При истоках вод. Глава седьмая. Подглава 2

Предыдущая подглава: http://www.proza.ru/2020/02/15/392

В начале января, перед своим днем рождения Фредерик получил пакет из Парижа. В пакете лежала его рукопись. Редактор «Ревю де де монд» благодарил господина Декарта за материал, интересный по тематике и хорошо написанный, но со всеми принятыми в этих случаях сожалениями сообщал, что напечатать его не может. Они только что опубликовали большую статью одного ученого из Бреста об экспедициях за невольниками, совершенных в те же годы бретонскими моряками. Рукопись молодого историка из Ла-Рошели, к сожалению, посвящена очень близкой теме. Но если бы господин Декарт взялся разрабатывать другие сюжеты, связанные с протестантами, реформацией и контрреформацией, тем более что он располагает великолепным материалом, – то они будут с интересом ждать его новые статьи.

Ответ пришел в субботу, и Фредерик, несмотря на свое разочарование, увидел в этом и положительную сторону. Завтра он мог поговорить с Флерио.

После богослужения он подошел к Луи-Бенжамену Флерио и подождал, пока тот закончит беседовать с Бартелеми Рансоном-старшим. Старик заметил его и кивнул.

– Есть новости о твоей рукописи?

– Есть, но не очень хорошие, мсье де Бельвю.

Флерио показал ему место рядом с собой на скамейке. Почти вся публика уже покинула церковь. Отец ходил по церковному залу и собирал богослужебные книги. Бланш Кавалье спускалась с хоров с обычным своим недовольным видом. Мюриэль и Кристиан о чем-то разговаривали, стоя у самых дверей.

Фредерик пересказал Флерио письмо главного редактора. Ученый слушал, не перебивая. А потом заговорил тихим, немного по-старчески дребезжащим, но очень спокойным голосом.

– Вижу, ты огорчен. Я понимаю. Но ты не обескуражен, правда ведь, мне не показалось? – Юноша кивнул. – И это меня действительно радует. Понимаешь, Фредерик, досадное совпадение, в котором ты не виноват, но из-за которого твоя статья не будет напечатана в парижском журнале, – первое, но не последнее в твоей жизни, и хорошо, что ты уже в семнадцать лет узнал, что так тоже бывает. Путь в науку вымощен не одними лишь победами. Не только пересечения результатов тебя там будут ждать, – а это вещь совершенно естественная и очень частая, – но и твои ошибки, и непонимание твоей точки зрения, когда ты был совершенно прав, и тайные интриги, и открытая вражда. Вот только где бы мы были до сих пор, если бы думали о своем достоинстве больше, чем о знании, которое ищем?

– Я понимаю, мсье де Бельвю, – сокрушенно кивнул Фредерик.

– Если тебя это хоть чуть-чуть утешит, я начинал с того же самого. Мою первую рукопись о кристаллах полевых шпатов высоко оценил Роме де Лиль, самый именитый минералог и кристаллограф того времени, – но не опубликовал, потому что у него уже была готова собственная работа на ту же тему. Что ж, я был огорчен. Настолько огорчен, что несколько дней не заглядывал в свою лабораторию, сидел дома и читал роман Фенелона, чтобы отвлечься. А потом встал, закрыл этот роман, даже не дочитав до конца, взял молоток, полевую сумку, блокнот и пошел за новыми образцами шпатов. И моя новая работа об исследовании кристаллов под микроскопом уже чего-то стоила.

Старый геолог встретил взгляд юноши и чуть-чуть улыбнулся.

– Мне скоро восемьдесят девять, Фредерик Декарт. Сколько я испытал этих неудач за свою жизнь – ты даже не представляешь. Одно из моих поражений, в дискуссии о природе вулканов, стоило мне десяти лет молчания. Но знаешь, я все равно был уверен в основах, на которые опирался, когда сделал и публично произнес те свои выводы. Поэтому я не каялся, когда меня называли еретиком, молчал, когда меня упрекали в недостатоке уважения к авторитетам, и не отвечал своим оппонентам, если меня неверно понимали и приписывали мне то, чего я не говорил.

– Почему? – удивился Фредерик. – Разве это не естественно – вступать в научную полемику, разъяснять и доказывать свою точку зрения?

– Можно было и на это потратить свою жизнь, почему нет, – ответил Флерио. – Но я предпочел принести здесь какую-то пользу.

Он сделал неопределенный жест руками. Фредерик понял, что он имеет в виду Ла-Рошель.

Жан-Мишель Декарт внимательно смотрел на них издали, не решаясь потревожить. Флерио после минутной паузы спросил:

– Ну а как продвигаются твои дела с Сеньеттами? Ты попал в архив Ла-Рошели?

– Да, конечно. Я нашел судебные документы, которые относились к делу Мишеля Сеньетта. Все так и было, как написал ваш прадедушка.

– Рад, что наши семейные бумаги оказались полезны. Расскажи-ка мне, что ты еще узнал.

– Мишелю Сеньетту было в 1684 году пятьдесят два года. Он владел домом и типографией на улице Эскаль, печатал в своей типографии все, от книг до ордонансов местной власти, и этим зарабатывал. Он был сыном Пьера Сеньетта и Амели, урожденной Флерио.

– Так, так…

– Но он рано лишился обоих родителей и вырос в семье своего крестного, ла-рошельского врача по имени Мишель Декарт.

– Продолжай.

– Очевидно, имя Мишель он получил от крестного, а с его сыном Антуаном, тоже врачом, его всю жизнь связывала дружба. Потом Сеньетт вырос, женился, у него родился сын Анри, но его жена умерла, когда ребенку был год. Он тотчас женился опять, видимо, ради сына, но и вторая жена умерла, когда Анри был еще маленьким. Больше он в брак не вступал, отец и сын жили вдвоем. Да, я забыл сказать, что Сеньетты, как и Флерио, как и Декарты, поддержали реформацию и были протестантами из числа тех, кого называли «рьяными», но это и так понятно.

– Впоследствии некоторые из них все же обратились в католичество, – сказал Флерио. – Мои предки, например. Возможно, как раз из-за того, что случилось с Мишелем Сеньеттом.

– Неужели, мсье де Бельвю? А когда они вернулись обратно в протестантство?

– Они из него и не уходили, хотя формально считались католиками. Я был крещен по католическому обряду в церкви Сен-Бартелеми, в той самой, которая была разрушена в революцию и теперь от нее осталась лишь колокольня. Но все свое детство я помню тайные реформатские богослужения то в нашем доме, то у Бернонов, то у Сеньеттов, ибо другая ветвь этой семьи тоже выбрала для себя внутреннюю эмиграцию. Молодых людей, которые собирались вступить в брак, пастор сначала венчал на дому, а потом они повторяли обряд в католической церкви, чтобы узаконить его для государства. И причащались мы тайно, и конфирмовались, и учиться детей из таких семей отсылали в Женеву, в протестантский коллеж, как отослали и меня. И власти, конечно, все эти годы прекрасно знали цену нашему так называемому обращению… Но расскажи, что именно сделал Мишель Сеньетт и как здесь замешаны Декарты.

– Из судебных документов выпадает почти два десятилетия – как раз до 1684 года, когда Мишель Сеньетт напечатал в своей типографии трактат, автором которого был он сам, – «Об обязанностях христианского монарха». В начале 1685 года, то есть за несколько месяцев до издания эдикта Фонтенбло, из Ла-Рошели бежали его друзья Декарты. У Антуана была большая семья, и его дочь Мадлен была, возможно, невестой Анри Сеньетта, ваш дед упоминает имя Мадлен, хоть и не называет фамилию. Самый младший сын Антуана Декарта был крестником Сеньетта и носил имя Мишель, это нам точно известно из письма... Так вот, мсье де Бельвю, содержание трактата было настолько крамольным для дознавателей, что они даже цитировать его не отважились. Я смог узнать только то, что Мишель Сеньетт обвинил Людовика в отступлении от Нантского эдикта и призвал соотечественников не подчиняться королю, нарушающему законы. Королевский прокурор квалифицировал его преступление по очень суровой статье. Мишель Сеньетт был арестован, весь тираж его трактата сожгли перед башней Сен-Николя, дом и типографию конфисковали, а его самого отправили на галеры, откуда он не вернулся. Анри Сеньетт тоже мог разделить судьбу отца, но успел бежать из Франции.

– Известно ли тебе, что такое драгонады, мой мальчик? – вдруг спросил Флерио.

– Да, я о них читал. За несколько лет до отмены Нантского эдикта король узаконил их у нас в Пуату-Шаранте, чтобы принудить наших единоверцев переходить в католичество. Королевских солдат размещали на постой в домах протестантов, и они там творили что хотели: оскорбляли хозяев, растаскивали их имущество, покушались на честь их дочерей, избивали их сыновей. Королевская полиция на все закрывала глаза. Но стоило протестантам отречься от реформатской религии и стать католиками, как их оставляли в покое, а распоясавшимся драгунам тут же находилось место в казарме. Ваши предки, мсье де Бельвю, по этой причине обратились в католичество?

– Я не знаю, Фредерик. Возможно.

– Мне бы хотелось побольше узнать о Декартах, – задумчиво сказал Фредерик. – Мы – это они или не они? Если они, то как после бегства в Женеву они потом очутились в Бранденбурге, и почему стали Картенами? Если не они, то откуда у моего деда оказалась книга, подписанная именем Антуана Декарта? Вопросов больше, чем ответов.

– В науке почти никогда не бывает наоборот, – сказал Флерио. – Я даже не представляю, где может тебя ждать разгадка, но уверен, ты до нее докопаешься.

 

Мюриэль и Кристиан уже давно ушли из церкви и сидели в гостиной на улицу Вильнев. По воскресеньям они обедали на улице Ноай, но сегодня мадам Кавалье была нездорова, а Бланш и Изабель отказались готовить обед и распоряжаться за столом вместо матери. Амели нервничала из-за того, что специально не готовилась к приходу Кристиана. Да еще и Жан-Мишель с Фредериком до сих пор не пришли домой.

– Развлеки своего жениха, поиграй ему что-нибудь или спой, – велела дочери мадам Декарт.

Мюриэль открыла было крышку клавесина, но Кристиан поморщился:

– Голова болит, не нужно.

– Что же мы будем делать? Поиграем в карты? В шахматы?

– А ты и в шахматы умеешь? Нет, тоже не хочется.

– Можешь немного подремать, я принесу тебе покрывало.

– По-твоему, – в голосе молодого человека послышалось раздражение, – мне скоро стукнет сто лет, как Флерио де Бельвю?

– Ну, тогда как хочешь, – пожала плечами Мюриэль и собралась выйти из комнаты.

– Куда это ты?

– За книгой.

Кристиан поднял брови. Мюриэль не заметила или не захотела заметить недовольного выражения его лица и ушла. Она тоже была в бешенстве. Когда он приходил в такое настроение и начинал придираться к ней, она его не просто не любила – вместо привычного равнодушия она испытывала к нему острое раздражение.

Когда Мюриэль поднялась в свою комнату и рассеянно посмотрела в окно, ее внимание привлекло кое-что странное. На улице, прислонившись к липе, стоял и внимательно разглядывал окна их дома крупный светловолосый мужчина в черном бушлате, щегольски начищенных башмаках, с трубкой в руках... Дидье Пешю, ее спаситель из портового квартала!

О боже, ведь окна гостиной тоже выходят на улицу! Что, если скучающий Кристиан подойдет к окну и его заметит! Мюриэль спустилась вниз на цыпочках, выбежала с черного хода, обогнула дом, подбежала к воротам и подала Дидье отчаянный знак.

– Что вы здесь делаете?!

– Привет, красавица, – лениво ответил он. – Две недели пытался тебя забыть, и не смог. Сначала я был уверен, что ты придешь ко мне в квартал Габю, ты ведь знаешь, как меня зовут. Ты не пришла. Тогда я сегодня явился к воротам вашей церкви и ждал, пока закончится богослужение. Хотел с тобой поговорить. Но ты была не одна, вот и пришлось тащиться за тобой до самого дома.

– Это очень неосторожно с твоей стороны. И опасно для меня.

– Кто это здесь говорит об опасности? Девушка, которая прогуливалась вечером по Габю так же спокойно, как по магазинам и кофейням в центре города в середине дня?

– Я не знаю, за кого ты меня принимаешь, – возразила Мюриэль, впрочем, не слишком уверенно, – но ты ошибаешься.

Дидье и не думал смущаться. Такое чувство было ему, похоже, просто неведомо.

– Кто это был с тобой – твой брат?

– Нет. Мой жених, господин Кавалье, часовщик.

Он негромко рассмеялся.

– Может быть, ты еще скажешь, что влюблена в него и с нетерпением ждешь свадьбы?

Мюриэль молчала, будто загипнотизированная.

– Приходи, когда стемнеет, к воротам Сен-Николя.

– Зачем? – прошептала девушка.

– Затем, что ты красавица.

– Я знаю. – Мюриэль обрела смелость. – Я-то красавица, а ты кто такой? И ради чего я должна рисковать?

Вместо ответа он сжал ее в объятиях и поцеловал. Земля уплыла у Мюриэль из-под ног. Все продолжалось какое-то мгновение, потом она стала бы сопротивляться, но Дидье был большим знатоком женщин и знал, с кем и когда следует сделать паузу.

– Вот зачем, прекрасная гугенотка. Ну все, до вечера, я буду ждать.


Весь остаток этого дня Мюриэль мечтала об одном – чтобы Кристиан ушел к себе еще до темноты. И он действительно скоро ушел, потому что был в плохом настроении, и все Декарты его сегодня особенно сильно раздражали, даже Мюриэль раздражала. Он впервые задумался о том, стоило ли так ее добиваться, и что за жизнь начнется у них после свадьбы. «Ну ничего», – подумал он, привычно задержавшись на перекрестке улиц Вильнев и Амло из-за недавно открытого там часового магазина конкурента – некоего Жана Бодена, швейцарца из Невшателя. Кристиан пару минут ревниво разглядывал, как оформлена витрина у этого выскочки. «После медового месяца в Ангулеме мы все равно почти не будем видеться – у меня магазин, мастерская, – подумал он опять о Мюриэль и об их будущем супружестве, которое сегодня вдруг показалось ему плохой идеей. – И она почти наверняка сразу забеременеет, а когда родится ребенок, ей уже будет не до баловства».


Едва воздух за окном из прозрачного стал синим, Мюриэль надела свое темное платье и темную шляпку, захватила для отвода глаз мешок с рукоделием и сообщила, что идет к мадам Госсен – попросить ее научить вывязывать какие-то особенные петли. Амели попыталась ее не пустить. И тогда Мюриэль разрыдалась.

Мать оборвала свою нотацию на полуслове. Она понимала, что свадьба с Кристианом Кавалье вряд ли принесет Мюриэль счастье, что дочь выходит за него просто потому, что иначе нельзя, что она, без всякой вины, должна замужеством искупить свой воображаемый позор, и это несправедливо, но с этим уже ничего не поделаешь. И теперь надо отказать ей в такой малости, как побыть вечером в теплом и уютном доме Госсенов? Амели вздохнула и сказала: «Ну что ж, иди, и попроси, чтобы мадам или мсье Госсен потом проводили тебя до наших дверей».

В тени ворот Сен-Николя ее ждал Дидье. Он тут же принялся ее целовать. И Мюриэль не сопротивлялась. Она чувствовала, что ее жизнь все равно загублена, так какая теперь разница? И неизвестно, что на самом деле страшнее – погубит она себя в крепких и жарких объятиях этого молодого рыбака, такого мужественного, с маленьким шрамом на подбородке, со светлыми волосами, с дерзкими серыми глазами, или ее ждет унылое существование в семье презирающих ее Кавалье? И когда Дидье прошептал, что у него есть комната здесь недалеко, – Мюриэль кивнула. Она даже не спросила, кого он раньше приводил в эту комнату, кого до нее укладывал на шаткую, кое-как заправленную кровать. Ей было все равно. Она хотела испытать любовь. То, что она сейчас чувствовала в объятиях Дидье Пешю, двадцатипятилетнего рыбака из Энанда, было совсем непохоже на то, о чем она читала в книгах, но ее полудетские сплетения пальцев с Фабьеном, масляные взгляды Винтерграбена и уже почти супружеская скука разговоров с Кристианом походили на любовь из книг еще меньше. Дидье Пешю любил ее только в те минуты, пока она ему принадлежала, – но уж зато любил по-настоящему.


Через день, утром, когда Фредерик ушел в лицей, Макс и Шарлотта – в школу,  а пастор – на церковный совет, Мюриэль взяла немного белья и одежды, сложила их в маленький саквояж и вышла из своей комнаты. На вопрос матери, куда она собралась, сказала, что пойдет на рыбный рынок. Амели удивилась, почему та не берет корзинку для провизии, и попросила купить креветок на обед, да выбрать покрупнее. Мюриэль послушно взяла корзинку. Но вместо рынка повернула в другую сторону. Она пришла на улицу Ноай, попросила Кристиана выйти, и на улице на глазах у прильнувших к окну гостиной младших Кавалье положила ему на ладонь кольцо с сапфиром и сказала, что не может выйти за него замуж. На вопрос Кристиана, почему, она спокойно, с полным самообладанием ответила, что позавчера лишилась невинности, и теперь слухи об ее падении наконец-то стали правдой. Оставив жениха остолбенело стоять перед домом и хватать ртом воздух, Мюриэль обычным своим ровным и упругим шагом направилась в квартал Сен-Николя. В кармане у нее лежал ключ от той самой комнаты.
 


– Где Мюриэль? Почему она не возвращается? – теребила мать Шарлотта.

– Замолчи!

Произошедшее казалось Амели чудовищным сном. Она вновь и вновь повторяла эти слова, стараясь поверить в их реальность. Ее дочь Мюриэль отменила свадьбу с добродетельным юношей из хорошей семьи и сбежала к любовнику, католику, простому рыбаку, известному своими похождениями на весь квартал Сен-Николя и заодно на квартал Габю со Старым Портом! Вся Ла-Рошель теперь презирает их семью. Все клеймят Амели как плохую мать, а Жана-Мишеля как плохого пастора. Теперь уже Шарлотте точно не видать подходящего жениха. Ведь к тому моменту, как младшая дочь подрастет, старшая либо станет матерью нескольких незаконнорожденных детей, либо наскучит этому Дидье Пешю и просто пойдет по рукам... Спаси, Господи, ее душу!

Жан-Мишель подошел к жене и обнял ее. Она отшатнулась.

– Амели, прости меня, – сказал он.

– Неважно, кто из нас сильнее виноват, – глухо ответила она. – Ничего уже не исправишь. Я не думала, что такое скажу, но все-таки лучше мы были бы католиками. Мы бы увезли Мюриэль из этого квартала и отправили ее в монастырь для кающихся грешниц. Тогда, по крайней мере, позор не коснулся бы других наших детей.

– Тебе совсем ее не жаль? – спросил пастор Декарт. – Нет, Амели, я не верю. Ты не такая.

Мадам Декарт разрыдалась.

– Жан-Мишель, давай уедем отсюда, – всхлипнула она. – Что нам еще остается? Продадим этот дом и уедем. Я знаю, ты любишь этот проклятый город, но ты же понимаешь, что мы не сможем больше тут жить! Разве ты отважишься в воскресенье подняться на пасторскую кафедру? Вся община подойдет и плюнет нам в лицо. Кроме Госсенов, да может, еще Флерио де Бельвю и графа де Сен-Жерве... Я точно знаю, что весь комитет протестантских дам-благотворительниц радуется, что со мной произошло такое несчастье.

– Куда мы уедем от самих себя, Амели, дорогая?

– Ты думал, я скажу: «в Потсдам»? Нет, мы поедем в Париж! Там мы сумеем затеряться. Фред поступит в парижский лицей и за эти полгода сможет лучше подготовиться к университету. Ты пойдешь по старой дружбе к Альсиду д’Орбиньи, он теперь вхож в круги, близкие к принцу-президенту, он для тебя что-нибудь придумает... Я знаю, что жизнь в Париже очень дорогая, не сравнить со здешней. Но я умею перешивать старые вещи, отбеливать воротники, размягчать молоком старые перчатки, растягивать полфунта кофе на целый месяц и выбирать в мясных и рыбных лавках самое стоящее из тех отбросов, что продаются за гроши, уж поверь мне, – мадам Декарт по-девчоночьи шмыгнула носом и попыталась улыбнуться. – Мы справимся.

– Давай оставим это на самый крайний случай, – сказал пастор. – Твои планы на наше будущее очень разумны, и спасибо, что ты подумала обо мне и о Фреде. Но сначала надо найти Мюриэль и поговорить с ней.

– О чем с ней говорить? Или она поедет в Париж вместе с нами, или останется здесь со своим позором, но перестанет быть частью нашей семьи. Речи не может быть о том, чтобы она просто вернулась домой после всего этого.

– Пожалуй, я согласен с тобой, – ответил Жан-Мишель. – И все-таки надо ее найти хотя бы для того, чтобы объяснить, какой у нее выбор.

Фредерику в лицее было чуть-чуть легче, чем его родителям. Никто не говорил с ним о Мюриэль. Он чувствовал, как неназванный вопрос порой готов сорваться с языка и одноклассников, и даже учителей, но Жюль Понсак, Бернар Сеньетт и Луи Дельмас в эти первые дни, когда в городе ни о чем, кроме бегства Мюриэль Декарт, не болтали, взяли своего друга в кольцо и не отходили от него ни на переменах, ни после занятий. Стоило кому-то остановиться возле них и открыть рот, они тут же задавали Фреду какой-нибудь безобидный вопрос об учебе и давали ему возможность ни на что больше не реагировать.
 
Ему пришлось рассказать родителям все, что он знал о декабрьском происшествии в квартале Габю и о знакомстве Мюриэль и Дидье. Но где теперь искать Мюриэль, он, конечно, понятия не имел. Выручил Алонсо Диас, который жил со своими родителями недалеко от ворот Сен-Николя и прекрасно знал тот старый дом на одной из тесных улочек за собором. Через неделю после происшествия он встретил друга возле лицея и сказал, что видел Мюриэль и может отвести Фреда к ней прямо сейчас, все складывается удачно, потому что ее рыбак нынче в плавании.

Алонсо остался ждать внизу. Фредерик один в три прыжка взлетел по скрипучей лестнице. Слишком взволнованный, он даже не заметил, как выглядела комната. Сестра казалась чуть-чуть пристыженной, но такой счастливой, что у Фредерика язык не повернулся ее упрекать. Он только спросил, что из ее вещей принести ей в следующий раз. Мюриэль обняла его и сказала, что Дидье купил ей все, в чем она нуждается. Вот если бы только Фред принес ей что-нибудь из книг, потому что знакомых у нее здесь еще слишком мало, и ей бывает скучно целыми днями ждать Дидье из плавания. Фредерик боялся, что сестра живет здесь на положении парии, но оказалось, что это не так. Она и раньше была немного знакома с Кармен Диас, младшей сестрой Алонсо, а теперь они подружились, несмотря на разницу в возрасте, и Кармен познакомила ее с другими девушками из квартала. Да и старуха-соседка, вдова рыбака, ее опекает и не скрывает своей радости, что Дидье, кажется, готов остепениться и зажить семьей.

– Вы поженитесь? – спросил Фредерик.

– Да, только не здесь, – ответила Мюриэль. – Мы скоро уедем в Энанд. У Дидье там родители и домик на побережье. Он перебрался в Ла-Рошель, потому что рыбу нашим скупщикам продавать выгоднее, но из-за меня готов вернуться домой. Он понимает, что долго мне здесь оставаться неудобно.

– Ты станешь католичкой?

– Зачем? Это не обязательно, пожениться можно и в мэрии. Дидье не ходит в церковь, ему все равно, что он католик, а я протестантка. Мне кажется, ему это даже нравится, он любит меня дразнить прекрасной гугеноткой, – она засмеялась. – Где будем потом крестить детей, об этом мы еще не говорили. Но в Энанде все равно нет своего пастора. Реформаты оттуда приезжают по воскресеньям в Ла-Рошель, это ведь совсем недалеко.

Оба одновременно представили, как пройдет несколько лет, страсти улягутся, и Мюриэль, которая давно уже станет мадам Пешю, тоже будет приезжать в родной город по воскресеньям из Энанда вместе со своими детьми и после богослужений обедать со всей семьей на улице Вильнев. Картина будущего показалась Мюриэль вполне реальной, а Фредерику – абсолютно фантастической.

Фредерик рассказал сестре, что отец написал прошение об отставке по состоянию здоровья, и консистория отставку приняла. Новым пастором стал Шарль Госсен. Мюриэль закрыла лицо руками. «Мне так жаль, что я вас всех огорчила, – прошептала она. – Если мы с Дидье будем женаты, эта история рано или поздно забудется. Передай, пожалуйста, маме, я сделаю все, что могу, лишь бы это произошло поскорее. И тогда вам не придется все продавать и уезжать в Париж». Фредерик удивился, откуда она знает их планы – он ей о Париже ничего не говорил. Как будто она прочитала его мысли, ведь думал он в последнее время только о том, хочет ли он даже ради Парижа навсегда уехать из Ла-Рошели.


Тем временем в Ла-Рошель пришел суровый февраль 1850 года. Две недели, не переставая, лили холодные дожди. На море налетел ураган, и при высоком приливе поднялись большие волны. Берег был затоплен, плохо привязанные лодки унесло или разбило о причал. После наводнения начались холода. Фредерик по просьбе родителей тайком отнес в квартал Сен-Николя теплые вещи Мюриэль. Она немного напугала его бледностью и кашлем, но все равно бодрилась и уверяла, что хотя в комнате Дидье слишком дует из окон, деньги на уголь у них есть, и печка в эти дни постоянно топится. Самого Дидье и в этот раз не было дома. Мюриэль сказала, что он чинит лодку, которая получила небольшую пробоину. Фредерик только порадовался, что дела задержали его на берегу. Он не был уверен, что при виде соблазнителя сестры сможет сохранить хладнокровие.

Потом в лицее начались пробные экзамены, и целых две недели Фредерик не видел Мюриэль. После французского устного оставалась только история, которой он не боялся. Выходя с экзамена, Фредерик подумал, что надо сегодня сходить в квартал Сен-Николя. На крыльце уже стоял Алонсо, как будто прочитавший его мысли. Он был мрачен и решителен.

– Идем со мной, – сказал он.

– Что-то с Мюриэль?

– Плохо. Лучше сразу взять с собой доктора.

Они прошли через госпиталь Сен-Луи, но доктора Дювосселя там не было, старшая медицинская сестра сказала, что в городе эпидемия крупа и доктор каждый день навещает по десятку детей. Доктор д’Орбиньи? Он в Энанде, как раз там, куда собирались, да так и не успели переехать Мюриэль и Дидье… Имена и адреса всех других врачей вылетели у Фредерика из памяти. Он подгонял Алонсо, ему казалось, что друг рисуется своей матросской походкой и идет слишком медленно. Они вбежали в уже знакомый дом и поднялись на третий этаж. Дверь была не заперта. Мюриэль лежала на колченогой кровати под грязным ситцевым одеялом, тяжело дышала и стонала. У нее был сильный жар. Рядом с кроватью стояла бутылочка микстуры с оборванной этикеткой, непонятно когда и где купленная.

– Мюриэль... 

Фредерик бросился к ней. Она с трудом подняла руку и отстранила брата.

– Фред, не трогай меня, больно дышать... Приведи какого-нибудь настоящего доктора, ладно? Дидье раздобыл вот это, – она слабо шевельнула пальцем в сторону бутылочки, – но мне совсем не помогает… И папу с мамой позови, если они согласятся прийти. Вдруг мы больше не увидимся?

– Ты поправишься, Мюриэль, не смей так говорить! А где Дидье?

– Пошел к угольщику и в ломбард... У нас есть деньги и на врача, ты не думай. Поищи кого-нибудь, пожалуйста...

На этих словах она зашлась в тяжелом кашле.

– Ну, чего стоишь? – прикрикнул Алонсо. – Тебе же сказали – найти врача! Твоего крестного сейчас искать бесполезно, бежим в военный госпиталь на улице Офреди, там всегда кто-то есть. А потом к твоим родителям.

Фредерик не помнил, какими уговорами и посулами он добился в госпитале Офреди у пожилого врача с военной выправкой и глазами острыми и холодными, как лезвия, согласия пойти с ним в квартал Сен-Николя. Алонсо тем временем сбегал за бывшим пастором Декартом. Амели в этот час дома не было. Мюриэль уже была в беспамятстве и бредила. Врач прослушал ее, измерил температуру, попытался развести и дать какой-то порошок, но не смог разжать рот Мюриэль. Девушка вся горела, ее тело сотрясали приступы мучительного кашля.

– Здесь вы ей ничем не поможете, – сказал доктор. – Надо в больницу.

Жан-Мишель Декарт поднял голову от пылающего лица дочери.

– Если будет нужно, мы с Фредом на руках донесем ее до госпиталя Сен-Луи.

– Я и один унесу, – возразил Фредерик. 

– Действуйте, юноша. Заверните ее хорошенько в одеяло и несите вниз. А вы, мсье, идите на улицу и остановите экипаж. Я вам все равно ничего не обещаю, это пневмония, и, видимо, двусторонняя. Но здесь у нее шансов ноль, а там будет хотя бы пол-шанса.

Они смогли перевезти Мюриэль в больницу, и вернувшийся доктор Дювоссель подтвердил диагноз коллеги. Старая мадам Лагранж, которая давно оставила акушерское ремесло, но по-прежнему служила в госпитале сиделкой, всю ночь не отходила от девушки, не в силах, конечно, отогнать воспоминания о том, как она сама принимала ее младенцем почти девятнадцать лет назад. Ничего не помогло. Мюриэль больше так и не пришла в сознание и утром скончалась.



Шарль Госсен, новый пастор протестантской общины Ла-Рошели, и в страшном сне не мог представить, что первый обряд, который ему придется совершить уже официально, в черном сюртуке и колларе, – это погребение дочери его друга и предшественника, юной красавицы Мюриэль Декарт. И оттого, что в церкви в туманный и влажный день конца февраля сидела горстка народу, ему было не легче. Как не стало бы легче и тогда, если бы девушку провожала вся Ла-Рошель.

Жан-Мишель Декарт сидел между Флерио и мадам Рансон-старшей. Луи-Бенжамен был тих и неподвижен, как скала, и суров, как небесный страж, а старая дама плакала, не стесняясь, на правах своего возраста и пола, и поглаживала руку бывшего пастора. Только он, отец, один из всей семьи, вытерпел погребальную церемонию в церкви и проводил дочь на кладбище Сент-Элоа. Но отсутствующих ла-рошельцы не осуждали.   

Все знали, почему в церкви не было матери. Как только Мюриэль, еще живую, привезли в госпиталь Сен-Луи, Амели прибежала туда и была рядом с мадам Лагранж у постели дочери, хотя та ее почти не узнавала. Едва Мюриэль испустила последнее дыхание, мать посмотрела вокруг себя невидящим взглядом, поцеловала руки дочери и сложила их у нее на груди, поблагодарила врача и сиделку, подписала все бумаги, и, с прямой спиной, неестественно спокойная, вышла из палаты и направилась в квартал Сен-Николя. Она никогда не была в этом последнем приюте Мюриэль, но ей достаточно было спросить у кого-то из прохожих: «Где живет Дидье Пешю?» – как ей тут же показали дорогу.

Дидье тоже был ночью в госпитале, но его не пустили к Мюриэль, и он сидел во внутреннем дворе, под козырьком крыши. Утром больничный служитель вышел к нему с печальной вестью, и молодой рыбак отправился домой. Сейчас он был во дворе, раскладывал свои рыбацкие снасти: собирался выйти в море, хотя шторм еще не утих. Измучить себя работой до полусмерти, а потом вернуться и напиться – это было лучшее лекарство от любви, горя и, как бы там ни было, чувства вины. Дидье сам не понял, что случилось, когда невысокая и хрупкая женщина в черном платье, с белым от ярости лицом подлетела к нему откуда-то в окружении толпы соседей и вцепилась ему в волосы.

«Убийца! Проклятое католическое отродье! Погубитель моей дочери! Если бы не ты, она сейчас была бы жива!» – даже не закричала, а завыла Амели. Дидье пытался отвести ее руки от своего лица, ему вовсе не хотелось, чтобы эта безумная старая кошка его расцарапала. «Я не уводил вашу дочь насильно, мадам, – возразил он. – Мне жаль, что так получилось, я говорил Мюриэль, что в этом квартале протестантской девушке из приличной семьи не место. Но я бы сделал все как она захотела. Мы бы поженились и уехали в Энанд, а если бы она вдруг передумала, я не мешал бы ей вернуться к родителям». – «После того, что ты с ней сделал?! – Амели почувствовала, что злоба наполняет ее, как горячий воздух наполняет оболочку воздушного шара, и она вот-вот оторвется от земли. –  Как мне хочется выцарапать твои бесстыжие глаза! Моей бедной дочери это не поможет, но зато мне будет чуть-чуть легче остаться без нее в этом мире, зная, что ты больше никого не сможешь соблазнить, как соблазнил Мюриэль, и не причинишь таких же страданий никакой другой матери!»

И она выполнила бы свою угрозу, но тут подоспели Жан-Мишель и Фредерик. Они осторожно отняли руки Амели от лица и шеи Дидье, и мадам Декарт как-то сразу вся съежилась, обмякла в руках мужа.

Фредерик оглянулся на Дидье и пообещал: «А с тобой мы позже разберемся». Он уже однажды когда-то испытал слепую ярость и знал, что под властью этого чувства способен ударить первым. Правда, сейчас он ничего похожего не испытывал. Только опустошение и бесконечную печаль. Дидье презрительно усмехнулся: он был и старше этого лицеиста-недоучки, и выше его ростом, и раза в полтора шире в плечах. В исходе драки можно было не сомневаться. Хотя, конечно, с братом Мюриэль он все равно не стал бы связываться.

Дома Амели принялась безостановочно рыдать и выкрикивать бессвязные обвинения и угрозы в адрес Дидье Пешю, Дельмасов, Кавалье, господина из Перигора, имени которого она не помнила, того, кто сорвал первые поцелуи у Мюриэль, и господ, имен которых она не знала, тех, кто растрезвонил об этом всей Ла-Рошели. Пришлось сбегать за доктором, и он сделал ей инъекцию морфия. Сейчас Амели лежала в своей комнате, и со стороны ее тоже можно было бы принять за мертвую, а с близнецами сидела Жюстина, бывшая няня Мюриэль. Она была женой рыбака и сама жила в квартале Сен-Николя, встречала там Мюриэль, когда та еще только поселилась там вместе с Дидье, а после несчастья одна из первых пришла поддержать семью Жана-Мишеля Декарта.

…Не было в церкви и на кладбище и брата Мюриэль. Фредерик понял, что не сможет этого вынести. Он заперся в комнате сестры, упал на ее кровать, уткнулся лицом в подушку, которая все еще чуть-чуть пахла ее волосами. Он понимал, что пройдет немного времени, и последние молекулы этого запаха испарятся, растают в воздухе, как растаяли звуки ее голоса, и ничего на земле не останется от Мюриэль. При этой мысли его плечи сотрясались, он сильнее вжимался в ее подушку и плакал как ребенок.

Не было на похоронах Мюриэль, разумеется, и того, кого считали главным виновником ее смерти. Дидье Пешю явился на улицу Сен-Мишель задолго до траурной церемонии и стоял за углом церкви, ожидая, когда придет новый пастор, господин Госсен. Едва заметил, шагнул к нему со словами «Ваше преподобие!» так стремительно, что пастор чуть не отпрянул. «Можно мне с ней попрощаться?» Госсен, смешной человечек в толстых очках, смотрел на него спокойно и сочувственно, без всякой ненависти. Но в просьбе Дидье отказал. «Сожалею, – сказал он, – однако не могу вам помочь. Там, в церкви, ее родственники и друзья, они не захотят вас видеть». Дидье вернулся в квартал Сен-Николя. По дороге он подумал, что от этих протестантов можно ожидать чего угодно. Сейчас семья Мюриэль убита горем, а потом они найдут какого-нибудь судейского крючка и, чего доброго, привлекут его к суду за совращение несовершеннолетней девушки. Он заглянул к хозяину, который жил в этом же доме на втором этаже, предупредил, что отказывается от комнаты, собрал снасть и пошел к своей лодке. Пожалуй, лучше вернуться на какое-то время к себе в Энанд и забыть о Ла-Рошели. И уж больше, конечно, никогда не связываться с порядочными девушками, тем более с протестантками.


После похорон Мюриэль прошло два месяца. Амели опять носила глубокий траур. Она совсем ушла в себя и почти перестала разговаривать. Даже с Госсенами ей пока было тяжело. Сама себе она с готовностью признавалась в грехе зависти и ревности, но у нее все равно не получалось внутренне принять то, что ее муж больше не пастор. Несчастье с Мюриэль ударило по их семье как минимум трижды: они потеряли дочь, лишились доброго имени, и Жану-Мишелю пришлось подать в отставку. Одно горе, одна крупная неприятность и одно существенное неудобство – все вместе это вынести было слишком трудно… Из дома Амели старалась без необходимости не выходить. Сейчас она испытывала к Ла-Рошели ту же острую ненависть, что и двадцать лет назад, в первые годы после свадьбы. Узкие каменные улицы, богатые, но суровые и неуютные фасады домов, лавки, из которых тянуло рыбным душком, звон католических колоколов церквей Нотр-Дам и Сен-Совер, чужая французская речь, чужие французские лица, чужая равнодушная толпа прохожих, а особенно любопытствующие и притворно-сочувственные взгляды соседей и знакомых, – порой мадам Декарт казалось, что она ни одной лишней минуты не сможет это терпеть. Но она была слишком слаба, чтобы предпринимать какие-то шаги к переезду. Лишь изредка Амели ненадолго обретала способность думать о будущем, и тогда она брала бумагу и чернила и записывала хаотично, в том порядке, как ей это приходило в голову, что им нужно будет сделать, чтобы подготовиться к Парижу и начать там жизнь с чистого листа.

Иногда к Амели забегала Жюстина, ее бывшая служанка, а ныне жена рыбака и мать троих детей. Судьба у нее была нелегкая, муж перессорился со всеми судовладельцами, часто сидел без работы и поколачивал жену. Старший ребенок у нее тоже умер – еще в младенчестве, от кори. Воспоминания о жизни в доме Декартов были самыми светлыми для Жюстины. Она не забыла несколько немецких словечек, которым ее научила Амели, и, обнимая несчастную мать, сказала: «зай дох нихт зо траурихь, готт бехюте дихь»… Только ее общество немного отвлекало бывшую пасторшу. С Жюстиной можно было часами вспоминать о том, какой прелестной и умной малышкой была Мюриэль, и мысленно переноситься в те беззаботные годы. Правда, когда Жюстина уходила, остаток дня мадам Декарт опять проводила в постели, в отупелом полусне или в сдавленных рыданиях.

Жан-Мишель Декарт получал теперь пенсию, потому что от должности его отрешили по причине плохого здоровья. И никто бы не назвал это ложью или преувеличением: его диагноз был написан у него на лице. Под глазами появились мешки, говорил он медленно, ходил с одышкой. Господин Декарт мучился своей бесполезностью и невозможностью помочь жене облегчить их общее горе. Он хотел опять набрать себе учеников из числа неуспевающих по латыни лицеистов, но обеспокоенный Фредерик попросил доктора Дювосселя разубедить отца, и крестный сказал, чтобы тот не смел и думать о такой нагрузке, во всяком случае – не раньше осени.

Зато сам Фредерик по рекомендации своего учителя истории господина Массиу нашел, кроме уроков немецкого с юным Жераром де Форжем, еще один урок в семье богатого фермера из Лалё. Там нужно было заниматься латынью с двумя мальчиками-близнецами, один из которых собирался пойти в медицину, а второй – в юриспруденцию. Добираться до Лалё было далеко, и Фредерик возвращался с этих уроков совершенно выжатым, зато ему там хорошо платили. Господин Декарт очень страдал, что его семнадцатилетний сын превратился в основного кормильца семьи и забросил подготовку к собственным экзаменам. Он предлагал Амели продержаться до следующей осени на тех деньгах, которые предназначались в приданое Мюриэль. Мадам Декарт была согласна, она тоже считала, что Фредерик не должен ради них жертвовать своим настоящим и будущим, и просила его отказаться от уроков. Но юношу обуял приступ фамильного упрямства. Он вообразил, что справится со всеми проблемами сразу. Это помогало ему хотя бы не думать о Мюриэль, об Элизе, о том, хочет ли он переехать в Париж, если ради этого придется бросить все в Ла-Рошели, обо всех несчастьях семьи и своих собственных...

А потом, в самом начале мая Жан-Мишель с утра пожаловался, что у него сегодня как-то особенно сильно давит в груди и он не может дышать. Амели побежала за доктором. По дороге она зашла в бакалейную лавку и купила ячменного сахара, который любил ее муж. Потом она не могла себе этого простить, потому что за те пятнадцать минут, что она провела в лавке, доктор ушел к больному, и ей пришлось долго ждать его в приемной. А когда она с доктором Дювосселем пришла домой, навстречу выбежал перепуганный Макс и сказал, что они с Шарлоттой только что вернулись из школы, а папа лежит на полу, не шевелится и не разговаривает. Амели и доктор обнаружили Жана-Мишеля в своем кабинете, действительно на полу, возле опрокинутого стула, с зажатым в кулаке энтомологическим пинцетом. Лицо его посерело от нехватки воздуха. Он был мертв как минимум полчаса.

Весть о новом несчастье у Декартов за считанные часы облетела всю Ла-Рошель, но Фредерик это узнал одним из последних. Он был в лицее, когда на уроке английского языка в класс пришел директор. Ученики встали. Директор жестом велел им сесть и сказал каким-то не своим голосом: «Декарт, соберите вещи и идите домой. На три дня я освобождаю вас от занятий». Фредерик ничего не понял, но помертвел от этого тона, поднялся, не чувствуя ног, и вышел за директором. Уже в коридоре тот объяснил, в чем дело. Фредерик помчался домой, не в состоянии поверить, что это правда – ведь еще утром Жан-Мишель вышел его проводить, спросил, когда он вернется, порадовался, что у сына сегодня нет уроков в Лалё… Но дома он нашел своего отца уже безмолвным и окоченевшим, уже отданным в руки людей из похоронного бюро, – а мать в состоянии, близком к безумию.

В день похорон Жана-Мишеля Декарта церковь на площади Сен-Мишель была переполнена. Все протестанты города пришли проводить его в последний путь. Не протестанты, но друзья и коллеги Жана-Мишеля по научным обществам, такие как Леопольд Делайян, доктор д’Орбиньи, доктор Фромантен (доктор Бонплан умер в прошлом году) и мэр города Пьер-Огюст Боссан, а также Мануэль, Жозефа, Алонсо и Кармен Диасы тоже были в церкви с траурными повязками на рукавах. Все Кавалье, в том числе и Кристиан, подошли к Амели и молча склонили головы в знак уважения к ее горю. Она, тоже не говоря ни слова, поклонилась им в ответ. Мадам Кавалье плакала. У Амели все внутри было выжжено и слезы никак не шли, но семья Кавалье что-то в ней расшевелила, вдова пастора почувствовала при виде их и свое раскаяние, и готовность простить, – и наконец-то глаза у нее увлажнились, и ей стало чуть-чуть легче.

Но у раскаяния и прощения были свои пределы. К мадам Декарт подошел Фабьен Дельмас вместе с родителями. Бывшая пасторша только что тепло пожала руку Луи Дельмаса, друга и одноклассника Фредерика, подошедшего к ней со словами соболезнования. Но когда она увидела бывшего жениха Мюриэль с отцом и матерью, ее лицо исказилось от боли, и она инстинктивно отступила за спину Фредерика, словно желая, чтобы сын защитил ее и укрыл от этих людей. Амели знала, что если бы они не поверили тем, кто оболгал Мюриэль, и не приняли бы участие в распространении сплетен, то и дочь ее была бы жива, и муж не умер бы от инфаркта в сорок восемь лет. Оскорбленная мадам Дельмас не потрудилась даже отойти подальше и прошипела в сторону что-то очень обидное, прекрасно зная, что Амели ее слышит. Но вдове было все равно. Эти люди для нее отныне и навсегда по ничтожности сравнялись с насекомыми.

Луи-Бенжамен Флерио де Бельвю, два месяца назад сидевший возле Жана-Мишеля на похоронах Мюриэль как молчаливый и суровый страж, теперь выглядел совершенно потерянным. Камердинер Монье поддерживал старика под локоть и что-то ему шептал, видимо, уговаривая сесть и поберечь силы. Но тот отказался от помощи, нетвердыми шагами направился к Декартам, погладил Амели по склоненной голове. 

– Примите мои самые глубокие соболезнования, – сказал Флерио дрожащим от слез голосом. – Я любил его почти как сына.
 
– Благодарю вас, мсье де Бельвю, – прошептала Амели.

– Простите меня, мадам Декарт, я очень сожалею. Это я должен был быть на его месте, это он должен был меня провожать, а не я его…

– Не нужно так говорить, мсье де Бельвю. На все воля Божья – нам ли с вами, добрым христианам, не знать этого?

Флерио едва заметным движением губ дал знать, что да, он это понимает, но справедливым такой порядок вещей не считает. И обнял Фредерика. Тот не мог себе позволить уткнуться в плечо своего старшего друга и разрыдаться. Он устоял. Но почувствовал тепло твердых, по-стариковски неловких рук и подумал, что отец, наверное, не был бы в обиде, если бы заранее знал, что ему суждено уйти раньше этого человека. Наверное, он даже хотел бы, чтобы Флерио побыл с ними подольше и передал им чуть-чуть своей земной прочности…

Окончание: http://www.proza.ru/2020/02/15/440


Рецензии