчезла в своей комнате. Вернулась от Кавалье? Непохоже, тогда Кристиан тоже зашел бы, и они сейчас сидели бы с отцом и матерью в гостиной. К тому же Кристиан был у них только вчера, сегодня он занят у себя в магазине. Фредерик пожал плечами. Свадьба Мюриэль, назначенная на конец января, не вызывала у него ни малейшего интереса. Только одна надежда – может быть, сестра перестанет быть клубком нервов и наконец успокоится.

Фредерик вышел на площадку и направился к лестнице. Но тут дверь комнаты Мюриэль приоткрылась, и сестра тихо поманила его к себе.


На комоде Мюриэль горела единственная свеча. На туалетном столике стоял вчерашний подарок жениха, букет белых роз, доставленный из Ниццы. Комната была довольно маленькой, и приторный, душный запах цветов, казалось, вытеснил из нее весь воздух. Мюриэль сидела на кровати, поджав ноги, и куталась в старую материнскую клетчатую шаль.

– Ты куда-то собирался? – спросила она.

– Неважно. Могу остаться.

– Фред, побудь со мной, пожалуйста.

Он опустился в синее репсовое кресло. Мюриэль любила синий цвет. После возвращения старшей дочери из нимского пансиона мать захотела отделать заново ее девичью спальню, и Мюриэль попросила купить для стен голубого кретона, а чтобы комната не выглядела слишком строго, сама сшила из английского набивного ситца, белого в мелкий голубой, желтый и розовый цветочек, покрывало и диванные подушки. Фредерик редко здесь бывал, стеснялся заходить в это девичье царство с букетиками, флаконами, пуховками, пудреницами, клубками ниток, шарфами, поясами, перчатками, кружевными воротничками, газовыми вуалетками и раскиданными повсюду романами госпожи Санд и господина де Мюссе. Первое, что он заметил еще с порога – у Мюриэль на этот раз был идеальный порядок. Одежда убрана в комод, книги составлены на полку, рукоделие лежит в корзинке, и нигде не видно ни одной аптечной баночки с притираниями, хотя из Потсдама она привезла их целый саквояж.

Сестра молчала, и Фредерик спросил, лишь бы что-то сказать:

– Где ты была?

– И ты туда же!

В ее голосе было столько раздражения, что ему захотелось встать и уйти. Но ведь она его для чего-то позвала. И он, сделав усилие, терпеливо ждал, пока она успокоится.

– Я была на набережной Мобек, возле «белых дам», – сказала она через несколько минут молчаливой борьбы между обидой и желанием поделиться. – Очень замерзла, до сих пор согреться не могу. Но зато мне дышалось так свободно! Как ты думаешь, это очень дурно, что я там гуляла одна в такой поздний час и меня там могли увидеть знакомые?

– Но ты ведь просто гуляла, правда?

Мюриэль вспыхнула и плотнее закуталась в шаль. Фредерик спросил наугад, все еще ничего не понимая:

– Почему же ты была там одна? Кристиан не захотел пойти с тобой?

– Нет, – ответила она с нервным смешком, – не захотел, он считает, что все это блажь и женские истерики. Если мы куда-то ходим вместе, так только в магазин или часовую мастерскую «Жорж Кавалье и сын». Я разбираю там большую коробку с шестеренками и пружинками. И это еще веселое времяпровождение! Гораздо хуже, если мы идем к ним домой на улицу Ноай, где предполагается, что я должна помогать мадам Кавалье. На самом деле мадам Кавалье и ее дочери на кухню меня не пускают, ни о чем не просят, можно сказать, вообще не замечают. Я сижу в гостиной и болтаю с малышкой Лили. Только она относится ко мне по-человечески. Я ей рассказываю про Индиану, Лелию, и она ловит каждое мое слово! Особенно ей нравятся рассказы про Консуэло. Мы уже дошли до путешествия Консуэло под именем Порпорины из замка Рудольштадт обратно в Венецию... Ты спросишь, на что я жалуюсь? А я тебе скажу, что когда Бланш и Изабель бегают в это время через гостиную, они потом закрываются с матерью на кухне и громко хихикают, так, чтобы я не могла разобрать слов, но при этом понимала, что они хихикают надо мной. А мадам Кавалье почти всегда молчит, и только иногда так странно на меня смотрит. По-моему, она считает меня не совсем нормальной, особенно теперь, когда наш дедушка болен… Я не удивлюсь, если не сегодня-завтра она мне скажет, чтобы я отстала от ее дочери и не забивала ей голову всякой чепухой! 

– Я не понимаю только одного. Почему ты должна там сидеть, если тебе не нравится? Скажи это Кристиану.

– Пока никто из Кавалье не сказал мне плохого слова открыто, а про остальное Кристиан говорит, что это все мои выдумки и что я предубеждена против его матери и сестер. Ради меня он не собирается с ними ссориться.

– Ради тебя он уже много что выслушал от них, – возразил Фредерик.

– Ах, ты об этом! – сестра насмешливо покачала головой. – О том, что никто не придет на венчание? Да нет, у тебя устаревшие сведения, он уже принят обратно в лоно семьи. По зрелому размышлению мсье и мадам Кавалье, я не стою того, чтобы из-за меня портить отношения с их любимым старшим сыном, продолжателем дела, надеждой и опорой в старости. Отец нас обвенчает, Бланш забрызгает орган своей желчью, но все-таки сыграет свадебный гимн, а остальные бросят в нас по пригоршне риса на пороге церкви и сквозь стиснутые зубы пожелают нам плодиться и размножаться.

Фредерик любил в сестре и ее чувство юмора, и злую иронию, но сегодня это даже для него было слишком.

– Похоже, Кристиан тебе чем-то насолил. Расскажешь?

– Да ничем он мне не насолил. Просто когда я понимаю, что после свадьбы меня ждет все то же самое, что и сейчас, только хуже, мне хочется как-нибудь выйти из игры. Например, набить карманы платья камнями и прыгнуть с волнореза. И тогда сразу все прекратится.

– Мюриэль!

– Не волнуйся, – горько усмехнулась она. – Честно тебе скажу, я, конечно, боюсь жизни, но смерти боюсь еще больше.

– Я раньше думал, что Кристиан…

– Любит меня? Да что бы ты в этом понимал! Сам, наверное, даже целоваться еще не умеешь!

Фредерик вспыхнул. Как хорошо, что здесь темно, а Мюриэль занята только своими горестями.

– Наверное, раньше я действительно нравилась Кристиану, – задумчиво продолжала сестра. – Особенно когда он был уверен, что мне нравится Фабьен Дельмас. Есть такие люди, они могут любить только то, что им не принадлежит. Он еще немножко меня любил, когда я только что вернулась из Потсдама. Но когда он понял, что у меня нет выбора, кроме как выйти за него, то совершенно переменился. Нет, он дарит мне подарки, называет самой красивой девушкой в Ла-Рошели, говорит мне всякий раз о нашем будущем свадебном путешествии в Ангулем, о том, какую квартиру мы снимем, и так далее. Но стоит, например, мне сказать, что я хочу прогуляться одна… «Как! Почему это одна?! Ты что, забыла, что помолвлена? Только женщины легкого поведения гуляют в одиночку вечером на набережной, порядочные женщины либо выходят в приличное время суток с мужьями или женихами, либо сидят дома!» Вот потому я и побежала сегодня на набережную Мобек. Раз вчера мы с Кристианом провели вместе целый день, значит, сегодня он в магазине  или в мастерской, и здесь уже не появится.

– Мюриэль… Я могу тебе как-то помочь?

– Можешь. Давай оба останемся старыми холостяками.

– Давай, – улыбнулся он.

– Ты становись знаменитым ученым и профессором, а я буду вести твое хозяйство и отгонять от тебя женщин, которых интересуют только твои деньги и слава. Я буду носить на голове тугие букольки и стародевичий чепец, и все, глядя на меня, станут говорить: «Мадемуазель Декарт была когда-то недурна собой, и женихи к ней, наверное, в очередь стояли, но она всем пожертвовала ради своего брата, это так трогательно!» Правда, лет в пятьдесят ты все равно женишься на какой-нибудь юной миловидной дурочке, мужчины всегда так поступают. Мне придется учить твою жену вести хозяйство и воспитывать твоих детей, а это уже не так весело. Похоже, нет для меня на свете счастья, Фред.

По ее тону было непонятно, смеется она или плачет.

– Я-то готов, но сколько же глупостей в минуту ты можешь наговорить, сестренка, – на всякий случай улыбнулся он.

– Мне скучно, вот и говорю глупости.

– Развлечь тебя?

– Ну, попробуй.

– Хочешь, я тебе расскажу кое-что о наших предках? Наших предполагаемых предках. С помощью господина де Бельвю я, кажется, напал на след.

– Я бы послушала, но сейчас я так далека от этого... Ты не обидишься, если я прилягу, накину сверху шаль и закрою глаза, а ты сядешь рядом со мной и будешь рассказывать?

– Конечно. Я, правда, подробностей пока не знаю. Господин де Бельвю просто нашел черновик письма своего прадеда Эме Флерио к родственнику в Пуатье. Самое обычное письмо, в основном о коммерческих операциях с рафинадом. Флерио сначала только торговали сахаром, а потом брат этого Эме уехал на Сан-Доминго, чтобы купить плантацию и самому заняться производством… Но после подробного рассказа о делах Эме Флерио в конце письма коротко пишет родственнику и о том, что случилось с Мишелем Сеньеттом. Наверное, чтобы его предостеречь. Мишель Сеньетт, их друг и единоверец, не уехал из Франции, как Декарты. Более того, он занимался в Ла-Рошели открытой проповедью протестантской религии. И за эту проповедь попал на каторгу.

– Что ты говоришь… – пробормотала Мюриэль, не открывая глаз.

– Да. Его отправили в Марсель, на галеры. Если я не найду о нем больше никаких упоминаний в архиве, то, скорее всего, это значит, что он там погиб. Его дом на улице Эскаль был конфискован в казну, имущество пошло с молотка. Вот так, наверное, и молитвенник с письмом Антуана Декарта оказался в церкви реколетов, которую национализировали во время революции, а потом здание приобрела протестантская община. И похоже, за эти сто пятьдесят лет никто, кроме нашего отца, в книгу не заглядывал…

– Угу… – из последних сил поддакнула засыпающая Мюриэль.

– А теперь еще кое-что. У Мишеля Сеньетта был взрослый сын Анри. Приблизительно в то же время, когда случилась беда с его отцом, Анри Сеньетт исчез из Ла-Рошели. Эме Флерио написал в том черновике письма, что, по общему мнению, он уплыл морем в Англию и больше не вернется на континент, нечего ему там делать после того, как отец попал в лапы королевского суда, а невеста умерла в Женеве. И он назвал имя этой невесты – Мадлен! А ведь у Антуана Декарта, если ты помнишь, была дочь по имени Мадлен. Она уехала со своими родителями в Женеву, пережила какое-то большое горе и, вполне вероятно, позднее умерла. Может быть, в Женеве были и другие Мадлен из Ла-Рошели, но я думаю, это та самая. 

Ресницы Мюриэль не вздрагивали, она дышала глубоко и ровно. Фредерик укрыл ее одеялом, задул свечу и ушел в свою комнату.


К Рождеству 1849 года Декарты готовились не в трауре, как в прошлом году, но праздник прошел еще печальнее. В гости к Жану-Мишелю и Амели на этот раз никто не приехал. Райнер и Адель не могли надолго оставить старого Мишеля Картена, Эберхард был очень занят в выпускном классе гимназии, а у Шендельсов еще в начале декабря заболела бабушка Фритци. Перед самым Рождеством Амели получила еще одно письмо от отца, и тот сообщил, что дело обстоит серьезнее, чем они думали. Два доктора нашли у Фритци туберкулез легких. Процесс еще в самом начале, и она чувствует себя не так плохо, но, боясь заразить внуков, отказалась от поездки в Ла-Рошель. Фридрих Шендельс закрыл аптеку на две недели и отвез жену в санаторий в швейцарский кантон Тичино, где воздух и солнце пользовались славой целительных и иногда совершали с такими больными, как Фритци, настоящие чудеса. Господин Шендельс пообещал дочери, что в конце января закроет аптеку еще раз, чтобы приехать к Мюриэль на свадьбу. Получалось, что дедушка будет единственным представителем от Потсдама на этой свадьбе, единственным гостем со стороны невесты, не считая ее родителей, братьев и сестры.

Амели сказала, что надо пригласить Элизу и ее мужа, они ведь совсем недалеко, в Рошфоре. Заодно будет повод похвастаться перед Кавалье, какую блестящую партию сделала ее племянница, породнившаяся с семьей Адмиро. Фредерик еще не решил, что он будет делать, если Элиза приедет на свадьбу Мюриэль. Он только надеялся, что ей этого хочется так же мало, как и ему, и она найдет повод вежливо отклонить приглашение тетки.

Приданое Мюриэль было уже разложено по коробкам, ящикам и кофрам и пока составлено в комнату с тяжеловесной мебелью, которая в семье с давних пор называлась «спальня дедушки Мишеля». Пересчитывая столовые салфетки, мать с укором показала Мюриэль на вышитые ею инициалы «М.Д.»:

– Тебе еще повезло, что твоя фамилия тоже начинается на эту букву.

– Я сразу же имела в виду Мюриэль Декарт, а вовсе не Мюриэль Дельмас! – вспыхнула девушка.

– Будем надеяться, что Кавалье тоже не вспомнят о Дельмасах, – заметила Амели.
 
– Мало что на свете, – передернула плечами Мюриэль, – интересует меня меньше, чем их воспоминания.

Никому, кроме старшей дочери, Амели такой дерзости бы не спустила. Но все-таки и ей сказала: «Очень уж ты резкая. Не успеешь до свадьбы научиться терпению и выдержке – пеняй потом на себя. Если б ты не шла на поводу у своих желаний и слушалась родителей, как твоя кузина Элиза, то давно была бы уже, как она, замужем за богатым и знатным человеком». Фредерик не стал дослушивать, что ответит Мюриэль, и вышел из комнаты.


Старшие Кавалье уже давно поддерживали с Декартами отношения вежливые, но холодные. К самому пастору они еше проявляли снисходительность («ученый, что с него взять»), а вот Амели осуждали – считали, что плохое воспитание дочери целиком и полностью лежит на совести матери. После расторжения помолвки между Мюриэль и Фабьеном мадам Кавалье отказалась помогать Жану-Мишелю в церкви и во всеуслышанье заявила в комитете протестантских дам-благотворительниц, что эта гордячка, мадам Декарт, и так уже достаточно давно пренебрегала своим долгом. Уж не считает ли она, что взять в руки метлу или тряпку – ниже достоинства жены пастора? И почему, кстати, она опять пропустила заседание комитета? У нее часто хворающие близнецы? А у кого из присутствующих здесь дам нет детей, и у кого они не болеют? У нее самой, у Джанет Кавалье, детей вообще-то шестеро, а она исполняет обязанности второго секретаря комитета, каждую неделю стряпает горячие обеды для госпиталя, работает на благотворительных ярмарках, да еще ухаживает за старыми заброшенными могилами на протестантском участке кладбища Сен-Элоа. И теперь с нее довольно, она слагает с себя обязанности помощницы пастора. Мадам Рансон-младшая передала эти слова Амели в тот же день, и та затаила неприязнь против Джанет. Тем более, в ее словах не было ни слова правды! Амели точно так же и стряпала обеды, и пекла немецкое печенье для рождественской лотереи, и играла на клавесине на комитетских собраниях. И ни о чем она мадам Кавалье не просила, та сама вызвалась помочь, когда у пастора начались сердечные приступы, а потом еще близнецы заболели корью. Пусть мадам Кавалье не воображает, что мадам Декарт хоть как-то зависит от ее помощи и хоть сколько-нибудь ею дорожит!
Так между ними началась тихая вражда, хотя на людях Амели раскланивалась с мадам Кавалье, и та поступала так же. Но тут Кристиан Кавалье заявил, что женится на Мюриэль Декарт, и мадам Кавалье почувствовала себя уязвленной гораздо сильнее, чем мать невесты. Мало того, что эта оскандалившаяся девица войдет в их семью – так еще не кто-то другой, а ее собственный сын должен спасать ее репутацию!

Со дня своей помолвки Мюриэль довольно часто обедала и ужинала со всеми Кавалье. Она ни с кем не ссорилась, держала себя вежливо и чуть отстраненно, ела скромно, говорила мало, вставала первая, чтобы помочь мадам Кавалье убрать со стола. Но симпатий будущей свекрови это ей не добавило. Мадам Кавалье была женщина не злая и сама порой спрашивала себя, почему она так несправедлива к Мюриэль. В то, что дочь пастора «уронила себя», она не верила, что бы там люди ни болтали. Однако и в чувства этой красивой и гордой девушки к ее сыну она тоже не верила.

Да, – понимала Джанет, – ей просто обидно за сына. Кристиан – простой и честный малый, для него «любить» означает «заботиться», и он думает только о том, чтобы Мюриэль после свадьбы ни в чем не нуждалась. Работает ради нее как одержимый, не отказывается ни от одного заказа на починку часов. Нашел для них отличную квартиру на улице Пале недалеко от магазина, отдал немыслимую сумму декораторам и мебельщикам, чтобы они заново все покрасили, поменяли обивку стен, обставили гостиную и будуар Мюриэль (она призналась, что любит рококо, и для него этого было достаточно, чтобы потратиться на дорогой гарнитур в стиле Людовика Пятнадцатого, но невесте он пока об этом не говорил – готовил сюрприз к самой свадьбе). Первое время после помолвки у него улыбка не сходила с лица, когда Мюриэль была рядом, он как будто сам не верил, что ее завоевал. Только сейчас привык и немного успокоился. А что же она? Принимает его любовь как должное, холодно и бесстрастно. И в ответ – почти ничего! Если бы Мюриэль прилюдно бросалась на шею Кристиану так же, как когда-то Фабьену Дельмасу, это мадам Кавалье, при всей ее неприязни к распущенным девицам, и то больше бы понравилось…

Итак, сказать, что мадам Кавалье недолюбливала будущую невестку, значило почти ничего не сказать. Но даже она не сразу поверила, когда мадам Бриан, оптовая торговка рыбой, рассказала, что мадемуазель Декарт видели поздним вечером прогуливающейся в одиночестве по кварталу Габю. Нет, Мюриэль не искала приключений, была в темном пальто и темной скромной шляпке, ни на кого не смотрела, никого не ждала. Она просто любовалась зимним морем и небом, полыхающим кроваво-красным заревом... Но ведь это же все равно немыслимое безрассудство! Пусть Мюриэль не собиралась делать ничего плохого, она не могла не понимать, что порт – не место для приличной барышни! Там бывает опасно и при дневном свете, а вечером этот район становится злачным, там открываются сомнительные кабаки, на улицу выходят проститутки, и какой-нибудь матрос, чего доброго, примет и ее за девицу легкого поведения! Не будь Мюриэль невестой Кристиана, мадам Кавалье могла бы пожелать, чтобы кто-нибудь ее слегка припугнул и проучил – впредь будет умнее…


В те дни, когда Мюриэль не ужинала у Кавалье и не ходила вместе с Кристианом на улицу Тампль, где нанятые женихом рабочие вместе с декоратором торопились обставить их будущую квартиру, она все равно одевалась и куда-то уходила. Если мать спрашивала, Мюриэль отвечала, что идет к Госсенам – и действительно, иногда она ходила и к Госсенам. Но чаще она без всякой цели бродила по городу. Больше всего ее привлекали те кварталы, откуда было видно море. Один раз она забрела даже в шумный и опасный Габю. Моряки и проститутки обходили ее стороной, как обходили бы случайно забредшую сюда монахиню.

Мюриэль нравилась атмосфера Габю, ее слух и обоняние дразнили звуки и запахи этого квартала, ей нравилось, что здесь, как ни в каком другом месте, можно охватить взглядом столько моря и неба, и особенно ее возбуждала мысль, что она бродит здесь неузнанная, невидимая, как Гарун аль-Рашид. Но когда на следующий день она захотела это повторить и опять убежала вечером в Габю, второй раз ей не посчастливилось.

После того приключения – она до сих пор вся тряслась от страха и еще не верила, что унесла оттуда ноги целая и невредимая, – она легла в постель и попыталась уснуть. Мать ничего не сказала, потому что Мюриэль вернулась вместе с мадам Госсен. Просто прибежала на улицу Августинцев и взмолилась: «Мадам Госсен, спасите меня. Если можно, ни о чем не спрашивайте». Она знала, что если мать узнает о том, где была Мюриэль и что сегодня произошло, то со словами «С меня хватит!» просто посадит ее под замок и не выпустит до свадьбы.
 
Огюстина сказала: «Я тебе помогу, конечно, но если твоей жизни или чести что-то угрожает, я должна это знать». Мюриэль уверила, что не угрожает. Она солгала. В конце концов, ложью больше, ложью меньше – она и так уже совсем запуталась.

Она дрожала под своим тонким одеялом и прислушивалась к звукам спящего дома. Вот чуть-чуть скрипнула дверь комнаты Фреда, он почти бесшумно спустился вниз по лестнице. Пошел на кухню за хлебом. Наверное, опять засиделся допоздна над своими бумажками и понял, что хочет есть. Если там что-то осталось, то ему повезло. Мать ничего не скажет, хотя, конечно, заметит. По утрам перед завтраком она покупает свежий хлеб в пекарне на улице Брав-Рондо, а вчерашний, если что-то осталось от ужина, уносит туда же и складывает в специальную корзину для нищих. Недовольна она бывает, только если младшие оставляют обгрызенные куски, такой хлеб, конечно, приходится выбрасывать. А расточительство мать ненавидит сильнее всего. Интересно, удалось там Фреду чем-то поживиться? Она и сама съела бы корку…

Девушка уже спустила ноги на пол, но тут услышала скрип еще одной двери. Шарлотта или Макс? Макс. Она услышала громкий шепот в коридоре, капризный голос младшего брата и успокаивающий – старшего, а затем хруст разламываемого хлеба. Максимилиан, видимо, тоже проголодался, но теперь получил кусок и, умиротворенный, отправился досматривать свои безмятежные сны… Скорее! Пока Фред не ушел, надо подать ему знак, чтобы не пришлось стучать ночью в его комнату.

Мюриэль накинула халат на ночную сорочку и выглянула в коридор. Брат облокотился на перила и задумчиво жевал свой ломоть хлеба. Он был полностью одет – очевидно, еще не ложился.

– Фред, – позвала она.

Он от неожиданности чуть не выронил хлеб.

– Иди сюда, – она показала на свою дверь.

– Ночью? Ты с ума сошла.    

– Я сойду с ума, если не расскажу, что случилось сегодня.

Фредерик за секунду оценил обстановку.

– Тогда пойдем лучше ко мне.

Он был прав. Его комната была самой дальней, находилась на отшибе, и ни Максимилиан в своей спальне, ни Шарлотта и ее громко храпящая няня, даже если вдруг проснутся, не услышат их разговор шепотом.

Сестра проскользнула в его комнату. Она чуть не попятилась с порога – не ожидала, что там так светло. На столе среди разложенных бумаг и раскрытых книг горело сразу несколько свечей. Фредерик любил работать по ночам и не скупился на освещение, потому что свечи покупал себе сам на деньги от уроков. Мюриэль бросилась в кресло и сдернула одеяло с его кровати, чтобы закутаться. Фредерик сел за стол и вопросительно посмотрел на нее.

– Итак?

– Если совсем коротко, – сказала она, пытаясь за насмешкой скрыть свой стыд и страх, – то сегодня в квартале Габю из-за меня, может быть, убили человека. 

Фредерик в первые секунды решил, что это опять ее обычная в последнее время мрачная ирония.

– Кристиан знает?

– Нет, конечно. Никто еще не знает. Кроме Дидье.

– Кто это – Дидье?

– Тот, кто меня спас. Послушай. Сегодня поднялся такой сильный ветер, не зря вчера был красный закат, – настоящий шторм! Мне захотелось посмотреть на волны. И я опять пошла в квартал Габю, ведь в прошлый раз никто там не обращал на меня ни малейшего внимания. Оделась, как и тогда, очень скромно, старалась держаться в тени. И тут откуда-то из-за угла прямо на меня вывалились два пьяных матроса. Один схватил меня за руку и попытался поцеловать, а другой… другой сразу принялся шарить по моему телу. Я не решалась кричать и только молча от них отбивалась, потому что все еще надеялась, что вырвусь и убегу не узнанной. Но их было двое, и они были сильнее. Они скрутили мне руки и зажали рот, я почувствовала, как кто-то из них задирает на мне платье… молчи, Фред, умоляю... И тут вдруг появился третий. Я подумала, что мне конец. Если бы они… добились своего… Фред, я бы не пришла домой сегодня, я просто бросилась бы в море... Но третий мужчина пришел мне на выручку. Он отшвырнул от меня тех двоих мерзавцев легко, будто щенков, крикнул, что ноги переломает, если они еще раз осмелятся ко мне приблизиться. Один отступился сразу, а второй заорал, что дал мне тридцать франков и имеет право идти со мной куда хочет… Тогда Дидье, так его зовут, изо всех сил врезал ему кулаком прямо в челюсть. Тот свалился… Я испугалась, что он не двигается, но Дидье наклонился над ним, потрогал, а потом сказал, что это не моя забота и мне надо скорее оттуда уходить…

Фредерик посмотрел на часы. Два часа ночи. Неужели им с отцом сейчас придется бежать в порт и улаживать дела, которые натворила эта сумасшедшая?

– Потом Дидье отвел меня к фонтану и помог умыться, – продолжала Мюриэль. – Он довел меня до набережной Мобек и предложил проводить до самого дома, но сказал, что на всякий случай на этом не настаивает – мол, что же скажет приличная публика в городе, когда увидит, что такая красивая и благородная девушка идет по улице с простым рыбаком!

– А ты сразу и растаяла, да? – возмутился Фредерик. – Нужно было поблагодарить его и скорее бежать домой, а не выслушивать сомнительные комплименты от обитателя сомнительного квартала, особенно после того, как он из-за тебя убил или покалечил человека и сегодня туда наверняка придет полиция.

– Никакой он не обитатель сомнительного квартала!

– А что, по-твоему, он там делал? Искал девушек, которым угрожает опасность, чтобы их героически спасти?

– Фред! Ты считаешь, что я должна была обойтись с ним высокомерно? Не ожидала от тебя такого.

– Вовсе нет, он действительно тебя выручил, и ты его поблагодарила, но все остальное – это уже что-то… ммм… будто из какого-нибудь романа про графскую дочь и благородного разбойника.

– Ну а я так не думаю, – ответила Мюриэль, и в ее заблестевших глазах отразились блики от свечей. – Я спросила Дидье, действительно ли он  простой рыбак, и он ответил, что не такой уж простой – он хозяин собственной лодки. Уже не работает на кого-то другого, но и денег, чтобы нанять артель рыбаков, у него тоже еще нет. А зовут его Дидье Пешю, и живет он в квартале Сен-Николя, его и в Габю, и в Старом порту все знают. Он спросил, кто я такая, и когда я ответила, что мой отец пастор, то даже присвистнул от удивления. «Не место протестантской девушке среди этого отребья» – так он сказал.

– А вот здесь не могу с ним не согласиться.

Мюриэль встала и начала ходить по узкой комнате взад и вперед.
 
– Я знаю, что вы все меня осуждаете, – проговорила она. – Мама говорит, что мне не нужно было возвращаться из Потсдама, но раз уж я вернулась, то теперь должна быть благодарна Кристиану за то, что он согласился жениться на мне, опозоренной невесте. Все только и твердят о том, как мне повезло! А я не понимаю, почему это повезло именно мне, а не ему. Ведь это ему я и прежде нравилась, и это он даже не мечтал, что я когда-нибудь выйду за него замуж.

Фредерик смотрел на нее и слушал рассеянно. По правде говоря, этот разговор ему надоел.

– До того, как сделать мне предложение, Кристиан держал себя со мной совершенно по-другому, но стоило мне сказать «да» – его как будто подменили! Теперь он знает, что я никуда от него не денусь, и позволяет себе нотации: как мне одеваться, как причесываться, как вести себя с его матерью и сестрами, какие книги читать – точнее, не читать! И знаешь, Фред, я раньше даже не подозревала, насколько недолюбливают нас в Ла-Рошели. Отец живет в своем собственном мире и больше общается с учеными, чем со своими прихожанами. Но он дружит с графом де Сен-Жерве, с Флерио, Рансонами и Сеньеттом, а они, к счастью, протестанты, и их слово имеет вес в общине. Вот он и может себе позволить не замечать и не слышать, что все остальные про нас говорят. Зато теперь, когда папа поссорился с Дельмасами, те, кто раньше нас просто не любил, уже злословят, не стесняясь.
 
– И что же о нас говорят? – спросил Фредерик без особого любопытства.

– Нашего папу упрекают в том, что он воспитал нас слишком свободно, потому что больше занимался насекомыми, чем собственными детьми. Маму – в том, что она до сих пор не стала француженкой, не забыла свой Потсдам, смотрит на всех в Ла-Рошели свысока и мало работает в комитете протестантских дам-благотворительниц. Про тебя сплетничают меньше, но когда называют твое имя, тут же без всякой связи вспоминают дедушку Мишеля и то, что он сошел с ума. Но это все мелочи по сравнению с тем, что говорят обо мне. Кое-кто даже болтает, что я вернулась из Перигора беременной, и меня поскорее отослали в Потсдам, чтобы я там родила и оставила незаконного ребенка! Хотя я вернулась из Перигора в сентябре, а в Потсдам уехала только в январе, и на рождественском балу в отеле Биржи все могли видеть, что моя талия нисколько не изменилась. Но ты же понимаешь, под широкой ротондой можно спрятать все, что угодно, даже то, чего никогда не было…

Фредерик почувствовал, что вся краска бросилась ему в лицо. Неужели все эти мерзости думают и за глаза говорят люди, которые в глаза раскланиваются с ними как ни в чем не бывало, пожимают руки, желают приятного дня и доброго вечера?

– Знаешь, что я об этом думаю, Фред? – продолжала Мюриэль. – Что я действительно зря уехала из Потсдама. Но теперь я уже не могу туда вернуться, потому что бабушка больна, и она в Швейцарии. Дедушке не до меня. Тёте и дяде Картенам не до меня. Как будто передо мной захлопнулись все двери, и осталась одна-единственная, и все меня туда толкают: «Иди! Иди!» А в тех дверях стоит Кристиан Кавалье со своей самодовольной улыбкой.

– Мюриэль, хватит, пожалуйста. Иди спать. Утром поговорим. – Этот разговор вызывал у него сильнейшую неловкость, ему хотелось вернуться к трагической истории гугенота Мишеля Сеньетта, а тут сестра ступила на путь откровений и, похоже, это было еще не все, чем она собиралась загрузить его бедную голову.

– Фред… Мне не надо все это тебе говорить, ты ведь еще почти ребенок. Но меня просто разорвет, если я не поделюсь, а поделиться мне больше не с кем. Понимаешь, я не представляю, как я буду спать с ним в одной постели после свадьбы. Как я позволю ему себя целовать, трогать, и… все остальное… Я ведь не чувствую к нему ничего, совсем ничего! Один раз я бы, может, и вытерпела, но ведь это придется делать всю жизнь! По сравнению с этим даже воскресные обеды у Кавалье покажутся не пыткой, а милой шалостью!

Щеки и уши у Фредерика уже вовсю пылали. Он не ожидал, что о таком заговорит девушка, да еще его собственная сестра. Конечно, он понимал, что имеет в виду Мюриэль. Он никогда не забудет, как они с Элизой обмирали и вспыхивали даже от случайного прикосновения друг к другу. Если ему такого больше ни с кем не придется испытать, значит, он проживет всю жизнь один, как Флерио, его это совсем не пугает. Даже наоборот. Наблюдая, с каким спокойным достоинством несет свое одиночество Луи-Бенжамен, Фредерик тоже думал, что для ученого нет ничего естественнее такой судьбы. Но Мюриэль, конечно, другое дело. У девушек, по сути, есть только одна дорога в жизни – замужество. 

– А Фабьен? – только и спросил он. – Его ты любила?

– Мне казалось, что да. Во всяком случае, он мне нравился, мне было с ним легко. Наверное, если бы мы сразу поженились, я была бы счастлива.

– Но Фабьен за всю жизнь не прочитал ни одной книги, кроме своих школьных учебников.

– Кристиан тоже. Ну и что? С книгами он был бы таким же скучным, как и без книг. Даже, наверное, еще более невыносимым.

– Мюриэль, не об этом надо думать. Молись, чтобы тот рыбак выжил, потому что если полиции придется расследовать его смерть, она может добраться до тебя. Особенно если поймают твоего Дидье, а он в оправдание заявит, что выручал из беды дочь пастора.
 
– Почему-то мне кажется, что Дидье меня не выдаст, – улыбнулась Мюриэль.

– Слышать о нем больше не желаю. Сейчас же иди в свою комнату и ложись. Мне завтра в лицей.

– Я тебя люблю, Фред, несмотря на то, что ты такой ханжа и пуританин.

– Никакой я не ханжа. И вовсе не такой пуританин, как ты думаешь.

– Ах, да брось, можно подумать, я тебя не знаю! – улыбнулась она, положила обратно на кровать его одеяло и выпорхнула за дверь.

Перед тем, как пойти спать, он опустился на колени и, стоя на жестком холодном полу, медленно и вдумчиво прочел молитву. Иногда он об этом забывал, но только не сегодня. Признания Мюриэль разбередили в нем слишком много воспоминаний, которые он предпочел бы не тревожить – пусть бы медленно оседали на дно его души и лежали там, каменели, сглаживались, уходили все глубже, теряли способность его ранить… Он не мог винить Мюриэль – ей просто не повезло. Если бы их с Элизой тайна стала кому-то известна, им бы тоже не поздоровилось. Их ждали бы унизительные допросы ради выяснения, что между ними было, а чего не было, а потом их бы навсегда разлучили. Их и так, конечно, разлучили. Зато честь не пострадала – слабое, но все же утешение...

Следующая подглава: http://www.proza.ru/2020/02/15/429


Рецензии