Булгаков как соавтор Тихого Дона

Литературовед Андрей Юрьевич Чернов активно популяризирует идею о том, что «Тихий Дон» написал донской писатель Фёдор Дмитриевич Крюков (1870 – 1920). Андрей Чернов предъявил солидные доказательства. Для меня они убедительны. Следует сказать, что до Андрея Чернова предполагали авторство Крюкова И.Н. Медведева-Томашевская, А. Солженицын, Рой Медведев, а также писатели А. Седых, Н. Рутыч, А. Кузнецов. Не согласен с версией о Крюкове Зеев Бар-Селла.
Той же версии – что автор Фёдор Крюков – придерживаются историки А. Г. Макаров и С. Э. Макарова, посвятившие много лет изучению текста «Тихого Дона» и сопоставлению его с историческими реалиями (Сайт «Тихий Дон». Нерешённая загадка русской литературы».)
Однако Федор Крюков умер в 1920 году. А действие романа продолжается и после этой даты. Кто же написал окончание романа?
Напоминаю. Сомнения в авторстве Шолохова возникли сразу после опубликования первых частей романа. Слишком молод. Нет нужного жизненного опыта – не мог так много пережить. Не мог написать зрелую большую вещь. В годы начала мировой  войны, хорошо описанные в романе, был слишком мал. Конечно, не мог быть на фронтах. Первые части романа предъявлены слишком быстро – не мог автор этого написать за год, как сообщали об этом. 
В 1984 году Лев Колодный обнаружил рукопись «Тихого Дона», но сообщил об этом только в 1995 году. И сторонники авторства Шолохова воскликнули: теперь доказано, что писал Шолохов. Его почерк. Проанализировав факсимиле рукописи первых частей романа, Андрей Чернов заключил: текст переписан с оригинала, имевшего дореволюционную орфографию (буквы ер, ять, и десятиричное) с грубыми ошибками. Например, слово «стрЯмя Дона» вместо «стремя» (до революции 1917 года это слово писалось через ять). Эта буква была не распознана Шолоховым. Переписчик искажал и редкие слова. Налицо плагиат.
О тех, кто дописывал роман, Чернов отзывается неуважительно. Однако они не заслуживают неуважения. В одном абзаце Чернову послышалась ассоциация с Булгаковым.
Из интервью Андрея Чернова журналисту радио «Свободы»: «Если мы обратимся к "Тихому Дону", то последние два-три абзаца в седьмой части написаны явно Крюковым и написаны с натуры. Это о том, как белые покидают берега союзной России. Кстати сказать, давайте найдем ее, давайте прочитаем. Она еще, кстати, замечательна тем, что Булгаков с этой концовки потом утянул себе "в белом плаще с кровавым подбоем" – это просто с этого абзаца написано. Наберите "Тихий Дон" (Андрей Чернов. Как украли "Тихий Дон". Сайт Радио «Свобода» 31 марта 2016).
Реплика журналиста: «Михаил Соколов: Пусть наши слушатели сами потом поищут».
Мне с трудом удалось найти. Это ли имел в виду Андрей Чернов? «Это последние два-три абзаца седьмой части, предпоследней», – указал он. Но там диалог. А последний абзац вот.
«Навстречу ему из-за угла, пластаясь в бешеном  намете,  вылетели  шесть конных с обнаженными клинками. У переднего всадника на груди кровенел, как рана, кумачный бант». Но здесь нет сходства с известными строками Булгакова «В белом плаще с кровавым подбоем…» ни по форме, ни по содержанию. А только ассоциации.
У меня не один только абзац, а весь рассказ о неудачной эвакуации Григория Мелехова (Тихий Дон, книга 3, середина 28 главы и глава 29) вызывает ассоциацию с Бугаковым.
Хорошо ли говорить «утянул», «украл»? Ведь сходство именно ассоциативное.
Как и в случае с романами Ильфа и Петрова, когда стали утверждать, что Булгаков стянул у них образы и стилевые пласты  «Мастера и Маргариты», я возражаю. Булгаков настолько одарён и оригинален, что скорее мог дарить своё, чем повторять чужое. Булгаков не считал для себя допустимым даже анекдоты чужие пересказывать – если хотел рассмешить собеседника, на ходу сочинял смешное своё. И если Булгакову приходилось работать над чужим материалом – инсценировкой «Мёртвых душ», например, – то перелопатил и переделал по-своему гоголевскую книгу.
Я нашла эту ссылку Андрея Чернова на Булгакова и сейчас её пересказала.
Именно с этого эпизода – неудачной попытки отъезда Григория Мелехова за границу – из прочитанного мною два года назад романа  «Тихий Дон» – началась моя собственная версия авторства «Тихого Дона». Дело в том, что я тогда уже познакомилась с книгой Ирины Амлински «12 стульев Михаила Булгакова». Ирина Амлински выдвинула версию, что романы «12 стульев» и «Золотой теленок» написал Михаил Булгаков.
Я внимательно прочла книгу и согласилась с аргументами Ирины Амлински. Её доказательства были для меня весомыми.
Я люблю книги Булгакова. Когда-то они стали для меня чудом и спасли от депрессии. Вдохновившись Булгаковым, я написала кандидатскую диссертацию, которая до того стопорилась, включив фрагменты его книг.
И, соглашаясь с Ириной Амлински, я не переставала думать о том, какие ещё книги написал Булгаков не под своим именем.
Что ж, Андрей Чернов невольно подтвердил мою идею. Дописывал «Тихий Дон» Михаил Булгаков.
Роман «Тихий Дон» получил мировую известность. В благодарность Шолохова хотели наградить Нобелевской премией.
Роман, описывающий своеобразные нравы жителей Донского края, интересен именно развитием событий и концовкой. Григорий Мелехов, пережив смерть Аксиньи, целый год прячется в лесной избушке. Но, узнав, что сулят прощение тем, кто воевал в гражданскую войну, покидает своё убежище. Ранней весной Григорий приходит на берег Дона, закутанный в подтаявшие сугробы, и встречает там маленького сына.
Финальный эпизод романа – встреча Григория с малолетним сыном – вызывает слёзы. Когда Григорий берет сына на руки, он словно обращается к читателям и к властям с безмолвной мольбой, умоляя простить за то, что воевал и убивал, а с ним простить и таких же, как он, земляков, которых толкала на битву любовь к своей земле, разрешить им жить в мире и воссоединиться с Родиной.
Это финальное послание и сюжет возвращения изгнанного воина к землякам напоминает нам пьесу Булгакова «Бег». Этой же идеей примирения враждующих станов (не компромисса, а идейного и духовного примирения на основе любви к Родине) оканчивается  роман Булгакова «Белая гвардия». И та же идея в его пьесе по мотивам «Белой гвардии» – в «Днях Турбиных», пьесе,  которую любил и ценил Сталин.
 «Единожды солгавши», вернее, единожды отдав своё авторство в чужие руки,  Булгаков мог сделать это ещё не один раз. В самом деле, Булгакову путь в печать был закрыт. Ни одной строки с его именем не появилось в печати после 1928 года. А писать хотелось. К тому же у Булгакова был дар импровизации.
Глядя на собрание сочинений Булгакова в пяти нетолстых томах, с недоумением думаю: «И это всё?» За неполных 20 лет – с 1919 по 1940-й. У Пушкина за 20 лет – 17 томов. У Лескова – 12 томов (неполное собрание).
Причём, по свидетельству сестры писателя Надежды Афанасьевны Булгаковой-Земской, Булгаков начал сочинять и записывать в 7 лет. Детские вещи отбрасываем. Но были и юношеские. А где они? Дебют в 28 лет – это не дебют. Скажу словами Маршака: «Кто уж начал, тот не начинающий». И дар импровизации, и способность писать почти набело, и работа с секретаршами-машинистками, – всё это ускоряло творческий процесс во много раз. И есть свидетельства второй и третьей жён, что Булгаков писал почти каждый вечер, ложась спать глубокой ночью. Писал своё. На работе редактировал чужое. Значит, текстов должно быть больше. И где все эти тексты?
Допустим, был недоволен. Уничтожал. Но потребовал назад изъятую повесть «Собачье сердце». И, разрезав страницы одной из первых редакций «Мастера и Маргариты», сохранил тетрадь с записями у корешка. Сохранил и часть дневника. Значит, не склонен был уничтожать рукописи. Они не горят!
 Допустим, к этому утраченному добавляются первые редакции (или варианты) «Мастера и Маргариты». Ещё один том. Мало! Варианты пьес. Всё равно мало!
Итак, мы предполагаем, вслед за  Ириной Амлински, что Булгаков отдавал созданные им вещи другим писателям, отказываясь от своего имени для того, чтобы его книги встретились с читателями-зрителями.
Будучи бездетным, Булгаков относился почти как к детям к созданным им героям. Их заточение в забвении переживал как немоту и арест. И так же, как и Шекспир, о чьём творческом подвиге Булгаков догадался, Михаил Афанасьевич решил пожертвовать своим именем и авторским самолюбием во имя сохранения своих книг, отдавая их другим писателям.
Думаю, что  здесь сыграл роль и договор с властью. Булгаков продвигал бедноватых и малокультурных писателей машиной своего таланта в обмен на частичную творческую свободу – возможность писать что хочет, и работать в хороших условиях. Сборная советской литературы не слишком блистала, ей нужны были сильные игроки со стороны.
Итак, красоту и силу роману «Тихий Дон» придаёт его последняя книга. Без неё роман стал бы разрозненным жизнеописанием эпохи и людей донского края.
Из статьи А. Г. и С. Э. Макаровых об авторстве «Тихого Дона» и об антисоветском пафосе книги:
«И все-таки важнейшим основанием для сомнений в авторстве Шолохова была идейная направленность «Тихого Дона». Роман стоял совершенно особо в ряду произведений советских писателей. Вместо классовой «идеи» и властвовавших тогда представлений о «пролетариате» и его диктатуре читатель встречал в романе положительное описание «старой» жизни и, что для конца 20-х годов совершенно неправдоподобно, рассказ о героической, беспощадной борьбе казаков во время гражданской войны против большевистской власти. Как мог молодой, да еще пролетарский (!) писатель, написать такую контрреволюционную книгу?»
 «И это не случайные осколки, попавшие в текст, а идейный стержень романа! За гораздо менее резкие оценки большевистского переворота Михаила Булгакова попросту затравили». (Макаров А.Г., Макарова С.Э. Неюбилейные мысли. Сайт «Тихий Дон». Нерешённая загадка русской литературы»).
В книге 1-й часто повторялось слово «звероватый». Звероватые, дикие, сильные, слишком подчинённые своим порывам, инстинктам, эти люди вызывали мало симпатии. Аксинья отдавалась не только мужу и любимому Грише, но чуть ли не каждому, кто на неё «глаз положил». Но в последних книгах романа Аксинья, пережившая болезнь и воскресающая, теперь верная только Григорию, превращается в символ своей земли. И когда Григорий прошёл через горнило страданий и так же, как его Аксинья, через болезнь, он постепенно преобразился. И читатель всё больше ощущает его кровную связь с родной землёй.
Болезнь  Григория – тиф, выздоровление и попытка уехать за границу, попытка, которая не удалась, описание отходивших переполненных пароходов, давки смятённых бегством людей… Эти события превращают Григория в другого человека. Теперь уже мы понимаем его гораздо больше и больше сочувствуем. Но эти же события были и в жизни Булгакова. Это он участвовал в отступлении белой армии, был и у красных. Это он надеялся эвакуироваться из Батуми на пароходе, но не смог уехать, заболев тифом. Это булгаковский посыл к примирению белых и красных во имя их любви к единой родной земле. То, что звучит в романе «Белая гвардия» и в пьесе «Бег». 
«Тихий Дон», начиная с шестой части, производит впечатление гармоничности, взвешенности, чего нет в предыдущих частях. В предыдущих книгах есть повторы, нестыковки дат. Авторы исследования «Неюбилейные мысли. Удалось ли научить шолоховедов работать?» А. Г. и С. Э. Макаровы объясняют нестыковки таким образом: Шолохов механически объединил две разные редакции незаконченного романа.
Возвращение Григория, смерть Аксиньи у него на руках и увиденный им «чёрный диск солнца». Чёрное солнце – древний мистический  символ. Булгаков как никто знал истории религий и мистические учения.
В статье литературоведа Зеева Бар-Селла «Тихий Дон» против Шолохова. Текст»  указывается, что чёрное солнце – распространённый образ у символистов, сначала французских (Жерар де Нерваль), потом русских – Максимилиана Волошина, Вячеслава Иванова. (Сайт «Тихий Дон». Нерешённая загадка русской литературы»). Мог ли Михаил Шолохов интересоваться декадентской поэзией? В 20-е годы уже модно было её презирать. А в романе сказано не просто «чёрное солнце», а лучше: «ослепительно сияющий чёрный диск солнца».
Тут булгаковская символика белого и чёрного. Сравните: булгаковский герой  Максудов из «Записок покойника (Театрального романа)» написал роман и пьесу «Чёрный снег».
Финал «Тихого Дона» – бесстрашное возвращение Григория на суд власти и народа – безусловно напоминает возвращение на родину генерала Чарноты.
Кстати, как зовут Чарноту? Григорий Лукьянович. Это имя и отчество ассоциируется с донским казаком, хотя Булгаков вводит ремарку о Чарноте – «запорожец». Но Войска Запорожского тогда уже не было. Часть запорожцев стали кубанскими казаками. Когда в фильме А. Алова и В. Наумова «Бег» Люська зовёт Чарноту, она кричит ему с таким же придыханием, как Аксинья, с мягким «г»: «Гриша!». Похож ли Чарнота на Григория Мелехова? Да. Та же отвага, вспыльчивость, непримиримость к тому, что не по душе. Хотя всё же они разные, Булгаков назвал своего генерала полюбившимся именем героя, о котором он написал продолжение.
(Как говорит мастер Ивану Бездомному: «А вы о нём продолжение напишите!»).
Если бы Григорий Мелехов уехал за границу, он вёл бы себя так же, как Чарнота.
Рассказ о том, как Стерлядников, получив сквозную рану в ногу, не обработал её водкой, а, следуя безграмотному поверью, натирал землёй, смешанной со слюной и порохом, а через два дня оказывается при смерти от гангрены и  просит друзей убить его, имеет медицинский подтекст. Булгаков был врач по своей первой профессии и в своих медицинских рассказах («Записки юного врача») описывал, как ему приходилось бороться с безграмотностью и невежеством больных и их близких, использовавших для лечения средства негодные и опасные. Это было переживание врача о том, как люди сами себя губят «народными» средствами, когда медик вполне мог бы их спасти и уберечь. В «Тихом Доне» описание болезни гангрены, её причины – упрямого характера больного – и трагических последствий, исполнено врачебной точности и нравоучительно. Подобное же переживание медика я вижу в повествовании о гибели Натальи, которая  пошла к невежественной знахарке делать аборт и погибла от кровотечения.
Итак, первоначальный вывод: Булгаков написал 7-ю и финальную, 8-ю часть «Тихого Дона» (возможно  и его вмешательство в предыдущие части романа, с середины 3-й книги), по распоряжению Сталина, которому понравился неоконченный роман Фёдора Крюкова. Вместе с Булгаковым над романом работал и Александр Серафимович. Думаю, что правы те, кто выдвигал версию о его участии.
Для тех, кто забыл или не в курсе: Серафимович – это псевдоним. Настоящее имя писателя – Александр СерафИмович Попов (1863 – 1949). В отличие от Михаила Шолохова, он был родом настоящий донской казак. Его сын Анатолий Попов, или, как его называли Булгаков и Елена Сергеевна – Тола, был вхож в семью Михаила Афанасьевича, и к нему относились дружески. Здесь важно подчеркнуть знакомство Булгакова с семьёй Серафимовича. И второе – Серафимович был в дружеских отношениях с Фёдором Крюковым.
Не путаем Анатолия Попова с другим Поповым – Павлом Сергеевичем,  которого Булгаков называл другом и писал ему письма о своих  переживаниях постоянной литературной травли. Павел Сергеевич был «буржуазного» происхождения,  не из «правильного» сословия, и его выслали из Москвы в Ленинград.  При его имени у меня возникает ассоциация с «гарнитуром генеральши Поповой».
В интернете был материал, где интересующиеся анализировали советскую литературу с помощью программы Stylo  и выложили диаграмму, где четвертая часть «Тихого Дона» и «Белая гвардия» обладали похожими численными характеристиками служебных слов.
Следует уточнить. С помощью компьютерной программы пытались доказать авторство Шолохова Г.Хьетсо и соавторы в работе «Кто написал «Тихий Дон»?». Шведским учёным был дан такой заказ, чтобы обосновать и оправдать Нобелевскую премию Шолохова. Программа Г.Хьетсо была построена на идее, что показатели средней длина предложения и средней длины слова в текстах одного автора должны быть примерно одинаковы, а эти же показатели у другого автора должны отличаться. И был сделан вывод, что автор – Шолохов, а не Фёдор Крюков. Но эти характеристики, как выяснилось в работе Т. Г. и В. П. Фоменко, повторивших эти вычисления и сделавших новые, не являются индивидуально-своеобразными для разных авторов. То есть по ним судить об авторстве нельзя.  К тому же выборка материала в исследовании Г. Хьетсо и соавторов была ограниченная – только текстовые отрывки.
Супруги Фоменко выдвинули другой критерий. Это союзы, союзные слова и предлоги. Частота конкретных союзов и предлогов у разных авторов разная.
Что касается союзов, то мои наблюдения подтверждают эту идею. Они  у разных авторов свои. Насчёт предлогов у меня нет такой уверенности. Но пойдём дальше.
Исследования Т. Г. и В. П. Фоменко перепроверили и расширили на компьютерных программах  О.В.Кукушкина, А.Г. Макаров, В.В.Поддубный, А.А.Поликарпов. О.Г.Шевелев. Их совместная статья «Анализ количественных характеристик авторского стиля романа «Тихий Дон» и его соотношение  с другими текстами М.А.Шолохова на основе иерархической кластеризации» опубликована в сборнике «Загадки и тайны «Тихого Дона» (Изд-во АИРО ХХI, Москва, 2010).  В результате анализа текста «Тихого Дона» по сходству «устойчиво объединяются тексты первых трёх частей, четвёртой и пятой, первая и вторая половина шестой части». Седьмая и восьмая части представляют собой отдельный отличающийся кластер.
Программа  Stylo для сравнения текстов (идиостилей) разных авторов (разработчики Eder, M., Rybicki, J. and Kestemont, M. (2016). Stylometry with R: a package for computational text analysis. R Journal, 8(1): 107-121)   строится на похожих основаниях (сходство предлогов, союзов).
Кто-то из энтузиастов пропустил через эту программу тексты русских писателей 20-30 годов. Я видела график. На нём было стилевое сходство 3-й и 4-й книг «Тихого Дона» и «Белой гвардии» по «частоте» исследуемых слов, но не по «расстоянию». Материал этот сейчас в интернете найти не могу. Разобраться в этом может специалист-математик. Я филолог, и использую филологические знания.
Были на графике более значительные, чем между «Тихим Доном» и «Белой гвардией», различия между «Белой гвардии» и романами «Золотой теленок» и «12 стульев», известными под авторством Ильфа и Петрова. Из-за проблемы авторства этих романов и выполнялся анализ. Но Ильф и Петров вычёркивали союзы «а», «и». О том, что они им не нравились, Е. Петров писал в фельетоне «Серые этюды»: «К месту и не к месту употребляя союзы «и», «а», и «но»,  А. Письменный (литератор, которого фельетон критикует) составляет ...фразочки» (Ильф И.А., Петров Е.П. Собрание  сочинений. В 5 томах. М. : ГИХЛ, 1961. Том 5, с. 483).  Как будто догадывались, что союзы важны для распознавания авторства.
Несокращённый вариант «12 стульев», реставрированный литературоведами Одесским и Фельдманом, недавно издан – есть публикация и в интернете на сайте lib.ru, и в публикации показано курсивом, какие слова и абзацы вычеркнуты, там видно, как вымарывали союзы. Думаю, что для сравнения авторских стилей с помощью программы Stylo использовали не этот текст, а ставшие привычными  сокращённые почти на треть на треть тексты  романов «12 стульев» и «Золотой телёнок». Но, опять-таки, я не математик и не берусь проверять компьютерный анализ.
Как бы то ни было, открываю третью и четвёртую книгу «Тихого Дона», с публикацией которых у Шолохова были проблемы, читаю седьмую и восьмую части и не могу отделаться от впечатления, что это ритм Булгакова. Помимо ритма повторяются микротемы.
 «Поручик  после  выпитого  стакана  заметно  осовел:  черные  глаза  его замаслились и начали слегка косить, лицевые мускулы  ослабли,  губы  почти перестали  повиноваться,  и  под  матовыми  скулами  ритмично  задергались живчики. Выпитый коньяк подействовал на него оглушающе.  У  поручика  было выражение, как у быка, которого перед зарезом ахнули по лбу десятифунтовым молотом»
«...И еще, как сквозь сон, помнил Григорий: очнулся он в теплой комнате, не раскрывая глаз, всем телом ощутил приятную свежесть чистого постельного белья, в ноздри ему ударил  терпкий  запах  каких-то  лекарств.  В  первый момент он подумал, что  находится  в  лазарете,  но  из  соседней  комнаты донесся  взрыв  безудержного  мужского  хохота,  звон  посуды,   зазвучали нетрезвые голоса» (там же).
«В доме, не умолкая, звучали пьяные  вскрики,  захлебывающиеся  переборы гармошки,  разудалый  свист;  сухую  дробь  безустально  выбивали  каблуки завзятых плясунов... А из бухты ветер нес густой,  низкий  рев  пароходных сирен; на пристанях людские голоса сливались в сплошной гул, прорезываемый громкими возгласами команды, ржанием лошадей, гудками паровозов. Где-то  в направлении станции Тоннельная шел  бой.  Глухо  погромыхивали  орудия,  в интервалах между выстрелами  чуть  слышался  жаркий  треск  пулеметов.  За Мархотским  перевалом  высоко  взметнулась  брызжущим  светом  ракета.  На несколько  секунд  стали  видны  озаренные  зеленым,  призрачным   сиянием горбатые вершины гор, а потом снова вязкая темень мартовской ночи  покрыла горы, и еще отчетливее и чаще, почти  сливаясь,  загремели  артиллерийские залпы».
А это Булгаков.
«Командир корпуса облоги, полковник Торопец, еще в ночь послал две батареи к Городскому лесу. Пушки стали полукругом в снежном море и с рассветом начали обстрел. Шестидюймовые волнами грохота разбудили снежные корабельные сосны. По громадному селению Пуще-Водице, два раза прошло по удару, от которых в четырех просеках в домах, сидящих в снегу, враз вылетели все стекла. Несколько сосен развернуло в щепы и дало многосаженные фонтаны снегу. Но затем в Пуще смолкли звуки. Лес стал, как в полусне и только потревоженные белки шлялись, шурша лапками, по столетним стволам» («Белая гвардия»).
А это "Шолохов".
«Сквозь  тучу  глядело  на  землю негреющее солнце. На рейде  дымили  английские  и  французские  миноносцы; серой грозной махиной высился над водой дредноут. Над ним стлалось  черное облако дыма.  Зловещая  тишина  стояла  на  пристанях.  Там,  где  недавно покачивался у причала  последний  транспорт,  плавали  в  воде  офицерские седла, чемоданы, одеяла, шубы, обитые красным плюшем стулья, еще  какая-то рухлядь, сброшенная второпях со сходен...» (Плавающие стулья! Знакомый образ.).
«- Господа! Уймите вот этого эпилептика! Надо же  навести  здесь  порядок!  У меня  срочное  дело  к  коменданту,  а  тут  извольте  выслушивать  всякие любезности от всяких... – и торопливо скользнул мимо Григория» (медицинская лексика).
Одно из многих упоминание о медицине.
«- Ох, парень, пойди глянь, как они наизнанку выворачиваются! Ты знаешь, что они пили?    – Ну?    – Английскую мазь от вшей!    – Брешешь!    – Истинный бог! Я сам, как на складе был, думал сначала, что это  вино, а  потом  спросил  у  доктора:  "Что  это  такое,  господин   доктор?"   – "Лекарство", – говорит. Я спрашиваю: "Оно, случаем, не от всех скорбей? Не на спирту?" – "Боже упаси, говорит, это  союзники  от  вшей  нам  прислали смазку.  Это  –  наружное  лекарство,  за  воротник   его   никак   нельзя употреблять!"»
«Крепок детский, ничем не тревожимый сон!» (стихотворный ритм, как часто у Булгакова).
Микротема «штанов и подштанников», как показала Инна Амлински, есть во  многих книгах Булгакова (и в тех, которые подписаны именами И.Ильф и Е. Петров).
Читатель, не знакомый с книгой Амлински, прочитав о «микротеме штанов», возможно,  усмехнулся, вспомнив кинофильм «Бег» по пьесе Булгакова («Л ю с и. Чарнота! Купи себе штаны!») Но вот пример, почему не хочется смеяться, когда человек оказывается в таком положении, о котором говорит Григорий Мелехов: «А насчет того, что все у  них  на  старинку  сбивается.  Я  вот  имею офицерский чин с германской войны. Кровью его заслужил!  А  как  попаду  в офицерское общество – так вроде  как  из  хаты  на  мороз  выйду  в  одних подштанниках. Таким от них холодом на меня попрет, что аж всей спиной  его чую! – Григорий бешено сверкнул  глазами  и  незаметно  для  себя  повысил  голос».
Есть подобный эпизод, когда герой надолго остаётся на морозе в подштанниках, и в рассказе Остапа Бендера, которым он утешал голого инженера Щукина, когда спас его  от позора, открыв захлопнувшуюся дверь и вернув хозяина в квартиру.
 «— Совсем так, как с вами, — начал Бендер, — только было это зимою, и не в Москве, а в Миргороде, в один из веселеньких промежутков между Махно и Тютюнником в девятнадцатом году. Жил я в семействе одном. Хохлы отчаянные. Типичные собственники: одноэтажный домик и много разного барахла. Надо вам заметить, что насчет канализации и прочих удобств в Миргороде есть только выгребные ямы. Ну, и выскочил я однажды ночью в одном белье прямо на снег — простуды я не боялся — дело минутное. Выскочил и машинально захлопнул за собой дверь. Мороз градусов двадцать. Я стучу — не открывают. На месте нельзя стоять — замерзнешь! Стучу и бегаю, стучу и бегаю — не открывают. И, главное, в доме ни одна сатана не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А я бегаю по сугробам в летних кальсонах. Целый час стучал. Чуть не подох. И почему, вы думаете, они не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки в подушку. Думали, что с обыском. Я их чуть не поубивал потом».
Думаю, однажды пережитое стало причиной, что эта тема появилась у Булгакова.
Продолжаю цитировать "Шолохова".
 «К вечеру с группой казаков первого  полка  Григорий  въехал  в  Шашкин. Около дома, занятого штабом дивизии, под охраной полусотни казаков, стояла густая толпа пленных, белея бязевыми рубахами и кальсонами. Большинство их было разуто и раздето до белья, и лишь изредка в  белесой  толпе  зеленела грязная защитная гимнастерка».
«Казаки оставили на пленном одну нижнюю солдатскую рубаху из желтой,  неотбеленной бязи да взамен отобранных штанов дали изорванные в клочья казачьи шаровары с выцветшими лампасами и неумело приштопанными латками».
Характерное для Булгакова слово в авторском значении: «Но этот порыв веселья у Дарьи кончился так же внезапно, как  и  возник. Спустя полчаса она ушла к себе в боковушку, с досадой сорвала  с  груди  и кинула в сундук злополучную медаль; подперев щеки ладонями, долго сидела у окошка, а в ночь куда-то исчезла и вернулась только после первых петухов» (Глагол «исчезнуть» в значении «уйти» – частый у Булгакова.Но это "Шолохов")
«Очнулся за полночь. Над  ним  в  сизой  вышине,  клубясь,  стремительно неслись на запад свинцово-серые тучи. В просветы на миг выглядывал молодой пологий месяц, и  снова  тучевою  наволочью  крылось  небо,  и  словно  бы усиливался в темноте резкий, прохладный ветер». (Булгаковское слово «наволочь». В отличие от похожего слова, начинающегося на «с», оно крайне редкое).
«—;Ах, ты, наволочь! — сипло закричал рыжебородый и запыхтел, — куды? стой! — потом вдруг завопил — держи, держи. Юнкерей держи. Погон скинул, думаешь, сволота, не узнают? Держи!» («Белая гвардия»)
Цитаты и парафразы из Священного Писания, церковные слова в обычной речи, со сниженным значением тоже свойственны Булгакову. Цитирую «Шолохова». Примеры из Булгакова читатель найдёт сам.
« - Из своих куреней не пойду. Я знаю, что и к чему... Ты  –  анчихристов слуга, его клеймо у тебя на шапке! Это про  вас  было  сказано  у  пророка Еремии: "Аз напитаю их полынем и напою желчию, и изыдет от них осквернение на всю землю". Вот и подошло, что восстал сын на отца и брат на брата...»
«Густое, диковинно ароматное и терпкое вино распили в несколько минут, и после долго Рябчиков в восхищении цокал языком, бормотал: "Это не вино,  а святое причастие! Такое только перед смертью пить, да  и  то  не  всем,  а таким, какие за всю жизнь в карты не  играли,  табак  не  нюхали,  баб  не трогали... Архирейский напиток, одним словом!"»
Уничтожение петуха.
«Полюшка оживилась: блестя черными глазенками, стала  рассказывать,  как приходили на баз красноармейцы, как они ловили кур  и  уток,  как  просила бабка Ильинична оставить на завод желтого петуха с обмороженным гребнем  и как ей веселый красноармеец  ответил,  размахивая  петухом:  "Этот  петух, бабка, кукарекал против Советской власти, и мы  его  присудили  за  это  к смертной казни! Хоть не проси – сварим мы из него  лапши,  а  тебе  взамен старые валенки оставим».
Сравните булгаковский рассказ «Самогонное озеро».
«Не факт неожиданного появления петуха испугал меня, а то обстоятельство, что петух пел в десять часов вечера. Петух – не соловей и в довоенное время пел на рассвете.
- Неужели эти мерзавцы напоили петуха? – спросил я, оторвавшись от Твэна, у моей несчастной жены.
Но та не успела ответить. Вслед за вступительной петушиной фанфарой начался непрерывный вопль петуха. Затем завыл мужской голос. Но как! Это был непрерывный басовый вой в до-диезной душевной боли и отчаяния, предсмертный тяжкий вой. … – Так-то, – хрипло давился и завывал неизвестный гражданин, обливаясь крупными слезами, – Христос воскресе! Очень хорошо поступаете! Так не доставайся же никому!!! А-а-а-а!!
И с этими словами он драл пучками перья из хвоста у петуха, который бился у него в руках.
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что петух совершенно трезв. Но на лице у петуха была написана нечеловеческая мука. Глаза его вылезали из орбит, он хлопал крыльями и выдирался из цепких рук неизвестного. Павловна, Шурка, шофер, Аннушка, аннушкин Миша, дуськин муж и обе Дуськи стояли кольцом в совершенном молчании и неподвижно, как вколоченные в пол. На сей раз я их не виню. Даже они лишились дара слова. Сцену обдирания живого петуха они видели, как и я, впервые. … Я опомнился первым и вдохновенным вольтом выбил петуха из рук гражданина. Петух взметнулся, ударился грузно о лампочку, затем снизился и исчез за поворотом, там, где павловнина кладовка. И гражданин мгновенно стих».
Прятаться от врагов под видом больного.
В кухне стало темнее. Снаружи окно заслонила чья-то  фигура.  Ильинична повернулась к окну и ахнула:    – Они! Красные! Натальюшка! Скорей ложись на кровать, прикинься,  будто ты хворая... Как бы греха... Вот дерюжкой укройся! (В булгаковском «Беге» Чарнота прячется под попоной, притворяясь женщиной, которая лежит в родах).
Мотив сновидения.
"Все об этом гутарют...  Надоела  ты  нам,  службица,  надоскучила",  – улыбаясь, мысленно повторил Григорий и тотчас заснул. И как только  заснул – увидел сон, снившийся ему и прежде: по бурому полю,  по  высокой  стерне идут цепи красноармейцев. Насколько  видит  глаз  –  протянулась  передняя цепь. За ней еще шесть или семь  цепей.  В  гнетущей  тишине  приближаются наступающие. Растут, увеличиваются черные фигурки, и вот  уже  видно,  как спотыкающимся быстрым шагом идут,  идут,  подходят  на  выстрел,  бегут  с винтовками наперевес люди в ушастых шапках, с безмолвно разверстыми ртами».
У Булгакова в названии пьесы «Бег» подзаголовок: «Восемь снов».
Палач – аналогия Марка Крысобоя – Митька Коршунов. «Легкий  защитный френч так и распирали широченные Митькины плечи, на тугой стоячий воротник набегали жирные складки розовой кожи, сшитые в обтяжку синие  диагоналевые штаны с лампасами чуть не лопались  сзади... Быть бы Митьке по его наружным достоинствам  лейб-гвардии  атаманцем,  жить  бы  при  дворце  и  охранять священную особу его императорского величества, если  бы  не  эта  окаянная революция. Но Митька и без этого на  жизнь  не  жаловался.  Добился  и  он офицерского чина, да не  так,  как  Григорий  Мелехов,  рискуя  головой  и бесшабашно геройствуя. Чтобы выслужиться, в карательном отряде от человека требовались иные качества... А качеств этих у Митьки было  хоть  отбавляй: не особенно доверяя казакам,  он  сам  водил  на  распыл  заподозренных  в большевизме, не брезгал собственноручно, при  помощи  плети  или  шомпола, расправляться с дезертирами, а уж по части допроса арестованных – во  всем отряде не было ему равного, и сам войсковой старшина Прянишников,  пожимая плечами,  говорил:  "Нет,  господа,  как  хотите,  а  Коршунова  превзойти невозможно! Дракон, а не человек!»
Болезнь Дарьи – сифилис. Булгаков был венерологом. Фельетон Булгакова «Праздник с сифилисом». В «Белой гвардии» к Алексею Турбину приходит лечиться от сифилиса поэт Иван Русаков.
В рассказе «Звёздная сыпь» писатель говорил,  что сифилис –  враг, с которым он как врач, призван бороться.
«Это он, сифилис», — вторично мысленно и строго сказал я. В первый раз в моей врачебной жизни я натолкнулся на него, я – врач, прямо с университетской скамеечки брошенный в деревенскую даль в начале революции».
«— Это значит… — говорил я в тени самому себе и мыши, грызущей старые корешки на книжных полках шкафа, это значит, что здесь не имеют понятия о сифилисе и язва эта никого не пугает. Да-с».
«Уходя в спальню, зевал, бормотал:  — Я буду с «ним» бороться. … Чтобы бороться, нужно его видеть. И он не замедлил.  … Он пошел передо мной разнообразный и коварный. То являлся в виде язв беловатых в горле у девчонки-подростка. То в виде сабельных искривленных ног. То в виде подрытых вялых язв на желтых ногах старухи. То в виде мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб полулунной короной Венеры. Являлся отраженным наказанием за тьму отцов на ребятах, с носами, похожими на казачьи седла» («Звёздная сыпь»). В этом рассказе Булгакова упомянут деревенский обычай есть из одной миски всей семьёй. Дарья из «Тихого Дона» после посещения врача потребовала себе отдельную миску, за что получила нагоняй от главы семьи Пантелея Прокофьевича.
В пьесе «Кабала святош» есть реплики: «Д ю    К р у а з и. Например, вот, скажем, луэс? М о л ь е р: Схватишь – лечишь восемь лет».
Аналогия с рассказом Булгакова «Китайская история»:
«-Ты у красных китайцев видел?    – Ну?    – Это не все равно? Тоже ведь чужеземная помощь.    – Это ты зря! Китайцы к красным добровольцами шли.    – А этих, по-твоему, силою сюда тянули?»
Есть в романе и объяснение, почему Григорий перестал быть «звероватым». Соавтор понимал, что так просто перескочить со стиля на стиль нельзя. Поэтому придумал мотивацию, почему стиль повествования о Григории стал иным – мало диалектизмов,  почти классический язык. Помимо всего прочего, что меняло его душу, Григорий послушался совета воспитывающего его Копылова и стал вести себя иначе. А сцена воспитания напоминает нотации, которые читал профессор Преображенский Шарикову.
«Прохор и трое остальных  ординарцев  приотстали,  и  Григорий,  ехавший рядом с Копыловым, продолжая начатый разговор, насмешливо спросил:
   – Ну так чего ты не поймешь? Может, я тебе растолкую?
   Не замечая насмешки в тоне и в форме вопроса, Копылов ответил:
   – А не пойму я твоей позиции в этом деле, вот что! С одной стороны,  ты – борец за старое, а  с  другой  –  какое-то,  извини  меня  за  резкость, какое-то подобие большевика.
   – В чем это я – большевик? – Григорий нахмурился, рывком  подвинулся  в седле.
   – Я не говорю – большевик, а некое подобие большевика.
   – Один черт. В чем, спрашиваю?
   – А хотя бы и в разговорах об офицерском обществе, об отношении к тебе. Чего ты хочешь от этих людей? Чего ты вообще хочешь? – добродушно улыбаясь и поигрывая плеткой, допытывался  Копылов.  Он  оглянулся  на  ординарцев, что-то оживленно обсуждавших, заговорил громче: – Тебя обижает то, что они не принимают тебя в свою среду как равноправного, что они относятся к тебе свысока. Но они правы со своей точки зрения, это надо понять.  Правда,  ты офицер, но офицер  абсолютно  случайный  в  среде  офицерства.  Даже  нося офицерские погоны, ты остаешься, прости меня, неотесанным казаком.  Ты  не знаешь приличных манер, неправильно и грубо выражаешься,  лишен  всех  тех необходимых качеств,  которые  присущи  воспитанному  человеку.  Например: вместо того  чтобы  пользоваться  носовым  платком,  как  это  делают  все культурные люди, ты сморкаешься при помощи двух пальцев, во время еды руки вытираешь то о голенища сапог, то о волосы, после  умывания  не  брезгаешь вытереть лицо лошадиной попонкой, ногти на руках  либо  обкусываешь,  либо срезаешь кончиком шашки. Или еще лучше: помнишь, зимой как-то в Каргинской разговаривал ты при мне с одной интеллигентной женщиной,  у  которой  мужа арестовали казаки, и в ее присутствии застегивал штаны...
   – Стало быть, было лучше, если б я штаны оставил расстегнутыми? – хмуро улыбаясь, спросил Григорий.
   Лошади их шли шагом  бок  о  бок,  и  Григорий  искоса  посматривал  на Копылова, на его добродушное лицо,  и  не  без  огорчения  выслушивал  его слова.
   – Не в этом дело! – досадливо морщась, воскликнул Копылов. – Но как  ты вообще мог принять женщину, будучи в одних брюках, босиком? Ты даже кителя на плечи не накинул, я это отлично помню! Все это, конечно, мелочи, но они характеризуют тебя как человека... Как тебе сказать...
   – Да уж говори как проще!
   – Ну, как человека крайне невежественного. А  говоришь  ты  как?  Ужас! Вместо квартира – фатера, вместо эвакуироваться – экуироваться, вместо как  будто – кубыть, вместо артиллерия – антилерия. И, как всякий  безграмотный человек, ты имеешь необъяснимое пристрастие к звучным иностранным  словам, употребляешь их к месту и не к месту, искажаешь  невероятно,  а  когда  на штабных совещаниях при  тебе  произносятся  такие  слова  из  специфически военной   терминологии,   как   дислокация,   форсирование,  диспозиция, концентрация и прочее, то ты смотришь на говорящего с восхищением и, я  бы даже сказал, с завистью».
(Это напоминает фельетон Булгакова «Иностранное слово «мотивировать»)
«  – Ну уж это ты брешешь! –  воскликнул  Григорий,  и  веселое  оживление прошло по его лицу. Гладя  коня  между  ушей,  почесывая  ему  под  гривой шелковистую теплую кожу, он  попросил:  –  Ну,  валяй  дальше,  разделывай своего командира!
   – Слушай, чего ж разделывать-то? И так тебе должно быть ясно, что ты  с этой стороны неблагополучен. И после этого ты еще обижаешься, что  офицеры к тебе относятся не как к равному. В вопросах приличий  и  грамотности  ты просто пробка! – Копылов сказал нечаянно сорвавшееся оскорбительное  слово и испугался. Он знал, как несдержан бывает  Григорий  в  гневе,  и  боялся вспышки, но, бросив на  Григория  мимолетный  взгляд,  тотчас  успокоился:
Григорий, откинувшись  на  седле,  беззвучно  хохотал,  сияя  из-под  усов ослепительным оскалом зубов. И так неожидан был для Копылова результат его слов, так заразителен смех Григория, что он сам рассмеялся, говоря: –  Вот видишь, другой, разумный, плакал бы от такого разноса, а ты  ржешь...  Ну, не чудак ли ты?
   – Так, говоришь, стало быть, пробка я? И черт с  вами!  –  отсмеявшись, проговорил Григорий».
Белая Глина. Это село в Краснодарской области. Рядом шли бои.
«В конце января, в туманный ростепельный полдень, Григорий и Прохор приехали в слободу Белую Глину. Тысяч пятнадцать беженцев сбилось в слободе, из них добрая половина – больных сыпняком. По улицам в поисках квартир и корма лошадям ходили казаки в куцых английских шинелях, в полушубках, в бешметах, разъезжали всадники и подводы. Десятки истощенных лошадей стояли во дворах возле яслей, уныло пережевывая солому; на улицах, в переулках виднелись брошенные сани, обозные брички, зарядные ящики». Тут Григорию сообщили печальную весть о том, что умер его отец. «Григорий и двое казаков выдолбили пешнями в мерзлом, чугунно-твердом суглинке могилу, Прохор из обрезков досок кое-как сколотил гроб. На исходе дня отнесли Пантелея Прокофьевича и зарыли в чужой ставропольской земле. А час спустя, когда по слободе уже зажглись огни, Григорий выехал из Белой Глины по направлению на Новопокровскую».
Из воспоминаний Л.Е.Белозерской-Булгаковой узнаём, что Булгаков решил писать комедию «Белая глина». Этот замысел не осуществился. Или Булгаков хотел сохранить свой труд втайне от жены, отвлекая её рассказом о комедии? Возможно, Булгаков обдумывал именно этот фрагмент романа «Тихий Дон».
Елена Сергеевна Булгакова записала предсмертные слова мужа: «Чтобы знали!». Но, оказывается, писатель ещё добавлял просьбу составить «список». Какой список? Его работ. Нужно ли это было делать, если бы все его книги были известны? Нет, Булгаков писал и под чужими именами. Поэтому список нужен. И мы пытаемся восстановить его, вернуть автору его труд и заслуги.
Если моя гипотеза верна и получит новые подтверждения (а по микротемам их можно получить ещё больше), то можно пролить свет на неизвестные страницы биографии Михаила Булгакова и его взаимоотношения со Сталиным.
Хронология публикаций «Тихого Дона».
«Октябрь» 1928, №1- 10. Апрель – пауза. Те же главы – «Роман-газета» 1928, №12. Май – октябрь – публикуются части 4,  5 в журнале «Октябрь».  третья часть № 18. Часть 4 – «Роман-газета» 1929, № 7. «Октябрь»
1929 – 12 глав 6-й части. Далее пауза.
Май 1928 – январь 1929 – в изд-ве «Московский  рабочий» вышли 1-й и 2-й тома отдельными книгами – 5 частей. Книги вышли тиражом 10 00 экземпляров. Изменилась структура частей.
1929 – январь, февраль, март – в журнале «Октябрь» вышли 12 глав 6-й части.
1930 – в журналах «Красная нива», «Огонёк», «30 дней», «На подъёме» и отдельной книжечке «Девятнадцатая година» были напечатаны 13 новых глав 6-й части (13—15, 18—20, 24—28, 30 и 31 главы
1932, январь – октябрь – в журнале «Октябрь» публикуются 13-я и все остальные главы 6-й части (3-я книга романа).
1937, ноябрь – 1938, март в журнале «Новый мир» – 7 часть
1938, 1 января – в газете «Известия» – 1-я глава 8-й части.
1940, «Новый мир», № 2-3 – конец романа. Переиздан в «Роман-газете».
1939-1940 – в Ростиздате вышел весь роман в 4-х книгах.
Итак, продолжение и завершение романа Тихий Дон» Сталин поручил Булгакову. Полагаю, что кроме Булгакова над романом работал и Александр Серафимович (части 4 и 5, начало 6-й?). Он также оказывал помощь Булгакову, снабжая его информацией о донских обычаях и событиях гражданской войны.
Понятными становятся и паузы в публикациях «Шолохова» и «Ильфа и Петрова». Работа над романом «Золотой телёнок» затормозилась, потому что Булгаков получил заказ на «Тихий Дон».
Работа над романом шла почти до самой смерти Булгакова. Писатель вынужден был скрывать этот заказ. Как и с его произведениями, о которых нам известно, книга проходила негладко – заказчики и контролёры изводили писателя требованиями переделок. Как известно, положительный отзыв дал Максим Горький в 1931 году и таким образом, сам того не ведая, поддержал писателя.
Эта версия объясняет, почему фраза  Мольера  «Всю жизнь я ему лизал шпоры и думал только одно: не раздави. И вот всё-таки – раздавил!» появилась в пьесе «Кабала святош» (1929) раньше, чем Булгаков смертельно заболел из-за недовольства Сталина пьесой «Батум». В запутанной истории этой пьесы появляются проблески. Я предполагаю, что Булгакова обманули посредники – те же, что вели с ним переговоры о других его заказных книгах. Это они внушили писателю мысль написать пьесу о вожде. И  Булгаков решил, что таков заказ (или приказ). Но выяснилось, что Сталин такую пьесу не заказывал. Вот тут и уместна реплика «И вот всё-таки – раздавил!».
Вывод. Микротемы, макротемы (финальная идея), ассоциации, характер героя, художественное мастерство, наконец сходство с эпизодами биографии писателя – указывают на Михаила Булгакова как на завершителя романа «Тихий Дон».
Постскриптум.
В статье З. Бар-Селла    «Тихий Дон» против Шолохова. Текст»    рассказывается, что литературовед К.Прийма спрашивал Шолохова, как ему пришел в голову образ «черного солнца».
« А вот его разговор с К. Приймой:
« – Михаил Александрович, пожалуйста, скажите, как вы нашли образ черного солнца?»
Вот оно! Вот оно!! Слушайте!
«Шолохов, подымив сигаретой, ответил, что в образе черного солнца он не видит ничего особенного... Но, когда он писал эти страницы, он представил себя на месте Григория.
– Поверьте, – сказал Шолохов, – до сих пор помню, что тогда даже у меня потемнело в глазах...»
Бедный Михаил Александрович! Ну что вы к нему привязались?! Ну откуда ему знать, как попало в роман это несчастное черное солнце?.. Это же мука мученическая – всю жизнь держать ответ за другого...»
Тут я, читая этот фрагмент, вспоминаю, что Булгаков в окончательной редакции романа «Мастер и Маргарита» дал Берлиозу имя Михаил Александрович. В ранних редакциях романа Булгакова фигурировали Владимир Миронович Берлиоз, Марк Антонович Берлиоз.


Рецензии
Интересно. Но кто написал "Поднятую целину" и "Они сражались за Родину"?

Зинаида Федорова   02.08.2020 09:58     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.