Долгий путь скомороха

         
      Роман «Долгий путь скомороха»
                является плодом фантазии автора и любые
                совпадения случайны


                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО БОЯРЫШНИ

                Пролог

Шёл одна тысяча пятьсот шестьдесят восьмой год и двадцать четвёртый год правления царя Ивана Грозного на Руси. Вот уже третий год народ всей державы стонал под гнётом новых жестоких царских слуг – опричников. Ведь, поссорившись с боярами и опасаясь мести с их стороны, Великий государь сбежал из Москвы и основал в Александровой слободе вторую столицу. Здесь же он и набрал себе новой войско опричь основного. И стали его воины называться опричниками. Вот тогда и стал Великий государь Иван Четвёртый править из Александровой слободы с их помощью и при полной их поддержке. А призванные на службу к царю в противовес боярскому сословию опричники взялись рьяно исполнять свои обязанности по поиску, разоблачению и наказанию тех, кто что-то замышлял против царя и государства. Вместе с попавшими в опалу боярами жестокому наказанию подвергались все их близкие, холопы и принадлежавшие им крестьяне…
Плохие погодные условия одна тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года оставили большую часть страны без урожая, и во многих районах страны наступил голод. Недовольство титулованной знати и народа пресекалось царём и опричниками самым жестоким образом.

Глава 1

Неподалёку от огромного подворья боярина Скобелева шелестело пожухлыми колосьями пшеничное поле. Дождя не было с конца весны, и чахлые колоски едва качались под слабым ветерком. Почти не было слышно птичьего гомона. Несмотря на раннее утро, солнце уже начинало припекать. Трое мужиков в белых холщовых рубахах, подпоясанные видавшими виды поясами, сгрудились в нескольких метрах от края поля. Они периодически утирали взмокшие лбы от подступавшей жары рукавом рубахи и, молча, обескуражено смотрели на тело юной девушки, лежавшее перед ними прямо на помятых пшеничных колосьях…
– Кто же это её так?! – покачал головой высокий, жилистый мужик лет тридцати пяти. Он запустил пятерню в свою густую русую бороду и принялся в волнении перебирать её своими заскорузлыми пальцами.
 – Кто ж теперь знает... Погубил какой-то ирод девку... снасильничал, видать, и придушил ... – хмуро отозвался второй. Ростом он был пониже, с копной каштановых волос на голове, стриженных «под горшок». Борода такого же цвета, с лёгкой проседью, едва доходила ему до груди.
  – А ты откуда знаешь, что придушил? – спросил  первый, продолжая перебирать пальцами густую бороду.
 – Так вон же у неё на шее какие синяки! – воскликнул второй и указал пальцем на тоненькую, с синими пятнами, шейку девушки. – Прятаться надо, братцы. Как только боярин узнает, что кто-то его единственную дочку жизни лишил – так  сразу озвереет и всем нам достанется. Не станет разбирать – кто  прав, кто виноват. Все под плеть пойдём, пока не дознается, кто тот самый убивец ...  – озабоченно добавил он.
– А ведь Макар дело говорит, ребята... Уж больно скор на расправу наш боярин, Светозар Алексеевич. В прошлом году вон, считай, всю Сафроновку посёк плетьми за нечаянную порчу ржи, – взволнованно заговорил молчавший до этого третий мужик с чёрной смоляной бородой по пояс. Он тоже был высок и кряжист. Старенькая суконная шапка едва держалась на его плохо выбритой голове.
 – Да уж... тогда он и пастушка малого не пожалел. Умом-то и сдвинулся Андрейка после той расправы... Только матушку свою Акулину криворукую до себя и допускает, когда она ему в норку его земляную еду какую приносит... – отозвался Макар и озабоченно почесал затылок.
  – Вчера только смех её колокольчиком слышал. А теперь вон холодная лежит, уже никогда не повеселит батюшку с матушкой… А глаза у неё неприкрыты, ребята… Страшно как-то… – испуганно произнёс высокий, жилистый мужик.
 – Эх, монет с собой нет – глаза прикрыть бы. Надо хоть личико платочком укрыть, а то ведь так и начнёт высматривать, кого с собой утянуть… Подай платочек ейный, Дормидонтка. Вон у куста валяется… – указал куда-то в кусты коричневым пальцем Макар.
 – Так как? Расходимся и молчок, пока кто другой не найдёт Богданушку нечаянно в пшенице? Как будто знать ничего не знаем… – продолжая   волноваться, предложил чернобородый мужик.
 – Можно и так, Арсюшка, да только не по-христиански это будет. Баба, она хоть и не человек как бы, но Богданушка всегда была добра к нашему брату. И деток наших не обижала, пряниками когда могла – баловала ... – подал расписной, шёлковый платочек жилистый Дормидонт.
 – Прав Дормидонтка... Хорошая была девка... И характера лёгкого была, и весела, и разумна не по летам. Помните, как она тайком от боярина на конюшне жеребят всё мазями да порошками лечить бралась?
– Все помнят, чего там... Один только и сдох, а остальных она вылечила.  Только боярин с нами чикаться не станет... Коли узнает, что Богданушка светлицу без его разрешения покидала, то сразу нас всех в норки земляные загонит, как Андрейку ...
 – И то, правда... Что же делать-то, ребята? Не миновать нам плетей, если узнает от нас... – схватился за голову Арсений.
 – Гонца надо послать.
 – Вот тебя, Дормидонтка, и пошлём.
 – Ага, фигушки... Доносчику как раз первый кнут и будет... Эй, прячься, вон там кто-то идёт. Да присядь же ты тоже, Арсюшка!  Вымахал вон с версту коломенскую. Всю макушку твою видать... – ткнул его в плечо хмурый Дормидонт.
 – Ага, а твою, можно подумать, не видать! Всего-то на полголовы и ниже меня. Кто хоть идёт-то? – спросил, опустившись на корточки, Арсений
 – Да вот я и пытаюсь разглядеть... Похоже не из наших...
 – А-а, это же из тех скоморохов, что вчера потешки на боярском дворе показывали. Вот забава была! – воскликнул Макар.
 – Тише ты, Макарка! Не дай бог, заметит он нас.
 – Так давайте-ка, ребята, его и назначим гонцом. Он – человек  пришлый, ему от боярина может ничего и не будет... Да и по годам ещё мальчишка совсем... Хотя вот Андрейкины года не помогли ему от боярского гнева уберечься... – удручённо покачал головой Дормидонт.
 – Ага... а может это он и есть убийца...
 – Ну, ты, Макарка, горазд на выдумки! С какого перепуга ему в таком случае здесь околачиваться? Убийца – он завсегда подальше от убитого держаться будет. Он же не дурак, чтобы так подставляться!
 – Так  может и нам тогда пока не прятаться?  Позови-ка  его, Арсюшка.
 – А чего я-то?! Ты, Дормидонтка, сам это придумал – сам и зови пришлого.
 – Эх, трусы же вы, ребята! Эй, малой! Да, да – ты! Иди-ка сюда, не бойся – не  тронем… – Дормидонт замахал рукой какому-то мальчишке, случайно проходившему краем поля и что-то искавшему у себя под ногами.


                Глава 2

На большом, раскинувшемся вдоль реки Пахры подворье боярина Скобелева Светозара Алексеевича стояла непривычная тишина. Даже животные в хлевах и птицы в птичниках вдруг замолчали. Огромная территория, огороженная высоким забором из ошкуренных дубовых бревён с заострёнными верхушками, внезапно обезлюдела, несмотря на ясный жаркий солнечный день. Вся придворная челядь попряталась в своих избах да по закуткам в ожидании страшных событий. Только ветер разносил едва слышное перешёптывание из одного конца боярского подворья в другой…

Внезапно заскрипела и медленно приоткрылась тяжёлая, обитая медными узорами дверь, и на широком крыльце под высоким навесом показался сам боярин – высокий, крепкий, с чёрной с проседью бородой по пояс. Под распахнутым кафтаном на холодном подкладе виднелась красная полотняная сорочка, расшитая по вороту мелким жемчугом. Тёмно-малиновый кушак, подпоясанный под объёмным животом, подчеркивал дородность и величавость боярина. На голове у него была расшитая золотом и серебром тюбетейка – подарок одного из татарских ханов. Подрагивавшая окладистая борода плохо скрывала багровый румянец на искажённом гневом лице боярина. В правой руке он судорожно сжимал тяжёлый посох с серебряным набалдашником в форме волчьей головы.
  – Где она, Устин? – едва   размыкая сведённые судорогой челюсти, негромко спросил он, не поворачивая головы.
  – Ох, батюшка! Не вели казнить… – шедший за ним худой, седовласый слуга упал на колени и сжался весь в ожидании удара. – Беда-то   какая, батюшка! Прости, отец родной, без твоего разрешения я велел занести сюда Богданушку. Люди сказали, что на том берегу волчица нору выкопала и волчат принесла. Вот я и велел девоньку в медвежью полость завернуть и на повозке сюда доставить, чтобы волчица её не погрызла.
 – Где она?! – уже прорычал сквозь густую бороду боярин.
 –Там, батюшка, там… в возке и лежит около ворот. Фёдька с Козьмой её охраняют и твоих указаний дожидаются, – заелозил на коленях слуга, поглаживая изуродованными старческими пальцами мягкие сапоги хозяина и продолжая вжимать голову в плечи.
 – Скажи  им, чтобы в задние сени снесли. И ждите меня там. Только вначале позови мне Макарку с Дормидонткой в сопровождение, – прорычал  вновь боярин, не трогаясь с места.
  Он стоял изваянием, не сводя налитых кровью глаз с массивных деревянных ворот, за которыми находилось тело его любимой дочери Богданушки.
  Через короткое время Светозар Алексеевич в сопровождении рослых холопов Макара и Дормидонта зашёл в сени. Там на лавке, на распахнутой медвежьей полости он увидел свою дочь. Казалось, что юная девушка лет четырнадцати просто прилегла отдохнуть. Но черты её почти детского личика уже начали заостряться. Полузакрытые глаза ещё хранили нежную округлость век. Тень от густых, чёрных ресниц ложилась на уже западавшие мертвенно-бледные щеки. На беззащитно тоненькой, как у птенца, шейке девушки отчетливо были видны расположенные по кругу синевато-багровые пятна. Левая рука её покоилась на груди, а правая - бессильно свисала вниз, и полураскрытая кисть лежала на выскобленном добела деревянном полу. Растрёпанная светло-русая девичья коса змеилась по медвежьей полости. Синий парчовый сарафан, одетый поверх белой рубахи с длинными вышитыми рукавами, был сильно испачкан и разорван снизу доверху по пояс. На подоле белой рубахи темнели уже побуревшие пятна крови. На одной ноге у девушки сохранился испачканный землёй синий атласный сапожок, украшенный изображением единорога из слоновой кости и белыми жемчужинками. Вторая нога была боса и также запачкана землёй.

Увидев всё это, боярин Светозар Алексеевич издал звериный рык и, тяжело дыша, только и спросил:
 – Кто?! Кто это сделал?!
Все присутствовавшие слуги разом пали на колени и, прикрывая головы руками, заголосили:
 – Ой, не знаем, батюшка! Не бей, отец родной! Если знали бы кто, так своими руками и порвали бы эту сволочь…
       В этот момент боярин, продолжая тяжело дышать, начал охаживать их своим посохом по скрещённым над головами рукам и сгорбленным спинам, рыча: 
 – А вы где были, твари?! Как она могла из комнаты своей, из терема выйти без моего на то разрешения?! Она же – дитё  малое …не знала, что делает… Где же вы были, недоноски?! Главная ваша обязанность была терем сторожить! Как она могла в пшенице заблудиться?! Как за ворота вышла? Быть Артёмке повешенным сегодня же на этих воротах за то, что недоглядел! На то он и был приставлен за воротами присматривать, чтобы никто без моего ведома не смел со двора уйти… Всем плетей сегодня достанется! Всех перепорю, пока не узнаю, кто посмел мне такую обиду нанести!
 – Ой, ой, ой, не погуби, батюшка! – продолжали  голосить слуги, с ужасом  следя из-под скрещённых рук за посохом и привычно стараясь увернуться от беспощадных ударов своего хозяина. – Не  погуби, Светозар Алексеевич! Только прикажи – и  сейчас же мы начнём искать убийцу. Разреши нам исправить нашу ошибку…
 И хоть был боярин в силе и в теле, но и он вскоре устал. Откинув посох в сторону, приказал всем слугам выйти из сеней и остался он один на один с телом дочери.

  – Донюшка моя… Богданушка... – прошептал боярин и грузно опустился на колени перед лавкой. Левой рукой он коснулся холодных пальцев дочери, а правой начал гладить её по отяжелевшей голове. – Что же ты натворила, Богданушка?! Ведь знала ты про запрет мой. Знала и про то, что судьба ваша бабья – в  теремах сидеть, да рукодельничать… Сам я виноват, дурень старый! Не должен был потакать тебе… Всё думал – баловство  это и вот-вот поумнеешь ты.  Много лишнего позволял тебе. А теперь видишь, вон, как обернулось-то…
   По густой бороде боярина потекли крупные слёзы. Он машинально убрал с лица дочери какую-то мусоринку и откинул её в сторону. Поглаживая толстыми пальцами тоненькие холодные пальчики дочери, увидел под ногтями тёмную кайму из грязи и обрывков травы.
– Не поддавалась извергу маленькая моя…до последнего вздоха боролась… Клянусь тебе, Богданушка, что отыщу я обидчика твоего! Смертной клятвой клянусь! Слезами кровавыми умоется он и весь род его. Сам буду в кипящую воду опускать выродка помаленьку… Чтобы извивался он от боли и чтобы кричал и молил о пощаде, как ты молила его… И вся родня его будет смотреть на это и винить им за это будет некого, кроме него самого… – всхлипывая, продолжал шептать боярин, поглаживая голову девушки. – Прости  меня, донюшка, что недоглядел я за тобой. Что не было меня рядом с тобой в тот страшный миг… Что не спас я тебя – прости …

Долго ещё стояли слуги неподвижно и безмолвно под дверью, ведущей в сени. Молча, переглядывались и понимали, что уже недолго оставалось им ждать до начала очередного страшного судилища и пыток, на которые горазд был их господин. И что это судилище не в пример предыдущим окажется самым жестоким и кровавым. Поругание чести единственной любимой дочери и убийство её – для боярина это больше, чем его самого обесчестить и лишить жизни.
       А на боярском дворе продолжала стоять зловещая тишина, и только лёгкий ветерок гонял по чисто выметенному деревянному настилу двора неизвестно откуда взявшийся коричневый прошлогодний берёзовый листок.

                Глава 3

  – И  что сказал тебе старец? – чёрные  глаза Елены пытливо уставились в глаза Теодора. Тот пожал плечами и хмыкнул:
  – Ну, поначалу испугался он сильно, аж затрясся весь. Потом узнал, в каком месте я увидел покойницу, и погнал меня от себя. Иди, мол, к своим потешникам, и сидите там смирно. А то не миновать вам, говорит, гнева боярского…
   – Как  же ты, дурень, с такими вестями решился к боярскому управителю – тиуну на глаза показаться?! – всплеснула  руками Елена. Поправив на голове расшитую цветочками повязку, она подошла к сидевшему на лавке у деревянного стола подростку и, приобняв за плечи, прижала его голову к своей груди. – Эх, сыночка! Вроде и двенадцать годков уже тебе, а ты всё как малое дитё  – никакого  страха не имеешь.
– Так уже тринадцатый пошёл, мамушка, – задиристо  засмеялся Теодор. – Я уже и жениться смогу скоро…
– Брешешь ты всё, малец! – внезапно  послышался густой бас из угла горницы. Там прямо на полу, на потрёпанной медвежьей полости, подложив под голову огромный кулак, лежал могучий здоровяк с огненно-рыжей шевелюрой на голове, укрытый по пояс пёстрым лоскутным одеялом. И, громко зевая, добавил:
 – И жениться ты пока не можешь и про покойницу брешешь. Откуда ей здесь взяться? Никого вчера на нашем представлении из молодых боярышень я не видал…
 – Вот те истинный крест, Василий! – часто  закрестился мальчишка. – Это псы брешут. А я – нет! Всё как есть – правда! Так и мужики те обмолвились, что это боярышня была… Ой…
 – Ну-ка, ну-ка, шалопут, выкладывай – какие  такие мужики?! – вытаращила  глаза Елена. – Ты же мне сам сказал, что один был в поле и случайно увидал покойницу… Какие мужики – говори быстро! – прикрикнула она, одарив сына гулким подзатыльником.
 – А-а-а, чего дерёшься-то, мамушка?! – схватившись  за голову, заканючил мальчишка. – Я  тогда за ворота гулять пошёл в поле, гнёзд птичьих поискать хотел. Там около поля меня эти мужики-то и позвали. Это они уговорили меня, чтобы я пошёл на двор к кому-то из боярских слуг и рассказал про покойницу-то…
 – И что пообещали они тебе за это, неслух? – неожиданно из-под лоскутного одеяла здоровяка Василия раздался звонкий, почти детский голос и показалась встрёпанная женская голова.
 – Обещали пять копеек дать, – опустив  голову, едва слышно пробормотал Теодор.
 – Что? Я не слышу, громче повтори, – вновь  оглушила звонким голосом женская голова.
 – Обещали  дать пять копеек, – громче  произнёс мальчишка и заскулил, прикрыв лицо руками.
 – Дали? – усмехнулся  Василий.
 – Не-а … сказали – потом …
 – А ты, стало быть, решил нам про денежки-то эти не рассказывать и себе припрятать?! – из-под лоскутного одеяла вылезла карлица и, уперев руки в бока, выжидательно уставилась на Теодора.
  – Да-а, брат, – разочарованно  протянул Василий. – Не  ожидал я от тебя такой подлости. А ведь сам знаешь, что у нас всё идёт в общий котёл. Мы же тут – одна  семья. И обманывать друг друга – это  последняя пакость с твоей стороны.
В ответ на это Теодор заревел белугой, размазывая ладонями слёзы по щекам.
  – Эх, ты, Теодорка, балабол ты, а не добрый человек, – подала  вновь возмущённый звонкий голос карлица. Она стояла в длинной полотняной рубахе с вышитыми рукавами и неодобрительно качала головой.
 – Ой, да замолчи ты уже, Дунька! – дёрнул  её на себя здоровяк Василий. – От  твоего крика в ушах звон стоит. Да этот ещё ревёт как резаный…
 – Ишь, голос ему мой не нравится! – забарахтавшись  в его крепких руках, продолжила возмущаться раскрасневшаяся от борьбы Авдотья. – А  чего же тогда женился-то на мне?! Вон, взял бы себе в жёнки немую какую. Она тебе бы тогда ни слова поперёк не смогла бы сказать…
 – Да погодите вы, черти верёвочные, – неожиданно  раздался второй мужской голос из другого угла. Там среди сатиновых полотен на лавке лежал, опершись на локоть, крепкий, жилистый седобородый старик лет семидесяти. Он внимательно посмотрел на мальчика.
 – Да и успокойся ты уже, Теодорушка. Вон шум какой подняли с раннего утра, отдохнуть от вас никак не получается.
 – Да  где же с раннего утра-то! День уже на дворе! – в  сердцах выкрикнула Елена и, вновь подойдя к всхлипывающему мальчику, опять прижала его голову к себе. – Что накинулись-то на мальчишку как собаки бешеные?! Он же дитё ещё совсем. Ну, оступился – с кем не бывает. Повинился же! Вы ли все тут ангелы святые собрались?! Только что-то крыльев-то святых я ни у кого из вас за спиной не вижу. Отдал бы он вам потом эту самую денежку.  Правда, ведь, сыночка? – целуя  мальчишку в макушку, спросила она.
Тот, подвывая, согласно закивал и, обняв мать, уткнулся лицом ей в живот.
 – Подожди, Олёнушка, не в деньгах  дело, – обеспокоенно   присел на лавке старик.
 – А  в чём ещё, Никифор? Вон, до падучей мальца чуть не довели, бестолковые. И было бы из-за чего! Денег-то ему этих никто так и не дал до сих пор, – раздражённо  отозвалась Елена, поглаживая рукой по тёмным, упругим кудрям сына.
 – Вот  именно. А по всему получается, что Теодорка первым и принёс в боярский дом дурную весть. Слышите на дворе-то какая тишина: ни кузница не гремит, ни голосов людских не слышно. Ох, не к добру это… Я и раньше слышал про лютый характер боярина Скобелева. Уж больно быстр и суров он на расправу…
 – Что  же делать-то нам, Никифор? – обеспокоенно  глянула на старика Никифора Елена, прижимая к себе голову сына. – Мы-то кто здесь? Пришлые скоморохи – потешники. Позвали нас вчера на боярские именины картинки представлять да колесо крутить, вот мы народ и повеселили  на славу. Все довольны были. А потом сам же боярин велел нам и сегодня скоморошьи игры  представлять…
 – Какие  уж тут теперь потехи… – озабоченно пробормотал старик Никифор, доставая из- под лавки свои сапоги. – Уходить нам нужно скорее отсюда. Если до сих пор не нашли убийцу, то правильно Теодорке боярский управитель, тиун этот сказал, что гнев боярский может и нас достать. Именно потому, что мы для них люди пришлые, чужаки. На нас в первую очередь и подумают. Давай, Олёна, буди Ратмира. Будем совет держать, как побыстрее отсюда ноги уносить.
  – Да  он только под утро и заявился. Зря, что ли ему вчера дворовые бабы да девки всякие знаки внимания оказывали, кружили вокруг него. Вот и приголубил он, видать, одну из них,  как обычно, – подала  из своего угла звонкий голос карлица.
 – А тебе, как всегда, до всего есть дело, Дуняша, – незлобливо  отозвался из третьего угла мужской голос, принадлежавший молодому сероглазому мужчине лет тридцати, лежавшему на лавке в шёлковой вышитой светло-голубой рубахе. Из-под головы у него виднелись голенища мягких сапог из телячьей кожи. Он лежал, запрокинув правую руку под голову, и накручивал на указательный палец левой руки прядь длинных волнистых чёрных волос. В чертах его тонкого, смуглого красивого лица явно угадывалось восточное происхождение.
  – Так  ты же, Ратмир, тихо, по-людски прокрасться на своё место не можешь. Тебе же обязательно нужно пошуметь, да всех перебудить, – не  успокаивалась карлица.
 – Замолчь, Дунька! – прикрикнул  на неё старик Никифор. – Ты  своим безмозглым бабьим умишком не понимаешь что ли, что все мы в большой беде?  И не время нам сейчас ссориться. Если боярин решит сам искать убийцу своей дочери, то нам всем первыми идти на пытки.
 – Это  ещё почему?!
 – Так  боярин Скобелев – введённый  боярин, и имеет право судить и своих холопов, и помещиков с их слугами. На то право у него есть законное, – отозвался  Ратмир.
 – Ну, так не только же мы здесь чужаки. Вон сколько гостей пооставались здесь на ночёвку, – растерянно  попыталась возразить побледневшая Елена. Теодор прекратил рыдать и, продолжая обнимать мать, стал внимательно следить за происходящим.
 – Никифор   прав, – вздохнув, легко поднялся с лавки Ратмир. Он подпоясался узорным кушаком с алыми кистями, машинально провёл рукой по густым кудрям, откинул их назад и подошёл к небольшому, затянутому слюдой окошку.
 – Ничего  не видать, хоть и слюдяное, – констатировал  он, щёлкнув пальцем по слюде, и неожиданно добавил: – А  в Италии теперь в окна вставляют прозрачные листы. И видно через них очень даже хорошо… Но я сейчас о другом хотел сказать. Надо как-то разузнать: поймали уже убийцу или нет. Боярин Скобелев всех гостей знает в лицо. Гости эти знают своих слуг, с которыми приехали сюда. А вот нас-то как раз никто не знает…
 – Погоди, Ратмир. Мы ведь здесь тоже не вдруг объявились. Боярин Саврасов, поглядев на наше представление, предложил боярину Скобелеву позвать нас на именины для развлечения своих гостей. Значит, он как бы знает нас, и у него на дворе никаких таких фортелей мы не выкидывали, – озабоченно  потирая шею, произнёс старик Никифор.
 – Вот  именно, что – как  бы знает, – вздохнул Ратмир. Он присел на лавку за деревянный стол, на котором со вчерашнего вечера стояли деревянные блюда с едой, принесённой  для скоморохов с хозяйского стола. На блюдах лежали недоеденные гостями пироги, куски зажаренных уток, куриц. Тут же находились почти пустые глиняные горшки с квасом да медовухой. – Ну, что же… пожалуй, я пойду на двор, а там, глядишь, и встречу кого. А вы все садитесь, да ешьте. Вон сколько еды на столе!
 – Да  тут кусок в горло не полезет после таких известий! – огорчённо  покачала головой Елена и присела на краешек скамьи.
 – Ешьте, ешьте, – чуть ли не приказным тоном произнёс старик Никифор, и первый потянулся за куриной ножкой. – Ратмир  прав: неизвестно теперь, когда поесть удастся.
Ратмир, присев на лавку, натянул на стройные ноги мягкие сапоги-ичиги, набросил на себя кафтан и посмотрел на Теодора:
 – Скажи-ка мне, мой юный друг, ты за коняшками  нашими присмотрел?
 – А  как же! – с  набитым ртом отозвался тот, держа в руке кусок пышного рыбного пирога. Затем Теодорка быстро проглотил то, что у него было во рту, и зачастил: – Мамушка меня разбудила совсем рано утром и отправила на конюшню воды и сена подложить лошадям нашим. Да ты же сам как раз из дальней избы вышел и к нам сюда воротился спать…
 – Глазастый  не по годам, – усмехнувшись, прервал его Ратмир. – Дальше-то, как было?
 – А  дальше, задав лошадкам корма, я и пошёл за забор птичьи гнёзда искать. А там как раз те мужики меня и позвали и…
 – Ладно, дальше я всё сам слышал, – опять  прервал его Ратмир и озабоченно спросил: – А  узнать тех мужиков ты сможешь?
 – А  как же! Ты же знаешь, дяденька Ратмир, что у меня глаз – алмаз! – с  готовностью воскликнул мальчишка. – Прямо сейчас пойдём признавать?
 – Да   нет, Теодорка. Сначала я схожу – разведаю, что там почём. А потом уж дальше будем решать что делать.
 – Ты  это … поаккуратней там, Ратмир, – дожёвывая  кусок баранины, вступил в разговор здоровяк Василий. – Если  что – свисти  что есть мочи, как ты умеешь свистеть, и я мигом буду к тебе на подмогу.
 – Да уж, Ратмирушка, поостерегись там, – подошла к нему Елена и прикоснулась рукой к рукаву его шелковой рубашки. – Нам  ведь без тебя никак. Сам знаешь…
  – И на меня не обижайся, Ратмир, – подбежала  к нему карлица Авдотья и обняла скомороха за ногу. – Ты  же знаешь, что мы всё равно тебя все любим. А то я просто по глупости тебе наговорила всякого…
 – Я  постараюсь, – улыбнулся  Ратмир и  шагнул  за порог.

                Глава 4

Скрипнула входная дверь в сени.
– Кто? – не оборачиваясь, глухо спросил Светозар Алексеевич, продолжавший стоять на коленях возле бездыханного тела дочери.
 – Это я – Устин, батюшка. Принёс вот чаши с водой и кашей...
 – Ставь на окно, – не поднимая  головы, произнёс боярин.
 – Так положено-то на покойницу ставить, батюшка...
 – Я тебе сказал  –  на окно!
 – Да, да, батюшка. Ты только не сердись, родимый. Всё сделаю, как скажешь... Вот и монетки  медные принёс... Сейчас класть на глаза-то Богданушке или подождать? – в  почтительном поклоне склонился к боярину управитель дома седовласый Устин.
  – Клади, – тяжело  вздохнул боярин и со смертной тоской в сердце смотрел, как скрюченными пальцами старик бережно положил тяжёлые медные монеты на полуприкрытые глаза дочери и так вдавил их  в верхние веки, чтобы они полностью сомкнулись с нижними.
  – И ещё, батюшка... Я там приказал плакальщиц созвать...
  – Рассказал ли кто моей Матрёне Петровне о случившемся? – глухо  спросил Светозар Алексеевич и медленно, горбясь, поднялся с колен.
   – Не вели казнить, батюшка! – опять  рухнул на колени старик, прикрывая руками голову и плечи. – Когда  мальчишка прибежал с дурной вестью – там  во дворе бабы с сеном копошились. Они слыхали, врать не буду. Сразу по избам-то своим и разбежались… И  Матрёна Петровна уже знает. В светлице у себя тихонько воет, губы все в кровь искусала. Твоего разрешения ждёт к дочери-покойнице припасть…
 – Подождёт пусть немного… Сейчас в себя приду… дознание сам буду проводить. Скажи Артемке – со  двора никого не выпускать под страхом смерти. Богданушку в полость завернуть и на ледник отнесть. Завтра хоронить будем.
 – Прости, батюшка, но можно и в часовенку – там  ночью  матушка Матрёна Петровна около дочери и побудет, – из-под скрещенных рук подал голос Устин.
 – Дело говоришь, старик. Но в часовенке нашей не так холодно, чтобы до завтра Богданушке там находиться. День только занялся. Пусть до вечера на леднике побудет, потом бабы обмоют, приоденут. А в домовине на ночь в часовенку отнесите, – выпрямился  Светозар Алексеевич.
 – А плакальщицам  где плакать разрешишь, батюшка?
 – Пусть у ледника воют, да погромче – убийце  на устрашение! – прорычал боярин, и у Устина мороз пошёл по коже. Он хорошо знал, что может означать это рычание.
 – Ох, батюшка! Не вели казнить… – подполз  к нему старик, подавая своему хозяину отброшенный им ранее посох.
 – Чего ещё?!
 – Бояре тебя дожидаются на дворе. Боярин Усов и боярин Пешков… Они тоже узнали про беду нашу и пожелали помочь тебе в поиске убийцы…
 – Сам справлюсь. На то есть моё полное боярское право. Но и от их помощи не откажусь, – шагнул  к выходу боярин Скобелев. – Я  иду с боярами в тёмную комнату. Веди туда немедля того мальчишку, что Богданушку нашёл…  Мнится  мне, что не всё он тебе рассказал.
 – Сейчас, батюшка. Это мы мигом, – засуетился старик, с кряхтеньем поднимаясь на ноги.

Боярин Скобелев, выйдя за дверь, опять с силой приложился посохом по согнутым спинам своих слуг и, тяжело дыша, направился в сторону стоявших поодаль бояр Усова и Пешкова.
 – Дошла до нас горькая вестушка, Светозар Алексеевич, – покачал  головой введённый боярин Усов Семён Иванович. На тёмном густом меху его четырёхугольной высокой шапки ярко переливались вшитые драгоценные камни. Толстые волосатые пальцы машинально перебирали жемчужные четки. Одет он был в красный праздничный кафтан из тафты с пристёгнутым высоким воротом, также украшенный жемчугом. Под кафтаном виднелась вышитая  светлая шёлковая рубашка до колен, подпоясанная зелёным атласным кушаком. Для подчёркивания дородности боярина кушак был подпоясан прямо под объёмным животом. На ногах у него красовались сафьяновые чулки, поверх которых были надеты мягкие красные кожаные сапоги.
 – Скажи нам – товарищам  своим – чем  помочь можем? Может, словом каким, а может, и делом, – дотронулся  до плеча Светозара Алексеевича   боярин Пешков Антон Спиридонович, разодетый в тёмно-малиновый парчовый кафтан, с меховыми вставками по рукавам и подолу. Алая шёлковая рубашка навыпуск обтягивала его большой живот и также была подпоясана малиновым поясом с кистями из золотых и серебряных нитей. На ногах у него белели шёлковые порты, и обут он был в светло-коричневые башмаки из телячьей кожи.
 – Я, конечно, за своих людей отвечаю. Но если узнаешь, что этот убийца из моих холопов, то отдам тебе его на растерзание безо всяких разговоров.
 – И я готов к тому же, – важно  кивнул боярин Усов. – Только  ведь для допроса тебе же и дьяк Лаврентий понадобится.
 – Ни к чему он мне. Да и уехал он вчера со двора с именин моих в Александрову слободу, не желая видеть представления скоморохов, – гневно  стукнул посохом о деревянный настил Светозар Алексеевич. – Я  и сам у себя судилище устрою такое, что убийце этому лучше прямо сейчас на осине самому повеситься. Потому что, когда я его найду, то он вскорости сам меня молить будет, чтобы я ему ускорил его смертный час. А я его обязательно найду. Вы меня знаете…
– Знать-то мы тебя знаем, Светозар Алексеевич. Вот только без дьяка судилище незаконным считаться будет. Великий государь много раз напоминал всем об этом.
 – Это если кто за забор слово лишнее отсюда вынесет, – упрямо, сквозь зубы, процедил боярин Скобелев. – А так я и сам введённый боярин, как и ты, Семён.
 – Ну, мы-то может, и не вынесем. А вот холопам нашим платок на роток не накинешь. Да и у тебя сейчас посторонних людишек на дворе полно. Слух дойдёт до дьяка и, прискакавши сюда, он тебе под нос Судебником тыкать начнёт. Ни к чему сейчас, Светозар Алексеевич, дьяка дразнить. Он ведь, чёрт тощий, мигом Великому государю о твоём самовольстве доложит… Сам знаешь, какие времена для нас – бояр – настали, – продолжал  гнуть своё боярин Усов. – Что замолчал ты вдруг?

В этот момент боярин Скобелев, не мигая, стоял и смотрел, как двое его холопов, держа в руках завёрнутую медвежью полость, осторожно понесли её краем двора к леднику. Возле них суетился дворовой управитель Устин. Чуть поодаль, в ожидании его указаний, начинали натирать глаза кулаками бабы-плакальщицы в чёрном. Бояре тоже замолчали, наблюдая, как Устин отворяет низкие двери ледника, и как холопы заносят туда завёрнутое в медвежью полость тело девушки.
  – Старшие-то твои сыновья уже знают о беде? – сложив руки на объёмном животе, нарушил молчание боярин Пешков.
 – Устин послал гонца известить их для прибытия к погребению, – сдавленным  голосом произнёс Светозар Алексеевич. – Я  решил пока вас позвать на допрос. За дьяком пошлю позже…Чего тебе, Устин? – обратился  он к остановившемуся на почтительном от них расстоянии своему управителю. Тот, упав на колени и сжимая в руках шапку, дребезжащим голосом спросил:
 – Дозволяешь ли, батюшка, начинать бабам плакать?
 – Пусть начинают, да погромче. А ты, Устин, веди ко мне в тёмную комнату того мальца, о котором сам рассказывал. Да Гаврилу позови ко мне. Может понадобится.
 – Я мигом, батюшка, – попытался  резво вскочить на ноги Устин, но, подвернув ногу, завалился на бок. – Сейчас, сейчас, родимый. Это я по неловкости своей да по волнению…. – вскочил-таки он и поспешил обратно к леднику.
 – Тиун-то твой, Светозар Алексеевич, несмотря на старость, службу свою исправно несёт, – неожиданно похвалил холопа Усов.
 – Это правда. Устин своё дело туго знает, – вздохнул  боярин Скобелев и направился в сторону стоявшего поодаль невысокого сруба с маленькими, зарешечёнными окошечками.
 Бояре, молча, последовали за ним. И в этот момент на большом боярском подворье душераздирающе и протяжно заголосили плакальщицы. Боярин Скобелев невольно вжал голову в плечи и ускорил шаг.

                Глава 5

 – Ох, страшно-то как мне, мамушка, – Теодорка  подошёл к матери и приобнял её со спины. – Что же они так сильно плачут? У меня прямо внутри всё дрожит…
 – Да-а, прямо мураши по спине побежали, – поддержала  его карлица Авдотья и покрепче прижалась к своему рыжеволосому мужу-силачу Василию.
 – Оплакивают бабы загубленную душу. Красива была девка-то, Теодорка? – продолжая поедать  куски пирога, спросил тот.
 – Да я её толком и не видел. Мужики те сказали, мол, вот тут боярышня убитая лежит, и надо, мол, бежать к любому боярскому холопу, чтобы тот известил боярина, – присел за стол, загрустивший от доносившегося с улицы многоголосого плача мальчишка.
 – А сами-то они, что не пошли докладывать своему боярину? – зло  спросил Василий.
 – Ясно дело – испугались, – озабоченно  произнёс старик Никифор и прикрикнул на присутствующих: – Чего  расселись? Вещи свои собирайте скорее. Ратмир вот-вот вернётся, а вы всё ещё не собравшись… А про боярина этого я уже говорил вам. Много наслышан о жестокости его к холопам своим. Только Великий государь над ним судья, и потому боярин может творить у себя на дворе любое беззаконие.
 – И ничего ему за это не будет? – расстроено  спросила Елена, запихивая в большой деревянный сундук  разноцветные  скоморошьи  наряды.
 – Ничего, милая, ничего, – вздохнул  старик Никифор, складывая в котомку остатки еды со стола. – Всё  надо собрать со стола. Кто его знает, как там дальше сложится.  Еда нам всегда пригодится.
 – Скажу сейчас богопротивные слова, но, может, за жестокость эту господь-то и наказал его через дочь? – звонкий, почти детский голос Авдотьи прозвучал из угла комнаты, где она, пыхтя, тоже укладывала костюмы в баул из мешковины. Старик Никифор не успел ничего ответить, потому что дверь в этот момент распахнулась, и на пороге показался встревоженный Ратмир.
   – Сами уже вон слышите, что начали оплакивать боярскую дочь, – сказал  он, схватил со стола глиняный горшок с квасом и сделал несколько глотков. Тыльной стороной ладони оттёр губы и озабоченно добавил: – Местные  говорят, что убийцу ещё не нашли и что у боярина есть своя темница, где он, по полному боярскому праву, может дознание проводить. И что есть у него мастер по пыткам.  Он же – заплечных  дел мастер по имени Гаврила.
    – Так что же нам делать, Ратмир? – с  мольбой в голосе спросила Елена.  – Ох, чует моё сердце, что не миновать нам боярского гнева…
 – Погоди, не каркай, Олёнушка, – оборвал  её старик Никифор. – Боярин  хоть и жестокий, но не глупый, хотя при таком горе…
  – Тихо! – неожиданно  прикрикнул Ратмир и обернулся к входной двери. Все разом замолчали, и вдруг сквозь женский плач послышались чьи-то шаги, гулко отдававшиеся по деревянному настилу. Шаги приближались к их двери.
  – Господи, помилуй нас! – прошептала  Елена.
 Все с ужасом уставились на входную дверь. Вот шаги стихли и дверь распахнулась. Первым на порог шагнул тиун Устин:
 – Мир вам, люди добрые.
 – И тебе, мил человек, мира доброго, – выступил  вперёд с поклоном старик Никифор. – Дело у тебя какое к нам?
 – Да, но только не моё это дело, а боярина нашего Светозара Лексеевича. Уверен, что и до вас уже молва дошла о горе нашем. Бабы вон воют на всю округу, – старик  внимательным взором обвёл присутствующих и остановил взгляд на мальчике.
 – Да, уже наслышаны мы тоже. И передай от нас боярину низкий поклон и наши слова утешения в горе его, – поклонился  ему старик Никифор.
 – Передам обязательно. Только вот у меня какое дело. Малец ваш нашёл мёртвой нашу Богданушку в поле и мне первому принёс эту скорбную весть…
 – Это неправда! – воскликнула  Елена и поспешила прикрыть собой сына. – Это мужики ваши нашли её первой, а моего неразумного сына послали к тебе с тяжёлым известием. Сами побоялись признаться, а мальчишка должен отвечать за них!
 – Так ли это, вьюноша? Что это ты там за мамкиной юбкой прячешься? – обратился  к Теодорке скрипучим голосом тиун Устин.
 – Да, – в  ужасе тихо отозвался мальчишка.
 – Что ты там бормочешь?! Громче отвечай.
 – Да, правду мамушка сказала. Это три мужика каких-то там, в поле, меня окликнули и попросили добежать до двора и сказать, что боярышню убили… – несмело  показался из-за спины матери Теодор.
  – Тут такое дело, скоморохи, – обратился  ко всем присутствующим тиун Устин. – Боярин  наш, Светозар Лексеевич, решил сам проводить дознание, и он прислал меня за вашим мальчиком…
 – Не пущу! – отчаянно закричала Елена, прикрывая собой сына. – Нет  такого права, чтобы ребёнка пытать!
 – Замолчи, баба! – прикрикнул  на неё тиун Устин. – С чего это ты вдруг про пытки заговорила?! Щенок твой, если невиновен, так просто и расскажет боярину, как всё было.
 – Лучше меня пытайте, а его не трожьте, – сверкая  чёрными глазами, не унималась Елена. Сзади к ней подошёл Ратмир и положил ей руку на плечо:
 – Послушай, Елена, может пусть Теодорка и вправду расскажет боярину, как было дело.
 – Зачем ты так, Ратмир?! – Елена  в гневе скинула его руку со своего плеча. – Сами  же с Никифором говорили только что, что боярин этот жесток и что у него даже палач есть!  Вот народи себе детей, Ратмир и распоряжайся ими как тебе вздумается, а я своего сына на погибель не пущу! Хоть режьте меня живьём!
  – Дура баба, – тихо  проскрипел тиун Устин и обратился к старику Никифору. – Я  вижу, старик, ты тут самый старший. Так поясни бабе неразумной, что, если она не подчинится, то вы все получите плетей или ещё чего хуже. Лучше не сердить боярина. Он сейчас в большой печали и в большом гневе. Выслушает боярин твоего сына и отпустит с миром, если он ни в чём не виноват. Хоть и тяжёлого характера наш боярин, но не зверь он и меру знает, – сказал  тиун и невольно отвёл взгляд в сторону. В это время в распахнутую дверь заглянул здоровый косматый мужик с чёрной бородой и в чёрной сатиновой рубахе, подпоясанной тёмно-синим поясом:
 – Ну, что ты там, Устин? Боярин велел поторопить тебя. Где мальчишка?
 – Да тут они все, Гаврила. Иди, мы сейчас тебя догоним, – махнул  ему рукой тиун Устин, и косматый мужик, кивнув, исчез из дверного проёма.
   – Так как, скоморохи? – опять  тихо проскрипел тиун Устин. – Даю  вам совет – лучше  с нашим боярином по-доброму…
 – Ой, что же делать нам?! – заголосила  Елена. – Он  же дитё ещё совсем. Чёрт его дёрнул пойти в поле сегодняшним утром.
 – Не поминай рогатого, баба, в добром доме, – недовольно  сдвинул брови тиун Устин.
Неожиданно Ратмир подошёл к нему и низко поклонился в пояс:
 – Разреши мне пойти вместе с мальчиком к боярину. Я мешать ничем не стану, пусть себе боярин его спрашивает. Только мальцу спокойней будет, если с ним кто-то из нас будет поблизости.
 – Нет, я, я с ним пойду! – воскликнула заплаканная Елена. Она чувствовала, как дрожал всем телом прижавшийся к её спине Теодорка.
Тиун Устин опять внимательным взглядом окинул присутствующих и махнул рукой в сторону Елены:
 – Баба останется здесь, а ты, скоморох, пожалуй, пойдём с нами. Веди мальца за мной. И пусть он ничего не боится, только правда нужна от него боярину.
 – Ох! – только  и воскликнула  Елена и кинулась к Ратмиру. – Ратмирушка, присмотри за сыном моим, пожалуйста. Только тебе и доверяю я. Не дай его в обиду. Век тебя благодарить буду.
 – Всё будет хорошо, – погладил  её по спине Ратмир и, натянув на голову суконную расшитую шапку, протянул руку дрожащему от страха мальчику. – Пойдём, Теодорка. Не бойся, я буду рядом с тобой.
Тот посмотрел на мать, потом опять на Ратмира. Губы его дрогнули, но он пересилил себя и схватил Ратмира за руку:
 – Пойдём, дяденька Ратмир, мне с тобой ничего не страшно.
 – Не бойся, Теодорка, – подбодрила  его карлица Авдотья.
 – Вернешся, потом всё расскажешь нам, – кивнул  ему силач Василий.
 – И не забудь, Теодорка, боярину сто поклонов отбить большим обычаем, – напутствовал  его уже у дверей старик Никифор. – На, и шапку-то, шапку-то тоже надень на голову.
 – Это как – большим  обычаем? – повернул голову в его сторону мальчишка, послушно натягивая на голову потрёпанную от времени чёрную бархатную шапочку.
 – Идём, я тебе там покажу, – подтолкнул  его в спину Ратмир.

                Глава 6

        Стояла жаркая, солнечная, безветренная погода. На подворье было всё также безлюдно. Кое-где в окнах срубов мелькали редкие тени, да плач голосящих женщин эхом отдавался над блестящей гладью реки.

Тиун Устин шёл впереди, подволакивая правую ногу. Он что-то шептал себе под нос и, периодически поглядывая в небо, крестился. За ним, приобняв Теодора за плечи, шёл Ратмир. Он что-то негромко говорил мальчишке, и тот, не сводя с него испуганных глаз, тихо повторял за ним какие-то фразы. Следом за ними шли два рослых боярских ратника в красных суконных кафтанах и красных же шапках с саблями наперевес. На ногах у них были тёмно-серые порты, поверх которых красовались зелёные сапоги с заострёнными носами.

Неожиданно Ратмир с Теодором услышали ещё один женский плач. Только шёл он не от ледника, где на коленях, уткнувшись в землю, голосили наёмные плакальщицы, а от большого сруба - терема, где третьим этажом располагалась большая светлица. Большие окна светлицы были завешаны кисейными шторами, и рядом с одной из них Ратмир разглядел женский силуэт, в отчаянии протягивавший руки в направлении ледника. Женщина стенала и причитала так, как может причитать только мать, потерявшая своё дитя. От этого душераздирающего зрелища у всех проходивших мимо буквально мороз шёл по коже.

 – Быстрее, быстрее, – стал  подгонять их тиун Устин. – Не  нужно вам на терем смотреть. Узнает об этом боярин – ещё  больше разозлится.
 – А почему нельзя на терем смотреть? – шёпотом  спросил Теодор у Ратмира.
 – Потому что в теремах живут боярские жёны, дочери, сёстры… В общем, вся боярская родня женского пола, – также  шёпотом ответил Ратмир, внимательно оглядываясь по сторонам.
 – А смотреть-то почему нельзя? – опять  повторил мальчишка.
 – Потому что боярышни, как царевны, сидят в теремах, и не всякому разрешается их видеть. Особенно – простым  людям. Но и самим боярышням не дозволяется покидать светлицу без разрешения батюшки и матушки. Поэтому их никого и не было вчера на нашем представлении.
 – Ага, только я видел, что они вчера так же вот за занавесочками стояли и смотрели на нас. Прямо до самого конца и смотрели, – горячо  шёпотом возразил Теодор.
 – Да, и я заметил. Но боярину об этом не нужно говорить. Не дай бог ещё больше разозлится.
– А на что разозлится?
– Как на что? Вот дочь его ослушалась и убежала же как-то за забор без отцовского на то согласия. Теперь мы все страдаем из-за этого. А в первую очередь она же сама и погибла от рук убийцы...

 – Ждите здесь, у двери, – взмахом  руки остановил их старик Устин и сам шагнул за порог небольшого сруба, стоявшего на отшибе подворья. Буквально через несколько мгновений его голова появилась в проёме входной двери, и он призывно махнул рукой:
 – Идите сюда, скоморохи. Боярин с товарищами ожидает вас.
Они зашли в небольшие сени, и тут Ратмир приостановился:
 – Смотри на меня, Теодор. Вот такой поклон ты сейчас начнёшь делать боярину и его гостям. Кланяться будешь вместе со мной до тех пор, пока боярин сам нас не остановит. Повторяй за мной…
Ратмир встал напротив Теодора. Сначала левой рукой он снял с головы шапку. Затем правой рукой коснулся левого плеча и уже вслед за этим, низко наклонясь, коснулся правой рукой пола. Теодор быстро повторил.
 – Вот это и есть поклон большим обычаем, – произнёс   Ратмир, надевая опять шапку на голову.

 – Что там, Устин?! Где этот щенок?! – раздался из комнаты раздосадованный рык боярина Скобелева.
 – Вот он, батюшка. Вот этот мальчишка, – тиун  Устин цепко схватил Теодора за локоть и втащил его в большую, слабо освещённую комнату, с высоко расположенными, конусообразными зарешечёнными маленькими окошечками. Ратмир поспешил за ними и, ткнув Теодора в бок, начал истово класть поклоны большим обычаем. Тот спохватился и также начал усердно кланяться кому-то, кто сидел в тёмном углу за большим деревянным столом.
 – А этот ещё здесь почему?! – возмущенно  прорычал Светозар Алексеевич. – Я этого скомороха к себе ещё не звал.
 – А ведь точно это тот скоморох, что вчера так искусно колесо крутил, огнём жонглировал, да на лютне песни исполнял, – подтвердил  боярин Пешков Антон Спиридонович. – А мальчишка этот с ним же и рыжим силачом фигуры акробатические представлял…
Боярин Усов Семён Иванович внимательно посмотрел на Ратмира и промолчал.
Ратмир упал на колени перед боярами:
 – Любезные бояре! Позвольте мне остаться здесь с мальцом, чтобы не так страшно ему было здесь одному. Заставьте Бога молить. Проявите милость вашу. Он же дитё ещё совсем. Я и мешать-то не буду. Здесь вот в стороночке постою, вы меня и не увидите. А он просто знать будет, что я неподалёку, и не будет сильно переживать. И, значит, сможет спокойно и хорошо всё вспомнить и рассказать вам всё, что вы пожелаете.
 – Да пусть остаётся, – лениво  кивнул боярин Усов. – При  нём мальчишка разговорчивее будет.
 – Ну, оставайся коли так, – неожиданно  согласился боярин Скобелев. - И скажи мальчишке, чтобы перестал поклоны бить. А то сейчас башку себе от усердия расшибёт.
И действительно, стоявший у порога раскрасневшийся от напряжения Теодор продолжал бить поклон за поклоном.
 – Стой, Теодор, остановись, – схватил  его за руку Ратмир и подвёл ближе к тяжёлому деревянному столу, за которым расположились бояре.
 – Всё рассказывай, как было. Ничего не скрывай, – Ратмир  дал ему своё последнее напутствие и отошел в тень.

Теодор, вытянув руки по швам, дрожал от волнения и смотрел на людей, сидевших за столом, переводя влажный взгляд поочерёдно с одного боярина на другого.
 – Рассказывай, щенок, – рявкнул  на него боярин Светозар Алексеевич.
 – Не так грозно, Светозар Алексеевич, – негромко  в бороду произнёс боярин Усов. – Мальчонка и так вон от страха уже обмочился. Если так грозить, то он и вовсе заикаться начнёт, и ничего мы от него не узнаем.
 – Ничего… я у любого дознаюсь, – нехотя  возразил ему боярин Скобелев, но голос свой понизил и вновь обратился Теодору: – Как… как ты нашёл сегодня… мою дочь?
Теодор как зачарованный отбил ещё один поклон, нечаянно дотронувшись рукой лужи у своих ног, и рвущимся от волнения голосом стал рассказывать:
 – Я сегодня утречком задал корму нашим лошадкам и пошёл за забор в поле. Хотел гнёзд перепелиных поискать. Очень люблю я птичьи яйца собирать. У меня уже их много и каких только нет…
 – Далее сказывай, – прервал  его боярин Скобелев.
 – Так вот, я пошёл к пшеничному полю… А там меня мужики позвали.
 – Сколько их было?
 – Три, три мужика было, боярин, – сминая от волнения в руках шапку, стоял перед ними Теодорка.
 – И что они сказали тебе?
 – Сказали, что вот тут в пшенице боярышня лежит мёртвая и что нужно мне бежать на двор и сказать любому боярскому холопу о своей находке.
 –  А сами они, почему не захотели сообщить эту весть?
 – А сами они трусили сильно и просили не говорить, что это они попросили…
 – Похоже, не врёт малец-то, – наклонив   голову к столу, тихо произнёс боярин Усов.
 – А узнать ты этих мужиков сможешь? – спросил  боярин Скобелев, не спуская с Теодора тёмного мрачного взгляда.
 – Конечно, смогу, боярин. Я же их, как вас сейчас, видел, – воскликнул  Теодор.
 – Обещали ли они тебе плату какую за этот донос? Ну, чего глаза-то опускаешь? Прямо мне смотри и отвечай, как подобает юноше, – негромко  произнёс боярин Усов.
Теодорка быстро-быстро заморгал глазами, рот у него скривился и, неопределённо пожав плечами, он уставился в глаза боярину Усову и с трудом выдавил из себя:
 – Да – обещали. Пять копеечек пообещали.
 – Ишь ты, не пожадничали, – покачал  головой боярин Усов Семён Иванович. – Богато  живут твои холопы, Светозар Алексеевич. Пуд ржи, однако, можно купить.
 – Вот мы про то сейчас всё и узнаем.  Эй, Устин, иди на двор и зови всех мужиков. Всех до единого! – вызверился боярин Скобелев.
 – Бегу, уже бегу, батюшка! – неожиданно  из тени в углу комнаты появился Устин и, торопливо поклонившись боярам в пояс, исчез за дверью.

 – Иди-ка и ты сюда, скоморох, – неожиданно  боярин Скобелев обратился к стоявшему поодаль Ратмиру и махнул рукой Теодорке: – Ты, малец, брысь в угол и сиди тихо, пока не понадобишься.
Теодорка растерянно заморгал глазами, но подошедший к нему Ратмир приобнял его за плечи и слегка подтолкнул в спину: – Всё хорошо, Теодор. Успокойся и иди, посиди вон в том углу. Потом, когда всё кончится – пойдём  к нашим.  С боярского позволения, – громко  добавил он, кинув быстрый взгляд на сидевших за большим столом бояр.
 – Всё только начинается, – вздохнул  боярин Пешков. – Скажи-ка мне, скоморох. Вот годами-то ты уже мужик, а борода твоя где? Иль ты нехристь какой? Иль басурманин?
Ратмир проводил взглядом исчезнувшего в тёмном углу Теодора и покачал головой:
 – Доля скоморошья такая. В нашем деле бабам возможности играть мало, а потому приходится нашему брату за них отдуваться – в  танце или в былине какой за бабу играть. Очень народу нравится, когда мужик дуру-бабу забавно изображает. А с бородой да усами это невозможно.
 – Кинжалом каким морду-то свою шкребёшь? Ишь, какая гладкая, – произнёс  неодобрительно боярин Пешков и спохватился: – Ох , не о том я… Прости, Господи, душу мою грешную. Нечего тут нам зубы заговаривать! Отвечай, вчера вечером и в ночь, где был?
 – Так вечером на именинах боярина Светозара Алексеевича мы потешки представляли. И ваша светлость, и гости ваши, и холопы – все  нас видели. Мы все на круг и выходим представлять, народ потешать. Все мы на глазах честного люда и были, пока представление продолжалось.
 – Ну, это ещё мы проверим, – хмыкнул  в бороду боярин Пешков.
 – Видел ли ты когда-нибудь дочь мою? – неожиданно  спросил Светозар Алексеевич, устремив на скомороха пристальный взгляд.
 – Никак нет, боярин. Не приходилось. Все знают, что боярские бабы да девки в  светлицах сидят, и дни свои в молитвах проводят, да рукоделием занимаются, – чинно  склонил голову Ратмир.
 – Чьих ты будешь, скоморох? Родом откуда? – спросил  Пешков.
 – Не знаю, боярин. Я ведь с малолетства в скоморохах. Ни отца, ни матери ни разу в глаза не видывал. Горько мне – сиротинушке,– жалобно  произнёс Ратмир и потёр глаза рукавом кафтана.
 – Ну-ка, прекращай нам тут комедию ломать. Вашу лживую породу скоморошью за километр  чую, – стукнул  кулаком по столу боярин Скобелев. – Я бы вас на свой двор и близко не подпустил, если бы не боярин Саврасов Лука Дементьич. Развлеки, говорит, своих гостей. Говорил, что больно ловкие вы на фокусы всякие да на упражнения разные.
 – Так оно же так и было, Светозар Алексеевич, – зевнув  в широкую ладонь, произнёс боярин Усов. – Выступали  они хорошо. С огнями, с факелами, с песнями…
 – Не нравишься ты мне, паря. Смотришь в глаза прямо, говоришь смело. Нет в тебе ничего холопского, – покачал  головой боярин Пешков. – Важного  разговора избегаешь. Последний раз спрашиваю: где ночью ты был, после того как представлять закончили? Говори, иначе получишь прямо сейчас плетей боярских. Так ведь, Светозар Алексеевич?
Тот согласно кивнул:
 – Гаврила уже давно заскучал в своём подвале.
Ратмир рухнул на колени и заголосил:
 – Ой, простите, люди добрые! Грешен я… Не должен был пользоваться боярской добротой, но лукавый меня окрутил и не сумел я удержаться…
Боярин Усов, поставив локти на стол, прикрыл лицо руками и из-под пальцев продолжал смотреть на происходящее. В прищуренных глазах его прыгали то ли огоньки от факелов, освещавших комнату, то ли бесенята.

 – Замолчь, сучий потрох! Рассказывай, где был! – рявкнул  боярин Скобелев и, встав из-за стола, направился к Ратмиру.
 – Ой, прости меня, боярин! Не погуби душу грешную! Я же мужик, боярин и очень баб люблю…
 – Ну…  – грозно  возвысился над ним боярин Скобелев.
 – С бабой я был, боярин, – продолжал  уже тихо Ратмир, стоя на коленях и прикрывая голову скрещёнными руками. – Холопка  твоя. Прости, что без твоего ведома... Только и бабы ко мне уж очень благоволят. Прямо иногда и не знаю,  какую предпочесть.
 – Ах, ты – недоносок! – боярин  Скобелев ударил ногой стоявшего на коленях Ратмира в бок и сам еле удержался на ногах. – Как ты посмел на моё добро позариться, смерд?!
 – Прости, боярин! Это я по дурости своей, по недомыслию, – завалился  навзничь Ратмир, продолжая из-под скрещённых рук внимательно следить за действиями боярина Скобелева.
 – Пусть имя назовёт холопки, Светозар Алексеевич, – гневно  подсказал боярин Пешков. – И  ей самой потом тоже плетей всыпать, чтобы не смела чужаков привечать! У тебя на подворье  своих кобелей хватает!
 – И то дело! – подал  голос боярин Усов. Он убрал руки с лица и, сложив их на животе, продолжил наблюдать за происходящим. – Баба-то нам и скажет, был этот скоморох с ней всю ночь, или бегал куда на часок-другой. Только плетьми бабу сечь не нужно, Антон Спиридонович.
 – Это ещё почему такое? – удивился  боярин Пешков. – Она  же холопка!
 – Молодые холопки очень даже красивые могут быть. Такая и самому может сгодиться. Так зачем же её лицо безобразить? А то и продать можно, – неторопливо  пояснил боярин Усов, равнодушно глядя на лежащего на полу Ратмира, продолжающего прикрывать голову руками.
 – Так и быть, сейчас посмотрим, что это за фря, что решилась на моём дворе чужака облагодетельствовать, – тяжело  вздохнул боярин Скобелев и погрозил Ратмиру тяжёлым посохом. – Сказывай  имя той бабы, смерд, а то быть тебе сейчас на дыбе!
 – Лукерьей бабу кличут, боярин. Только не обижай её за доброту и ласку ко мне… Ты обещал, боярин, – приподнял  голову Ратмир.
 – Боярское слово – крепкое  слово! – твёрдо  произнёс боярин Усов, глядя прямо в глаза Ратмиру. Тот кивнул и опять поднялся на колени.
– Которая из них? На  подворье две бабы с таким именем. Жёнка кузнеца Прохора, да дочка тиуна моего Устина, – нахмурил  брови боярин Светозар Алексеевич.
 – Я и не спрашивал у неё, чьих она, – пожал  плечами Ратмир. – Только вчера на потешках девка танцевала браво, да глазами сверкала – прямо  слепила. Там мы с ней и сговорились. Дело-то молодое…Годков семнадцать ей…
В тёмном углу кто-то негромко охнул.
 – Что, Устин, охаешь там?! – крикнул в тёмный угол боярин Светозар Алексеевич. – Опять твоя шалава мужикам в штаны заглядывает…
 – Ох, батюшка! И ума не приложу, что с ней делать-то! – из  тени шагнул старик Устин и упал перед хозяином на колени. – И  крапивой её по одному месту стегал, и розгами… Почитай каждодневно учу уму-разуму. А только никак не могу сладить с ней…Стыдобушка моя… Не вели казнить, боярин, дуру окаянную!
 – В монастырь отошлю распутницу. Не посмотрю на твои заслуги, Устин! Ни стыда, ни совести у твоей дочери! – стукнул посохом об пол вконец разгневанный Светозар Алексеевич. – Тащи сюда её за космы!
Раздосадованный Устин вскочил с колен и исчез за дверью.
– А тебя, гуляка, – обратился  боярин Скобелев к Ратмиру, стоявшему перед ним на коленях, – тоже нужно высечь, чтобы место своё знал и по чину утехам предавался.
 – Не губи, боярин! Головой своей клянусь, что ни на одну бабу на твоём подворье и глазом не гляну. Даже, если она сама вокруг меня хвостом вертеть начнёт, – умоляюще  сложил ладони Ратмир.

Через короткое время в сенях послышались шаги, и на пороге в полумраке показался Устин, тащивший за руку испуганную упиравшуюся девушку лет семнадцати. Войдя в комнату и увидев присутствующих, она тут же прикрыла лицо рукавом рубахи  и начала тихонько подвывать.
– Замолчи, дура! – рявкнул  на неё боярин Пешков. – Говори  быстро, был этот кобель у тебя сегодня ночью или нет?
Девушка, не отрывая руки от лица, закивала.
 – У-у-у, шалава! – с  презрением  посмотрел на неё боярин Пешков. – Подстилка ты подзаборная. Разве же какой добрый человек захочет жениться на такой… Да уж, Устин, слышал я, что девка твоя слаба на передок, но не думал, что и скоморохами она не побрезгует. Тьфу, мерзость!
Бледный, взмокший от душевного волнения Устин, обречённо закивал:
 – Да, батюшка, Антон Спиридонович, слова твои верные. Стыдоба-то какая мне на старости лет…
 – А скажи-ка нам, Лукерья, ходил ли куда от тебя ночью этот скоморох? – неожиданно любезным голосом спросил боярин Усов.
Подвывающая девица отрицательно замотала головой.
 – Словами говори! Нечего тут башкой своей трясти. Да руку убери от лица своего бесстыжего. Нечего теперь тут из себя неприступную крепость изображать, – опять  стукнул кулаком по столу боярин Пешков. – Точно  ли он от тебя никуда не уходил?
 – Точно, боярин, точно, – сквозь  слёзы проговорила Лукерья. – Ратмир  мне всю ночь покоя не давал. Уж больно горяч да ловок он…
 – Тьфу, дура! – сплюнул  в сердцах боярин Скобелев. – Тебя  не об этом спрашивают… Всё, пошла вон отсюда, бесовское отродье! Всыплешь ей плетей сегодня сам, Устин, чтобы месяц сидеть не смогла!

Как только захлопнулась дверь за Лукерьей, так из-за стола поднялся боярин Усов и подошёл к стоявшему на коленях Ратмиру.
  – Повезло тебе, скоморох, что баба врать не стала. А то ведь могла и не признаться в греховном. И висеть бы тогда сейчас тебе на дыбе за лжесвидетельство…
 – Ладно, отпустим его с мальчишкой пока, – хмуро  произнёс боярин Скобелев. – Идите  к своим, скоморохи, но передайте, что никто не уйдёт со двора, пока я не найду убийцу. Кормить, поить вас будут. И за лошадьми вашими присмотрят. Но за ворота даже шагу не сметь сделать.
– Благодарствуйте, бояре, – поклонился  им в пояс Ратмир и призывно махнул рукой Теодорке. – Век не забудем вашей доброты. А мы обождём, сколько скажете, – и, подталкивая в спину подбежавшего к нему мальчишку, шагнул вместе с ним за дверь.

Боярин Скобелев тяжело опустился на лавку и покачал головой:
 – Тошно мне, ох, тошно мне, бояре. Там на леднике девочка моя безвинная мёртвая лежит. А мы здесь басни скомороха про гульбища слушаем. Придушил бы его собственными руками…
 – Его-то за что? – удивился  боярин Усов. – Пока  вроде бы всё складно рассказывает.
 – Да хоть за то, что он – смерд  и кот блудливый – жив. А Богданушка моя уже никогда не встретит меня у дверей своей светлицы и не засмеётся своим звонким, девичьим смехом! – стукнул  кулаком по столу боярин Скобелев.
 – Горе твоё, Светозар Алексеевич, мы все с тобой разделяем и готовы помочь всем, что тебе надобно будет…

В это время скрипнула входная дверь, и в полумраке нарисовалась высокая фигура одного из слуг-ратников. Фигура склонилась к тиуну Устину и, что-то прошептав ему на ухо, исчезла за дверью. Устин тут же кинулся к боярам и взволнованно замахал рукой в сторону двери:
 – Там, там дьяк Лаврентий воротился… Тебя батюшка, Светозар Лексеевич, требует…
 – Это же кто ему успел так быстро сообщить? – задумчиво  почесал переносицу боярин Усов. – Ты  ведь, Светозар Алексеевич, ещё никого не послал за ним?
 – Думал только сейчас отправить к нему гонца в Александрову слободу, – растерянно  пожал плечами боярин Скобелев.
 – А я сразу предупредил тебя, Светозар Алексеевич, что в нынешние времена лучше всё делать по Судебнику, – назидательно произнёс боярин Пешков. – Не  миновать теперь нам гнева Великого государя. Как пить дать – донесёт  ему дьяк Лаврентий, что допрос учинили не по Судебнику, без него. Сами же знаете, что Лаврентий с прошлого лета в кумовьях у самого Саввы Печёрского.
 – Кто же ныне не знает наиглавнейшего опричника Савву Печёрского… – пробормотал  с досадой боярин Усов. – Вот  как надо службу свою нести, чтобы при дворе Великого князя все теперь этому Савве Печёрскому в ноги кланяются!
 – Твоя правда, Семён Иванович. Тяжёлые времена наступили для нас – бояр, – кивнул   боярин Пешков. – Нет  у Великого государя прошлого расположения к нам. Доверяет он теперь только своим опричникам, а нас, подчас, и за людей считать не хочет. Вон, разрешение приехать к тебе на именины, Светозар Алексеевич, у него еле выпросили. Не хотел отпускать. При дворе, сказал, мы нужнее. А там при дворе-то теперь опричники всем заправляют. Боярам иногда и места на лавке нет – везде  люди Саввушки Печёрского понасажены.
 – Пойду, встречу дьяка, – мрачный  боярин Скобелев шагнул к входной двери. – А  вы – рты  свои на замок! Не должен он такие речи услыхать. Иначе не миновать нам всем ещё большей беды.

Боярин Светозар Алексеевич шагнул за порог и невольно прищурился от яркого летнего солнца. Навстречу ему в сопровождении четверых своих ратников торопливо семенил высокий худой, как жердь, дьяк Разбойного приказа Лаврентий. Скудная бородёнка развевалась на ходу, и длинные сальные серые волосы свисали сосульками вдоль длинной жилистой шеи из-под богато украшенной меховой шапки.
– Услышал я про несчастье в доме твоём, Светозар Алексеевич, и тотчас же вернулся, – неожиданно  высоким голосом заговорил дьяк. – Горе  горькое – пережить  дитя своё. А ведь предупреждал я тебя и приятелей твоих, Светозар Алексеевич, что не к лицу добрым людям на своём дворе гульбища устраивать, да нечистого развлекать. Православным ни к чему про языческие да иноземные бесовские забавы знать. Так нет же, не послушал ты меня, боярин…
 – Не терзай ты мне сейчас сердце и душу, дьяк Лаврентий! Сам себя казню я сейчас, что дочь не уберёг, – рвущимся  от боли голосом произнёс боярин Скобелев. – Вот  собирался сейчас за тобой гонца послать. Дознание буду проводить…
– Да и я поэтому и возвернулся. Ну, думаю, не дай бог, Светозар Алексеевич, задумает в сердцах без меня дознание учинить. Как же мне потом Великому государю докладывать-то об этом?! А и не доложить нельзя, если дознание не по правилам…
        – Потому и вывел всех своих холопов на двор, чтобы при тебе начать дознание, – глухо  в бороду произнёс боярин Скобелев. – Мальчишка, что первый принёс тяжёлую весть, должон сейчас узнать мужиков, что ему эту весть велели сюда на двор передать
        – А ты, я смотрю, всё-таки время зря не терял, – покачал  головой дьяк Лаврентий. – Ещё  раз предупреждаю тебя, Светозар Алексеевич – не  балуй с огнём. Сильно вы, бояре, досадили Великому государю. Так ведь и до ссылки рукой подать.
– Все под Богом ходим, – пробормотал  боярин Скобелев и окликнул стоявшего поодаль в полупоклоне тиуна Устина. – Иди, Устин, зови сюда гостей моих – боярина  Пешкова и боярина Усова. Скажи, что дьяк Лаврентий и я поджидаем их для проведения дознания.
 – И бояре у тебя загостились, Светозар Алексеевич, – хмыкнул  дьяк Лаврентий. – А  Великий государь их, наверное, при своём дворе на службу ожидает, а?
 – Не сердись, дьяк Лаврентий. Отпросились они у него на два денёчка. Сегодня же и отбудут на службу. Видя горе моё, взялись они помочь в дознании…
В этот момент в их сторону со стороны темницы неторопливо и вальяжно направились боярин Пешков и боярин Усов. Дьяк с усмешкой глянул на них и тут же нахмурился:
 – Рассказывайте, что тут у вас произошло?

     Дьяк внимательно выслушал бояр, тиуна Устина. Побывал он и на леднике, где, молча, осмотрел окоченевшее тело погибшей девушки.
 – Что думаешь теперь делать? – спросил  он у боярина Светозара Алексеевича.
 – Первым делом прикажу повесить холопа Артёмку, что ворота охранять должен был. С его упущения Богданушка с подворья вышла без моего на то разрешения,  – жёстко  произнёс боярин Скобелев.
 – Ну, вешай, раз так решил, – важно  кивнул головой дьяк. – Да  и выгони во двор своих холопов на это посмотреть, чтобы всем им впредь наука была к послушанию и усердию. А этим бабам запрети выть пока дознание буду проводить, а то уже голова разболелась от их воя, – махнул рукой в сторону плакальщиц.

Через несколько мгновений на подворье наступила тишина. Посередине двора, ближе к воротам, уже был установлен навес с белым полотняным верхом, под которым поставили деревянные лавки, застеленные кусками мягких материй, и деревянный же стол с запотевшим жбаном холодного кваса и деревянными расписными ковшами.
Дьяк и бояре расположились на лавках. Вокруг навеса встали четыре ратника с саблями наперевес. Несколько других, так же одетых молодых мужчин быстро зашныряли по избам и постройкам, находившимся на дворе, и принялись, молча, взашей выталкивать оттуда всех, кто попадался под руку. Всё это происходило в странной тишине, даже малые дети испуганно смотрели на происходящее и молчали.
– Больше никого нет, – доложил  один из ратников тиуну Устину. – Остались только потешники в своей избе. 
Тот поклонился боярам и передал им его слова.
 – Так скоморохи ещё здесь?! – гневно обернулся к боярину Скобелеву дьяк Лаврентий. – Не  их ли поганых рук это дело?! Вот повесишь сейчас холопа своего, и сразу за них возьмёмся. Ох, зря ты вчера не послушался меня, боярин! Я же тебе говорил, что все эти бесовские забавы только беды и несут, – и  обратился к тиуну Устину: – Давай скоморохов тоже сюда. Сейчас и до них очередь дойдёт. Чует моё сердце – не обошлось тут без их подлой натуры.
 – Ну, раз дьяк Лаврентий взялся за дело, то нам тут и делать уже больше нечего, – неожиданно  заявил боярин Усов. – Благодарю тебя, Светозар Алексеевич, за то, что пригласил на именины. А мне уже нужно поторопиться делами заняться при Великом государе. Служба требует…
– Ишь ты, про службу вспомнил, – ухмыльнулся  дьяк Лаврентий. – Я  уже давно приметил, что не любишь ты, Семён Иванович, при таких представлениях находиться. Тебе же богопротивных скоморохов интереснее смотреть. Да ещё и сам бы с ними ногами своими бы притоптывал бы, да?
– А почему бы и не приплясывать, если сам царь не брезгует ими, – вполголоса  огрызнулся боярин Усов, вальяжно приподымаясь со скамьи.
– Что ты там себе в бороду бормочешь? – вскинул  голову дьяк Лаврентий. – Думаешь, что я не расслышал, что ты там батюшку-царя упоминаешь?
 – Я говорю, дьяк Лаврентий, что и у нашего батюшки-царя есть свои скоморохи. Каждый раз их рожи в царских палатах вижу…
  – Да уж, есть такой грех за нашим царём, – вздохнул  дьяк Лаврентий. – И  я ему уже выговаривал, и царица-матушка, что не богоугодное это дело. Нет же, на вечерние трапезы каждый раз требует их приводить…
Боярин Усов с усмешкой глянул на озабоченного дьяка, потом перевёл взгляд на боярина Пешкова:
 – Ты, Антон Спиридонович, едешь или остаешься здесь?
 – Пожалуй, останусь, если дьяк Лаврентий не против.
 – Да не против я, не против, – махнул  тот. – Великому  государю доложи, что я попросил боярина Пешкова остаться, чтобы помочь дознание проводить.
   – Тогда с вашего позволения удаляюсь я, – заторопился  боярин Усов и подал знак своим слугам, стоявшим в стороне. Те тут же засуетились, готовясь к отъезду.
   – Проводить нужно, – с  каким-то безразличием в голосе произнёс боярин Скобелев и медленно поднялся со скамьи.
 – А ты иди и проводи, Светозар Алексеевич, – кивнул  дьяк Лаврентий. – И  возвращайся к нам поскорее. А то мне тоже к вечеру нужно быть у Великого государя с докладом. Поспешить нужно с дознанием. Гаврила твой очень даже сейчас может понадобиться.
 – Гаврила уже ждёт в своей каморке, – ответил  боярин Скобелев и направился к распахнутым воротам, куда уже подъехала повозка боярина Усова. Вокруг повозки гарцевали на породистых скакунах его ратники.

В это время несколько ратников боярина Скобелева ворвались в избу, где находились скоморохи, и с криками принялись выгонять их из избы.
– Да что же вы делаете, гады?! – тоненько  запищала карлица Авдотья, отбиваясь коротенькими ручками от тащившего её за шкирку, как котёнка, рослого ратника.
 – Что же это делается, люди добрые?! Ратмир, да скажи ты им, что боярин уже допрашивал вас! – закричала  Елена, отталкивая от сына Теодорки  другого ратника.
 – Ничего не знаем! Велено доставить вас всех на допрос к дьяку. Живо все на двор и молчать! – метались  по комнате боярские слуги, выталкивая растерянных скоморохов из избы.
 – Не нужно, Василий! Хуже будет, – Ратмир  перехватил за руку рыжеволосого силача, собиравшегося ударить чугунной гирей одного из боярских слуг. И крикнул, обращаясь к своим товарищам: – Не сопротивляйтесь. Спокойно выходите во двор. Всё будет хорошо… Сейчас во всём разберутся,  только успокойтесь все!
– Да иду я, иду! – прикрикнул  старик Никифор на ретивого ратника, пытавшегося вытолкать его взашей из избы. – Не видишь что ли - старый я! Не могу так быстро.
       Перепуганный Теодорка держался за мамкину руку и прижимался к Елене в поисках защиты.
– Всё! Все уже выходят! – крикнул  Ратмир чересчур усердным ратникам и оттолкнул одного из них, протянувшего было к нему свои руки. – Тебе  же сказано, что все сами выходят!
 – Ты ещё и перечить мне тут будешь! – замахнулся  на него саблей разозлившийся ратник. Ратмир уклонился от удара, ловко махнул рукой – и  каким-то чудесным образом сабля оказалась у него в руке. Он тут же бросил её под ноги оторопевшему ратнику: – Держи  свою сабельку. В следующий раз смотри, на кого лезешь.
В тот момент, когда боярские слуги выгоняли скоморохов в толпу людей, находившуюся во дворе, несчастный охранник ворот Артемка уже корчился на импровизированной дыбе: на высокие ворота была перекинута толстая канатная верёвка. Один её конец был привязан к кистям  заведённых за спину рук холопа. Второй конец находился по другую сторону забора в руках троих боярских ратников. По команде Гаврилы эти трое то подтягивали верёвку, и тогда несчастный Артемка с нечеловеческими криками взмывал вверх с вывернутыми в суставах руками, то опускали вниз, и тогда он просто шлёпался на землю как мешок с картошкой и тоже кричал от боли.
– Смилуйся, боярин, Христа ради! Не выходила боярышня через ворота! – кричал Артёмка, не сводя умоляющих глаз со своего хозяина. По его опухшему, разбитому лицу и светлой бороде текла кровь, пачкая изодранную светло-зелёную рубаху. – Нет в том  моей вины, боярин! Клянусь всеми святыми – не  выходила она за ворота!
 – А как же она оказалась в поле?! – фальцетом, стараясь его перекричать, с ухмылкой завизжал ему в ответ дьяк Лаврентий. – Врёшь  ты всё, подлая твоя душонка! Без особого усердия ты свою службу исполнял. Давай, Гаврила, вздёрни его ещё разок!
Тот согласно кивнул и трубно рявкнул в сторону ворот:
 – А ну, поддай там!
Через секунду тело Артёмки с жуткими криками опять взмыло ввысь. У Теодорки перехватило дыхание, и с закатившимися глазами он ничком упал на землю. Ратмир с Еленой тут же опустились рядом с ним на колени и начали приводить мальчишку в чувство.               
Через некоторое время прямо на деревянных входных воротах под невольный громкий стон присутствующих задёргалось повешенное за шею крепкое, мускулистое тело тридцатилетнего холопа Артёмки. Из раззявленного рта на посиневшем от удушья лице донеслись последние предсмертные хрипы, и по судорожно сучившим в агонии ногам в серых штанах обильно потекла жёлтая моча.
Бояре и слуги, молча, наблюдали за происходящим. В толпе послышались сдавленные всхлипывания и гул. Скоморохи держались плотной кучкой. Побледневший от гнева Ратмир не сводил взгляда с дьяка Лаврентия, по лицу которого моментами пробегала странная ухмылка.
  – Это в назидание всем холопам и смердам, ослушивающимся исполнять приказания своих господ! – тоненько  взвизгнул он присутствующей толпе. – Если  бы этот холоп верно исполнял бы свои обязанности, то и не случилось бы горе с дочерью боярина Светозара Алексеевича. Эй, там! Гаврила, скажи, чтобы верёвку эту закрепили, и пусть этот бесстыжий обманщик повисит на воротах до вчера. А потом выкиньте его в поле на съедение диким зверям.
Дьяк Лаврентий с удовлетворением посмотрел на боярина Скобелева:
 – Вот видишь, Светозар Алексеевич, так мы с тобой да с Антоном Спиридоновичем быстро до правды доберёмся. И будет твоя дочь отомщена, я тебе обещаю. Эй, там, – крикнул  он стоявшим вокруг толпы боярским ратникам. – Давайте  в круг скоморохов. Сейчас мы быстро всё узнаем. Ведь кроме них здесь никого чужих-то и не было.
 – Господи, помилуй нас! – только и выдохнула Елена, прижав к себе сына.
Под молчаливое согласие толпы скоморохов вытащили в центр круга прямо перед большим столом, за которым восседали бояре и дьяк.
 – Этот мальчишка принёс тебе страшную весть, тиун Устин? – фальцетом  произнёс дьяк Лаврентий, обращаясь к стоявшему у них за спиной управителю Устину.
 – Он самый, – испуганно  склонился к нему седовласый старик Устин. – Только осмелюсь доложить…
 – Что ты ещё хочешь доложить?! – недовольно обернулся к нему дьяк.
 – Да нет, ничего, ничего… – суетливо  пробормотал старик и застыл в поклоне.
 – Ну и стой, тогда себе, молчи. Не лезь, пока самого не спросят, – дьяк  повернулся к скоморохам и, внимательно поочерёдно оглядев их, приказал: – Баб  пока в сторону. А мальчишку – на дыбу.
– Нет!!! – от отчаянного крика Елены вздрогнула вся толпа. Она подбежала прямо к столу и упала на колени перед сидевшими за столом. – Смилуйтесь, люди добрые! Не трогайте мальчишку! Он же уже сказал, что первыми нашли боярышню твои люди, боярин Светозар Алексеевич. Что же ты молчишь?! Ты же уже допрашивал мальчишку!
 – Вот как! – деланно  удивлённо приподнял брови дьяк Лаврентий и повернул голову к боярину Скобелеву. – Правду  ли говорит эта баба, Светозар Алексеевич? Ты всё-таки начал допрашивать людишек без меня? Как мне это понимать?
 – А я его предупреждал, дьяк Лаврентий, что без тебя никак нельзя, – вздохнул  боярин Пешков. – Только  ведь отцовское горе безутешно. Не стал меня слушать Светозар Алексеевич – начал  дознание проводить. Очень уж ему хотелось скорее найти убийцу своего дитятко.
 – В таком случае я уже ничего поделать не могу, – пожал  плечами дьяк Лаврентий. – Не могу я обманывать Великого государя и должен буду ему сегодня же сообщить, что боярин Скобелев нарушил правила главного закона нашего – Судебника.
 – Воля твоя, дьяк Лаврентий, – кивнул головой боярин Пешков и посмотрел прямо в глаза боярина Скобелева. – Только ведь, дьяк Лаврентий, мы могли бы, и понять убитого таким горем отца.
У боярина Скобелева в глазах появилось недоумение.
 – Понять-то можно, – негромко  прозвучал тонкий голосок дьяка Лаврентия. Он задумчиво постучал по деревянному некрашеному столу костяшками пальцев  и посмотрел мимо боярина Пешкова куда-то ему за спину.
 – Так сотвори такую милость, дьяк Лаврентий, – так  же тихо произнёс тот, пытаясь поймать взгляд дьяка. – Назови свои условия.
Дьяк перевёл взгляд на боярина Пешкова и хмыкнул:
 – Нравишся ты мне, Антон Спиридонович. Всё ловишь на лету. А вот только от самого Светозара Алексеевича я ничего не слышу. А то может он всё по-другому думает. А, Светозар Алексеевич?
Массивная фигура боярина Скобелева напряглась, в глазах было полыхнул огонь, но он тут же опустил голову и невнятно пробормотал:
 – Нет, нет, дьяк Лаврентий. Всё правильно сказал боярин Пешков. В горе своём я своеволие проявил. Будь милостив, не доноси Великому государю. Отблагодарю.
 – Ох-хох-хоюшки… благодарность дело, конечно, нужное, но не самое главное. Главное – честно служить Великому государю и отечеству, – притворно озабоченным тоном произнёс дьяк, что-то записывая гусиным пером на листочке. Вздохнул и, пододвинув листок к боярину Скобелеву, добавил: – Вот  ведь не хватает на нашем монашеском подворье в Акинфеевке – ни  животины, ни птицы, ни кормов. Я тут всё записал, чтобы тебе, боярин Светозар Алексеевич, не забыть бы чего. Вот в конце недели и доставь всё туда. Монахи сами разберутся там – что к чему. Или возражения какие будут?
 – Нет, дьяк Лаврентий, никаких возражений. Всё ты правильно говоришь. Святое дело – монахам  посильную помощь оказать, – торопливо  произнёс боярин Пешков и схватил листок. – Я  сам прослежу, чтобы всё было исполнено, как ты сказал.  А то Светозар Алексеевич в горе своём может и упустить чего.
 – Услужлив ты и умён, Антон Спиридонович. При случае похвалю тебя Великому государю. Пусть знает, что и среди бояр у него остались ещё усердные к службе верные люди, – кивнул  головой дьяк Лаврентий и посмотрел на стоявшую до сих пор на коленях перед ними женщину. – А  теперь давайте продолжим. Я так понимаю, что это мать того мальчишки, что принёс тебе недобрую весть. И правда ли, что это не он первым нашёл твою дочь, Светозар Алексеевич?
 – Мальчишка так говорит. А вот, правда или нет – мы  не успели ещё проверить, – глухо  произнёс боярин Скобелев. – Пригнали всех мужиков, что есть здесь у меня на подворье, чтобы он показал, кто из них приказал ему бежать сюда с… с этим известием.
 – Меня сейчас больше интересует не то, кому и что сообщил мальчишка. Меня интересует, кто мог совершить такое злодейство. Хочу посмотреть на мальчишку. Выведите его сюда, – махнул холопам рукой дьяк Лаврентий. Те кинулись к стоявшим особняком в толпе дворовых людей скоморохам.

 – А-а-а, дяденька Ратмир… я боюсь, боюсь! – горячо зашептал Теодорка, вцепившись в руку Ратмира и прижавшись к нему всем телом. – Я  не хочу на дыбу!.. Пожалуйста, миленький дяденька… пойдём со мной… мне с тобой не так страшно. Пожалуйста, дяденька Ратмир!
 – Не бойся, Теодорка. Я пойду с тобой. Не трогайте его! Я сам его сейчас выведу, – прикрикнул  на слуг Ратмир и, приобняв мальчишку за плечи, вышел вместе с ним в круг перед боярским столом.
Стоявшая на коленях Елена протянула, было, руки к сыну, но, поймав взгляд Ратмира, быстро прижала их к груди и выжидательно замерла.
 – Баба, пошла прочь отсюда, – скомандовал  ей дьяк и, оценивающе посмотрев на Теодорку, покачал головой. – Нет, этот ещё совсем юнец. Пошёл вон отсюда, щенок, вместе со своей мамашей!
Не веря своим ушам, Елена с Теодоркой переглянулись и, не скрывая радости, кинулись друг другу в объятия и поспешили скрыться в толпе. Ратмир вздохнул с облегчением, и тоже направился было к стоявшим неподалёку скоморохам.
  – А   ты – стой! – неожиданно он услышал обращённый к нему голос дьяка Разбойного приказа Лаврентия. Ратмир обернулся и увидел, что дьяк смотрит прямо на него и машет ему призывным жестом.
  – Иди-ка сюда, скоморох! – писклявый  голос дьяка не предвещал ничего хорошего. – Я  так понимаю, бояре, что до этого безбородого фигляра вы не успели добраться,  –  с усмешкой произнёс дьяк Лаврентий.
 – Сказали же уже, дьяк Лаврентий, что послали за тобой человека, да боярин Скобелев в горе своём поспешил только начать дознание, – развёл  руками боярин Пешков и покачал головой.
 – Ну, ладно, ладно, не сомневаюсь я, что так и было, – опять    ухмыльнулся дьяк Лаврентий и с довольным выражением лица махнул рукой в сторону Ратмира. – Вот  с кого нужно было начинать, бояре. Вы только посмотрите на этого скомороха. Один вид его заставляет думать о его неблагонадёжности. Бесовское отродье – эти  скоморохи. Вместо того, чтобы усердно трудиться на благо отечества и господина своего, сеять хлеб или пасти скотину какую, они мотаются по всей матушке Руси. Праздношатающиеся людишки без роду и племени. Не знающие корней своих. Не гнушающиеся ничем – ни воровством, ни конокрадством, ни прелюбодеянием…Соблазняющие честных людей бесовскими картинками, мерзкими сценками на господ и праведных служителей церкви. Исполняющие богопротивные песенки и танцы. Искушающие ваших детей угодными нечистому речами и образами. Таких надо вешать и жечь огнём сразу – без  всякого дознания и суда. А некоторые очарованные этим бесовским отродьем уважаемые граждане зовут их к себе на двор, чем вводят в искушение себя, близких и холопов своих. И вот он – результат  такого проступка. Вчера все вы скакали тут с этим отродьем в мерзких плясках и слушали его мерзкие песенки, а сегодня плачете горькими слезами о погибшей боярышне и страшитесь праведного дознания, – тонкий  фальцет дьяка неожиданно смолк.

На дворе стало тихо. Ратмир стоял перед боярами и, внимательно слушая дьяка, вёл безмолвный разговор со своими товарищами. Он перекидывался взглядами с рыжим Василием, стариком Никифором, мысленно прикидывал расстояния до забора, до ворот. Пока дьяк говорил, в толпе незаметно растворились и исчезли карлица Авдотья и Елена с сыном.
Ратмир ещё раз вопросительно глянул на старика Никифора, но тот подмигнул ему, и в глазах Ратмира запрыгали чёртики. Лёгкая улыбка тронула уголки его губ.
 – Ну, так что, бояре?! – вновь  тишину пронзил резкий фальцет дьяка Лаврентия. – Я  даже уверен, что этот скоморох и убил боярскую дочь. А, если и не он, то кто-то из его сотоварищей. Поэтому считаю возможным его первым сейчас вздёрнуть на дыбу, и он нам вскорости тут же и признается, что всё это сотворил он сам или же вместе со своими такими же бесноватыми приятелями. Что скажешь, Светозар Алексеевич, а?
Боярин Скобелев глубоко вздохнул и, кинув сумрачный взгляд на Ратмира, согласно кивнул.
 – Вот и замечательно! – радостно  воскликнул дьяк Лаврентий и, хлопнув в ладоши, громким фальцетом приказал:
 – Эй, ребятушки, тащите этого скомороха к воротам. На дыбу его!
Ратмир побледнел и, прищурив глаза, напрягся всем телом. В этот момент неожиданно за воротами послышался топот конских копыт, скрип колёс, и раздался громкий стук.
 – Эй, открывай ворота! Государево слово для боярина Скобелева! – громкий  мужской голос за забором нарушил тягостную тишину, наступившую на боярском дворе.
– Вели открывать скорее, Светозар Алексеевич, – засуетился  дьяк Лаврентий,  дав рукой знак своим слугам пока не трогать скомороха.

Двое рослых мужиков подбежали к воротам и с трудом, рывками стали открывать тяжёлые об итые железом ставни ворот. Начинающее коченеть тело несчастного Артёмки тяжело покачивалось при каждом рывке. Во двор, распугав толпу людей, влетела тройка породистых лошадей, и из повозки торопливо выбрался невысокий, дородный мужчина с румяным лицом и окладистой русой бородой. Он одёрнул полы своего широкого малинового кафтана и обеспокоенно окинул взглядом толпу слуг, белый навес, под которым расположились за деревянным столом дьяк с боярами. Кинув взгляд на стоявшего в центре Ратмира, спросил:
 – Что  это у тебя происходит здесь, Светозар Алексеевич?
 – А-а, сам боярин Лука Дементьевич к нам пожаловал! Вот уж кого не ждали, да чудо случилось! – с  напускной радостью из-за стола поспешил к нему дьяк Лаврентий и тут же изобразил скорбь на своём лице. – Видать, и до тебя дошла горькая весть, Лука Дементьевич?
 – Весть эта уже дошла до всех. И послал меня наш Великий государь-батюшка передать тебе, Светозар Алексеевич, своё соболезнование и пожелание скорейшего розыска убийцы, – мужчина посмотрел на закрывающиеся ворота и, увидев болтающийся на верёвке труп холопа, покачал головой. – А  вы тут, я смотрю, время даром не теряете.
Ратмир по-прежнему стоял в центре и внимательно наблюдал за происходящим. Он встретился глазами с прибывшим и тут же отвёл взгляд в сторону.
 – Распусти всех своих людей по избам, Светозар Алексеевич. Разговор у меня к тебе будет, – отирая рукавом пот со лба, произнёс Лука Дементьевич. – И  даже не спорь со мной, дьяк Лаврентий. Считай, что это указ самого Великого государя.
Лицо дьяка потемнело, но вслух он льстиво забормотал:
 – Как  скажешь, Лука Дементьевич, как скажешь! Не могу перечить Великому государю. Вот прямо сейчас отправлюсь к нему и доложу о наших делах здесь и твоём прибытии.
 – Доложи, доложи, дьяк Лаврентий, – усмехнулся  боярин Лука Дементьевич и посмотрел на сидевшего под навесом боярина Пешкова. – И  тебе уже тоже пора, Антон Спиридонович, ко двору. Великий государь спрашивал про какие-то документы, что должен был ты ему подготовить к собранию Ближней Думы.
 – Так  он же велел подготовить их к воскресенью! – вытаращил   глаза боярин Пешков.
 – Этого  я не знаю. Но спрашивал он про эти документы сегодня утром,  – пожал плечами Лука Дементьевич. – Моё  дело маленькое. Я тебе передал, а ты уж сам решай, что для тебя сейчас важнее.
 – Ясно дело, что указ Великого государя для меня важнее всего, – озабоченно  произнёс боярин Пешков и, тяжело поднявшись из-за стола, развёл руками: – Прости, Светозар Алексеевич, долг перед Великим государем велит мне покинуть тебя в столь скорбный час.
 – С Богом, Антон Спиридонович! – махнул  рукой боярин Скобелев. – Передай  Великому государю мой низкий поклон за его участие и добрые слова.
 – Людишек своих не забудь по избам распустить, да пусть продолжают по хозяйству заниматься. И вели пока никого с подворья своего не выпускать до твоего особого указа. Кроме дьяка Лаврентия и боярина Пешкова, конечно, – склонился  к нему Лука Дементьевич.
   – Понял  я, Лука Дементьевич. Эй, Устин, иди сюда, – подозвал    боярин Скобелев своего управляющего.
Не прошло и пяти минут, как подворье боярина Скобелева опять почти обезлюдело. Праздношатающихся и ребятни не было видно. Только холопы, присматривающие за скотом, птицей, да кухонные работники бесшумно, тенью пробегали вдоль деревянных построек.

                Глава 7

 – Да уж, жаркий денёк выдался! – покачал  рыжеволосой головой силач Василий. – Что-то я не припомню таких приключений. Думал, что придётся скамью из-под бояр выдёргивать, да разгонять всех по углам.
 – Однако обошлось. Слава тебе, Господи! – перекрестился  старик Никифор, первым поднимаясь по добротным деревянным ступенькам в избу.  – Иди-ка ты, Василий, сходи за нашими. Хорошо, что Ратмир как знал – заранее обучил нас всех, кому что делать в таких случаях. Вот и сидят сейчас наши в схроне, дожидаются условленного знака.
 – Пойду, пойду, а то моя Авдотья потом выдаст мне по первое число, что так долго не шёл за ними, – усмехнулся  Василий и поспешил за угол избы.

Старик Никифор и Ратмир вошли в избу и первым делом налили себе по ковшу медовухи. Ратмир залпом опустошил ковш и, присев на скамью, шумно выдохнул:
 – Прав, Василий. Весёленький денёк у нас сегодня получился.
 – Боярин-то Саврасов Лука Дементьевич как быстро успел добраться. Молодец! – негромко  произнёс старик Никифор и внимательно посмотрел на Ратмира. – Как  раз успел.
 – Это же хорошо, когда всё вовремя получается, – улыбнулся  Ратмир и направился в сторону своей лавки. – Побриться мне нужно. Да и прилягу потом, пожалуй. А то за день сегодня столько настоялся, что даже у меня ноги гудят.
 – Ты сразу и лёг бы отдохнуть. Да знаю, знаю, не кривись – не терпишь ты щетины на лице, – усмехнулся старик Никифор, наблюдая за тем, как Ратмир стал подготавливать свой бритвенный прибор.
 – Закончишь, и ложись, отдохни. Да и я тоже прилягу. Годы мои уже не те, чтобы без отдыха такие выкрутасы наблюдать, – старик  Никифор тоже опустился на лавку и спросил: – А как ты думаешь, Ратмир, когда мы теперь сможем отсюда уехать? Я так понимаю, что Лука Дементьевич, помня о том, как ты тогда его выручил, не забыл об этом. Поэтому и прискакал сюда спасать тебя, ну и нас заодно. Так ведь?
 – Всё может быть, Никифор. Это хорошо, когда люди добро помнят. А то ведь бывает и так, что сделаешь кому доброе дело, а он же потом тебя за это и ненавидеть начинает, – откликнулся  Ратмир, привычно проводя серебряным бритвенным станком по щеке.
 – И такое у тебя было?
 – Было, Никифор, было. Как будто ты сам с этим никогда не сталкивался, – усмехнулся  Ратмир.
 – Да  уж сталкивался, наверное. Если хорошенько в башке поковыряться, то может и вспомню… И ещё одно я не пойму, Ратмир. Как же Лука Дементьевич-то узнал, что здесь такое творится? Кто ему успел сообщить?
 – А  кто же его знает. Слухом земля полнится.
 – Уж  больно быстро слух этот долетел куда надо, – вздохнул  старик Никифор. – Да-а, Ратмир. Ты вот с нами почти пять лет и никто из нас уже и не представляет себе, как это мы раньше жили без тебя. Кто мы раньше были? Оборванцы, нищие фигляры. А как ты к нам прибился, так удача и попёрла. И на представления наши всегда толпа собирается. И по разным странам мы путешествовали. Столько интересного успели уже повидать и попробовать. Даже в боярских подворьях стали представления давать. Это же когда такое было, чтобы скоморохи у бояр по дворам выступали?!
  – Так  Великий государь тоже любитель посмотреть на скоморошьи потешки. Только у него там свои – придворные скоморохи. А так глядишь, когда и нас позовут к нему выступать,  – усмехнулся, заканчивая бритьё  Ратмир. Он ополоснул лицо из кувшина над медным тазом и утёрся чистым рушником.
 – Ты  же сегодня сам слышал, как дьяк Лаврентий ругал нас, называя людьми без рода и племени, и конокрадами, и бесовским отродьем.
 – Ну, дьяк Лаврентий тоже не святой, –  жёстко прозвучал голос Ратмира. – Настанет день – и  ему придётся ответить за свои грязные дела.
 – Не  буду много болтать, Ратмир. Я ведь тоже много чего замечаю, только молчу, – присел  на скамье старик Никифор.
 – Вот и не болтай. Молчание – оно всегда золотом окупалось, сам знаешь…  Всё, Никифор, давай передохнём немного. Мне хоть на пять минуток бы заснуть. Что-то я так устал сегодня, – разлёгся на скамье устланной полотнами Ратмир.
 – Спи, спи, родимый. Кто его знает, что нас ещё ждёт сегодня, – опять  вздохнул Никифор.

В этот момент послышались шаги на крыльце, и с радостными возгласами в избу завалилась вся четвёрка скоморохов: силач Василий, карлица Авдотья и Елена с Теодоркой.
 – Тс-с-с, тихо вы! Оглашенные! Дайте человеку поспать немного. Он за вас, чертяк, сегодня столько перестрадал. Даже чуть на дыбу не отправился! – шёпотом  прикрикнул на них, подскочивший на лавке старик Никифор.
В избе тут же наступила тишина и, тихо перешёптываясь, скоморохи стали делиться впечатлениями о пережитом.

                Глава 8
 
В боярской трапезной было тихо. Большой деревянный стол, стоявший во дворе, уже успели перетащить на место. И именно за ним сейчас восседали боярин Скобелев и боярин Саврасов.
 – Устин, вели ужин подавать, – приказал  боярин Скобелев своему управляющему и добавил: – И  больше чтобы никто сюда не заходил, пока я сам не позову.
 – Как скажешь, батюшка! – засуетился  старик Устин. – Там сыновья твои Тимофей и Матвей прибыли. Что им передать?
 – Скажи, пусть матушку пока свою навестят. Потом я сам с ними буду разговаривать, – хмуро  произнёс боярин Скобелев и опять повернулся к сидевшему напротив него боярину Саврасову Луке Дементьевичу. – Мы  одни остались, Лука Дементьевич. Говори, что хотел ты сказать мне. Для чего дознание прервал, да дьяка Разбойного приказа с боярином Пешковым услал с моего подворья?
 – А услал я их, чтобы ты смог найти настоящего убийцу своей дочери и чтобы никто больше из безвинных людей не пострадал от дознания дьяка Лаврентия, – просто  ответил боярин Саврасов, пригубив серебряный кубок с водой.
  – Ты  что ли поможешь мне искать убийцу? – поднял  на него сумрачный взгляд боярин Скобелев. – Так  дьяк вот-вот начнёт докладывать Великому государю, что я тут без его одобрения взялся дознание проводить.
  – Про то и не думай. Я сам Великому государю потом всё поясню, – махнул  рукой боярин Саврасов. – Вот  что я хотел тебе сказать, Светозар Алексеевич. Есть человек, которому можно доверить розыск этого нелюдя. Слушай меня внимательно. Год назад один человек украл у меня послание Великого государя английскому послу, которое я должен был передать ему лично в руки.
 – Ты  никогда не рассказывал мне об этом, – удивлённо  вскинул брови боярин Скобелев.
 – Кто же будет трезвонить об этом на каждом углу? А потом выяснилось, что этот человек – мой двоюродный братец, который решил мне таким макаром карьеру подпортить. Перед Великим государем меня предателем и изменщиком выставить хотел и всё моё добро, в награду за донос, себе заграбастать. Я тогда думал, что всё – конец  мне пришёл. Сам знаешь, как Великий государь после измены Курбского стал к нашему брату относиться. Только шепнул мне один человечек, что есть такой мастер на все руки, что может попытаться найти злодея, – пригнувшись  к столу негромко, но убедительно произнёс боярин Саврасов.
В этот момент скрипнула дверь, и на пороге появился старик Устин:
– Батюшка, дозволишь ли еду занести?
– Заносите быстрее, да оставьте нас! – раздосадовано  прикрикнул на него боярин Скобелев. – Вот  ведь – на  самом нужном месте принесла его нелёгкая!

 – Ничего, Светозар Алексеевич. Я никуда не тороплюсь. Могу и заночевать у тебя остаться, если засидимся до ночи, – откинулся  спиной к деревянной, бревенчатой стене боярин Саврасов.
  – Оставайся, Лука Дементьевич, места всем хватит, – нетерпеливо  стал постукивать пальцами по столу боярин Скобелев, пока управляющий Устин и холопы принялись расставлять на широком деревянном столе большие блюда с разнообразной, вкусно пахнущей едой. Наконец все слуги вышли из комнаты, и Устин, поклонившись, выходя из трапезной, плотно прикрыл за собой массивную деревянную дверь.
– Ну, говори, Лука Дементьевич, кто этот человек? – сложив  руки перед собой на столе и глядя исподлобья на собеседника, недоверчиво произнёс боярин Скобелев.  –  И как быстро он может найти нелюдя этого?
 – Как  быстро он сможет найти татя – точно не могу сказать. Но то, что он постарается найти именно того, кто это сделал – это  я тебе обещаю, – боярин Саврасов Лука Дементьевич поднёс к губам серебряный запотевший кубок с холодным вином и сделал глоток.
 – Так  посылай скорее за ним гонца!  –  воскликнул  боярин Скобелев.
 – Никуда  никого не нужно посылать, – покачал головой боярин Саврасов.  –  Зови  сюда своего Устина.
 –  Мой  Устин?!  –  изумился  Светозар Алексеевич.
 – Да  нет же! – досадливо  махнул рукой боярин Саврасов. – Я  скажу Устину, кого нужно сейчас сюда привести.
Боярин Скобелев поспешно кивнул и громким голосом кликнул тиуна Устина. Тот тут же начал приоткрывать тяжёлую дверь.
 – Хм  … он, похоже, у тебя прямо под дверью всегда стоит, – хмыкнул  Лука Дементьевич и, прищурив левый глаз, внимательно посмотрел на старика Устина.
Последний, подобострастно глядя на своего хозяина, застыл неподалёку от стола:
 – Слушаю тебя, батюшка.
 – Не меня слушай сейчас, а Луку Дементьевича, – кивнул  в сторону своего гостя боярин Скобелев. – И  быстро мне приведи сюда того, чьё имя он тебе сейчас назовёт.
 – Как  же, как же, прямо сей момент и приведу. А кого вести-то, боярин Лука Дементьевич? – старик  Устин с подобострастием склонился перед боярином Саврасовым.
 – Приведи  сюда того молодого скомороха, что стоял у вас тут в кругу, когда я только приехал. Ратмиром его кличут, – Лука  Дементьевич поддел рукой лебединую ножку и смачно откусил от неё приличный кусок.
  – Скоморох ?!  –  изумился  боярин Скобелев
  – Он  самый,  – согласно  кивнул боярин Саврасов.
  – Что  стоишь как столб ?! Бегом за скоморохом этим! – рявкнул  на своего тиуна растерянный боярин Скобелев. Старик Устин опрометью кинулся вон из комнаты. За столом воцарилась тишина.
  Первым молчание нарушил боярин Саврасов:
 – Понимаю  твоё удивление, Светозар Алексеевич. Я и сам немало был потрясён, когда мне рассказали про Ратмира. До самого конца не доверял ему. А вот, когда он доказательствами прямо припёр к стенке моего поганца-братца, и тот при мне из тайника достал украденные документы – вот  тогда я только и понял, от чего спас меня этот самый скоморох. А то болтаться бы  мне самому на дыбе или где на каторге гнить, если бы не нашёл он тогда эти документы. Великий государь запросто мог меня в измене обвинить.
 – Человек  ты всеми уважаемый, Лука Дементьевич, и сам Великий государь тебя жалует. Хоть и сказочно мне такое слышать про скомороха, но так и быть – поверю твоим словам. Нет у меня другого выхода, – вздохнул  Светозар Алексеевич. – Только  никак я в толк не возьму – как  скоморох может разбираться в сыскном деле?
  – И мне это дивным казалось. Но ты сейчас сам всё увидишь. Главное, чтобы он согласился помочь тебе, – усмехнулся   боярин Саврасов.
 – А  что – он будет ещё думать – помогать  мне или нет?! – неприятно   удивился боярин Скобелев.
 – Так он же не твой холоп, Светозар Алексеевич. Он и его скоморохи – людишки вольные. Да и после того, как ты его собрался было на дыбу вздёргивать… Вот, если бы я не приехал ко времени с государевым словом, – пожал плечами боярин Саврасов.
– Тогда  на дыбу все его людишки и пойдут, если вздумает выкобениваться! – зло  стукнул по столу кулаком боярин Скобелев.
 – Нет, так дело не пойдёт, Светозар Алексеевич, – покачал  головой боярин Саврасов. – Ты  же не хочешь среди боярского сословия прослыть тираном и убийцей вольных людей, баб и детишек? Да и Великий государь опасается людей, которые своевольничают и Судебнику не подчиняются…
 – А ты, Лука Дементьевич, не своевольничаешь? Судебник не нарушаешь? Дьяка Лаврентия вон отослал. А ведь он дознание как раз по всем правилам проводить взялся, – пытливо  посмотрел на собеседника боярин Скобелев.
  Лицо боярина Саврасова помрачнело:
 – Хотел  как лучше для тебя, Светозар Алексеевич. Как для настоящего товарища радел. Но ты, я вижу, не особо правды хочешь найти. Тебя больше собственное величие беспокоит. Прощай, оставаться здесь больше я не вижу смысла. Благодарствуй за вкусную трапезу, – боярин Саврасов оттёр лоснящиеся от жира губы тыльной стороной ладони и стал медленно подниматься из-за стола.
    – Сядь, Лука Дементьевич, – глухо  произнёс боярин Скобелев. – Прости. Сам знаешь, какое горе у меня. Вот и говорю иногда лишнего. Немного у меня друзей-товарищей. И тебя я не могу потерять. Только просьба у меня к тебе  –  сам  разговаривай с этим скоморохом.
  – Ратмир  его имя, – опустился  опять на скамью, покрытую дорогим бархатом, боярин Саврасов.
 – Говори  с ним сам и так, чтобы он взялся помочь мне найти убийцу моей Богданушки, – подперев  голову рукой, попросил Светозар Алексеевич. – А  я век тебе не забуду, если смогу покарать смертельного обидчика моего.

В этот момент опять натужно заскрипела входная дверь, и на пороге появился тиун Устин. Он склонился в поклоне:
  – Дозволишь  ли, батюшка, зайти сюда скомороху Ратмиру?
  – Зови   скорее, – ответил  за боярина Скобелева Лука Дементьевич. Старик Устин вопросительно глянул на своего боярина и, увидев его одобрительный кивок, крикнул в проём двери:
 – Эй, скоморох, где ты там? Заходи.
 В проёме двери показался Ратмир. Он был в голубой, шёлковой рубашке, подпоясанной кушаком, сером кафтане и в тех же серых портках, и в мягких сапогах.
  – Здравы  будьте, бояре! – негромко произнёс он и поклонился им в пол.
  – И тебе того же, Ратмир. Всё, Устин, ты можешь идти. Позовём, когда нужно будет, – кивнул  тиуну боярин Саврасов. Он подождал, пока старик Устин прикроет за собой дверь, и радушно махнул рукой Ратмиру:
  – Присаживайся  с нами за стол.
Поймав удивлённый взгляд Ратмира, торопливо пояснил:
 – Дело  есть к тебе. Боярин Светозар Алексеевич просит помочь разыскать убийцу его дочери.
 – Прости, боярин, только я не понимаю, как простой скоморох может помочь в таком серьёзном деле? – не  трогаясь с места, спокойно произнёс Ратмир.
 Боярин Скобелев вскинул было гневно голову, но Лука Дементьевич, положив руку на его плечо, просительно произнёс:
 – Не  сердись, Ратмир. Считай, что это я тебя прошу. Светозар Алексеевич – мой лучший друг. Сам знаешь, какое горе у него. В таком состоянии человек много чего может лишнего наговорить или сделать…
 – Даже  на дыбу отправить ни в чём неповинных людей, – тряхнул  головой Ратмир.
 – Даже  так, – согласился  с ним боярин Саврасов. – А потому помоги же найти настоящего убийцу, чтобы больше никто из безвинных не пострадал.
 Наступило тягостное молчание. Ратмир стоял, не шелохнувшись на месте. Боярин Скобелев сидел, опустив голову, а боярин Саврасов мимикой лица пытался сказать Ратмиру, чтобы тот скорее соглашался.
 Неожиданно поднял голову боярин Скобелев и, пристально посмотрев в глаза Ратмиру, глухо произнёс:
 – Я  не знаю, почему так за тебя ратует Лука Дементьевич, но верю ему. И если ты и взаправду можешь как-то помочь мне разыскать настоящего убийцу моей Богданушки, то прошу у тебя прощения за свои неправедные деяния. И прошу твоей помощи как у равного.
  – Ну, равным мне с тобой, боярин, всё равно никогда не стать, – Ратмир  машинально откинул рукой назад черные пряди волос. – И  прощения просить за неправедные дела нужно не только тогда, когда тебе самому помощь понадобилась.
 – Не  слишком ли ты борз, скоморох?! – опять было вскинулся боярин Скобелев. – Никому ещё я не позволял так с собой разговаривать!
 – Замолчите оба! – прикрикнул  на них боярин Саврасов. – Садись, Ратмир, за стол и перестань набивать себе цену! А ты, Светозар Алексеевич, тоже имей мужество слушать тех, в чьей помощи нуждаешся. И не сметь перебивать меня! – стукнул  он по столу кулаком, видя, что они оба открыли рты в попытке ещё что-то сказать. – Слушайте! Вы можете сейчас долго учить друг друга – кто  из вас важнее или кому что нужно делать. Ты, Ратмир, со своими людьми можешь надолго загреметь в каталажку, когда этим делом продолжит разбираться дьяк Лаврентий со своими сподручными в Разбойном приказе. И ещё неизвестно, чем это для вас закончится. А ты, Светозар Алексеевич, должен уже понимать, что и среди боярского сословия мерзавцев  хватает, и, что среди скоморохов могут быть полезные тебе люди. Или я когда обманывал или подводил тебя?! Ты же, считай, с малолетства знаешь меня. Так что, други мои, призываю сейчас немного остудить свой пыл и норов, и начать разговор по делу. Согласны? Не слышу… Ещё раз спрашиваю – согласны?
  – Я  согласен, – вздохнув, произнёс Ратмир и опустился за стол на лавку напротив боярина Скобелева. Тот несколько секунд пристально смотрел ему в глаза и глухо произнёс:
 – И я согласен. Добро пожаловать за мой стол, Ратмир.
 – Благодарю, боярин Светозар Алексеевич. Только у меня есть несколько просьб, без исполнения которых я и шагу не сделаю для поиска убийцы боярышни, – не  дотрагиваясь до еды, произнёс Ратмир.
 – Ну …говори свои условия, скоморох, – нахмурился  боярин Скобелев.
– Раз  я остаюсь здесь на несколько дней, то моим людям нужно обеспечить еду, баню, постельные вещи. Лошадям корм и выгул.
 – Всё будет, – коротко ответил боярин Скобелев.
 – Теперь главное – я должен иметь возможность встречаться и разговаривать со всеми, с кем посчитаю нужным, включая женщин и девиц в тереме, – твёрдо произнёс Ратмир, глядя прямо в глаза помрачневшему боярину Скобелеву, и добавил: – Знаю, что слыву любителем женского полу и это правда. Но в этом деле обещаю тебе, боярин, что ни к одной из твоих женщин в тереме у меня известного интереса не будет. Разговоры мне с ними нужны будут только для дела. И иногда – один на один, потому что некоторые вещи говорят только наедине. Согласен ли ты с этим, боярин Светозар Алексеевич?
 – Куда  ему деваться?! Ты же обещание дал, что не будешь его женщин и девиц завлекать, – усмехнулся  боярин Саврасов. – Главное, чтобы они сами не стали на тебя, Ратмир, засматриваться.
 – Не  станут, – тихо, но многозначительно произнёс боярин Скобелев. И добавил: – Иначе быть им засеченными плетьми до смерти. Что ещё?
 – Мне  нужна свобода для входа и осмотра всех построек, что есть у тебя на дворе. Лошади для поездок по твоему делу. И свободный выход со двора в любое время дня и ночи. Ну и денег на подорожные расходы.
 – Ратмир  в деньгах разумен, и лишнюю копейку не возьмёт. По себе знаю,  – подал  голос боярин Саврасов, опустошая тарелку с варёными раками.
 – Денег дам, сколько скажешь, и после приплачу щедро, если доставишь мне убийцу ко двору. И с остальным я соглашусь. Только скорее начинай свой розыск, скоморох. Прямо с завтрашнего утра! – воскликнул  боярин Скобелев.
 – А  чего откладывать на утро? – пожал  плечами Ратмир и невозмутимо добавил: – Прямо  сейчас и начнём. Только у меня последняя просьба осталась к тебе, боярин Светозар Алексеевич. И самая важная для меня…
 – Говори, не томи.
 – Будь  добр – никогда  и никому потом не говори обо мне, не проси помогать в розыскном деле кому-либо ещё. Я простой скоморох, и не моё это дело. Бог мне помогает, но я не хочу заниматься розыском. На это есть специальные государевы службы.
  При этих словах боярин Саврасов быстро опустил глаза вниз.
 – Однако! – воскликнул  поражённый боярин Скобелев. – Даже  что ответить тебе – не придумаю. Хорошо, скоморох, обещаю, что не буду говорить о тебе никому и не буду никому рекомендовать. Мне только помоги.
 – Постараюсь, боярин. Только уж и ты своё слово потом держи. А то некоторые вон тоже обещали, да слова своего не сдержали, – Ратмир  кинул на боярина Саврасова укоризненный взгляд.
Тот чуть не поперхнулся, но прокашлявшись, пожал плечами:
 – Чего  не сделаешь за ради друга. Да ты, Ратмир, поешь. Когда ещё вот так за боярским столом сидеть придётся?
 – Вели,  боярин Светозар Алексеевич, моим людям еды дать да баньку для них истопить. А то третий день в пути. Я и сам потом в баньку схожу. Вот сейчас поспрашиваю у тебя кое о чём, перекушу, чем Бог послал, да пойду смывать дорожную пыль. А с утра постараюсь начать своё дознание, – Ратмир  потянулся к блюду с румяными пирогами…
   – Ох, и набил же я себе утробу! Да вы тут уже начинайте свои беседы вести, а я пойду и сам всё прикажу Устину. Заодно и спрошу у него, где отведённые мне покои. А завтра утречком встретимся, да и поеду я ко двору государеву. Нельзя упускать никаких новостей, сам знаешь, Светозар Алексеевич, – тяжело пыхтя, поднялся из-за стола боярин Саврасов.
  – Всем  ли ты доволен, Лука Дементьевич? – спросил  напоследок боярин Скобелев. – Если какие просьбы, то вели Устину. Он всё исполнит.
 – Да, всем. И спросить ещё хотел – погребение дочери твоей завтра?
 – Завтра, Лука Дементьевич, завтра. Устин уже всем распорядился. В Лавре под папертью похороним Богданушку. А сейчас она уже в часовенке. Матушка и братья её ночь там бдеть будут. Я и сам пойду туда же после разговора со скоморохом, – вздохнул  боярин Скобелев. – Иди отдыхать, Лука Дементьевич. Утром увидимся.

 Дверь за боярином Саврасовым закрылась, и боярин Скобелев остался наедине с Ратмиром.
 Последний сделал глоток вина из серебряного кубка и, глядя, не мигая в глаза боярину Скобелеву, тихо спросил:
– Расскажи  мне боярин про свою дочь. Расскажи всё, что тебе хотелось бы о ней рассказать.
Неожиданно для себя боярин Скобелев только сейчас окончательно осознал, что его дочери больше нет. До этого момента он бессознательно всё отгонял от себя эту чудовищную мысль и старался не думать о случившемся. Старался спрятаться от неё в череде событий сегодняшнего дня. Но, оставшись сейчас один на один с этим странным скоморохом, он вдруг почувствовал пронзительную тоску и боль от осознания того, что, действительно, больше никогда уже не услышит серебряный голосок единственной дочери, не увидит её прозрачных, светящихся радостью глаз. Светозар Алексеевич быстро прикрыл лицо огромными ладонями, и его плечи затряслись от сдавленных рыданий. Ратмир сидел напротив и молча, смотрел, как рыдает убитый горем этот грозный, огромный боярин.
На лице скомороха не шевельнулся ни один мускул. Он ждал…
Наконец боярин стал успокаиваться и, шумно сморкаясь в материю, взятую со скамьи, тихим голосом попросил Ратмира:
 – Не  говори никому о том, что видел сейчас.
 – Не  вижу ничего постыдного в слезах по убитой дочери. Но раз просишь – то, конечно, никому не скажу. Сколько лет было твоей дочери? И есть ли у тебя ещё дети, боярин?
 – Есть  у меня ещё два сына – Тимофей  и Матвей. Они намного старше моей дочери…  После их рождения Бог долго не давал нам деток, а жена моя Матрёнушка очень хотела дочку. И мы много лет ездили с ней по святым местам и молили даровать нам девочку. Потому и назвали её Богданушкой, как только она родилась. В этом году четырнадцать годков должно было исполниться, – судорожно  вздохнул боярин Скобелев.
 – Самый  возраст, – кивнул  Ратмир. – Сватался ли уже к ней кто-нибудь?
 – Сватов  ещё никто не присылал. Но среди бояр несколько человек спрашивали меня – не  хочу ли я породниться с ними, обручив наших детей.
 – Водил  ли ты, боярин, уже свою дочь куда-либо на ярмарки, маскарады или на пиршества ко двору Великого государя? – Ратмир  отпил глоток вина и отставил бокал в сторону.
 – Это  у нашего боярского сословия всегда под строгим запретом. Наши бабы и девицы только в теремах и обитают. Что до замужества, что – после. Соблазнов много, – боярин  Скобелев взял со стола ковш с мёдом и, пригубив, поставил опять на стол. – Много  у тебя ещё вопросов, скоморох?
 – Так  это не мне, боярин, нужно, – пожал   плечами Ратмир. – Ты  можешь меня отпустить и идти, куда тебе нужно. Только я тогда не берусь помочь тебе. Я не могу заниматься розыском, не имея нужных мне сведений.
 – Спрашивай  дальше, скоморох, – вздохнул боярин Скобелев.
 – Есть  ли у тебя злейшие враги, Светозар Алексеевич?
 – А  у кого же их нет?! – искренне  удивился боярин Скобелев. – И  у тебя они, наверняка, есть…
 – Мы  сейчас не обо мне говорим, боярин. Просто отвечай на мои вопросы, и дело пойдёт быстрее,– сухо возразил ему Ратмир.
 – Что  тебе даст знание их имён? Ты ведь всё равно не знаешь этих людишек, скоморох, – посетовал  боярин Скобелев.
 – А  ты, боярин, рассказывай. Я сам потом решу  – что мне с этим делать, – нахмурился  Ратмир.
 – Ну, хорошо…Андрей Галицкий – мой злейший враг.
 – Тот  самый? – удивлённо поднял брови Ратмир.
 – Он, гадёныш. Вначале тихой сапой влез ко мне в товарищи из худородных княжат. А потом, когда я за него поручился перед Великим государем, уверился в своей неприкосновенности и стал мерзопакостные вещи наговаривать про меня при дворе.
 – Это, какие же?
 – Дескать, занимаюсь я непотребством с девками своими и знаюсь с ведьмачкой с Терлецкого озера.
 – Ну, с девками понятно, – усмехнулся  Ратмир. – Редко кто из бояр не грешит этим… А вот с ведьмами – это серьёзно. Помнится мне, что не жалует Великий государь ведьмачек…
 – Нет, скоморох, у меня интереса к другим бабам, кроме моей Матрёнушки. Здесь ты ошибся. И с ведьмачками я не знаюсь. Но только после его наговоров место конюшего Великий государь отдал ему. И теперь этот худородный выскочка нос воротит при встрече со мной.
– Прости, боярин, если невольно обидел тебя домыслами своими, – потёр  подбородок Ратмир. – Только кажется мне, что Галицкий не стал бы таким образом мстить тебе за что-то. Он и так уже впереди тебя перед Великим государем. Кого следующего ты можешь назвать из врагов своих?
  – Боярин Демишев. Сосед мой, – зло  произнёс боярин Скобелев. – Отобрали у меня владение в Касимове, когда этот татарский князёк перебежал от своих на нашу сторону. Там, в Касимове, их уже полно перебежчиков-то этих.
 – Я  понял, – неожиданно  прервал его Ратмир и поморщился как от зубной боли. – И  напоследок на сегодня – расскажи  мне, какой она была – твоя Богданушка. В какие игры играла, какие картинки рисовала, что ей больше всего нравилось? Особенно в последнее время.
– О том только её матушка может рассказать. Богданушка в светлице, в тереме росла, и видел я её нечасто. О чём сейчас очень сожалею, – потёр    пальцами переносицу боярин Скобелев.
 – Тогда  завтра с твоего разрешения, боярин, я начну осматривать твои постройки и спрашивать в терему. Но первым делом, мне нужно с утра увидеть место, где нашли твою дочь. Возьму с собой Теодорку, он покажет.
 – Делай, как считаешь нужным, скоморох, – кивнул  боярин Скобелев. – И, если кто-то будет тебе препоны чинить, тут же мне докладывай. Я быстро  с ними разберусь.
 – И  еще, боярин, в какое время погребение твоей дочери? – спросил  Ратмир, отставляя от себя блюдо с остатками студня.
 – С утра на отпевание её повезём в Лавру, а после – погребение  там же, под папертью. Или что не так, скоморох? – забеспокоился  боярин Скобелев.
 – Мне  обязательно нужно быть и на отпевании, и на погребении, – озабоченно произнёс Ратмир. – И  главное – успеть  до этого осмотреть место, где её нашли. Попрошу тебя, боярин, ехать на отпевание только после того, как я вернусь с поля.
  – Православный ли христианин ты, скоморох? Можно ли тебе будет находиться в православной церкви? Ты понимаешь, о чём ты просишь меня? Это же церковный обычай, – недовольно  свёл брови боярин Скобелев.
 – Я  всё понимаю, боярин. Но и ты пойми меня. Если я завтра с раннего утра не побываю на том месте, где её нашли, то убийца может сам туда приехать и что-то спрятать или подчистить…
  – Так ты его можешь там сразу и поймать! – воскликнул   боярин Скобелев.
  – Ну, это навряд ли, – спокойно  заметил Ратмир и добавил: – Хотя, кто его знает. Тем не менее, задержись завтра с отпеванием, пока я не вернусь.
  – Не по нраву мне это, но делать нечего. Обещал Луке Дементьевичу во всём к тебе прислушиваться. И одежду я тебе прикажу принести одного из моих сыновей. Негоже будет на погребении в таком наряде быть.
  – Лишнее это. Есть у меня подходящая одежда, – Ратмир  потёр ладонью лоб. – Пойду я, боярин, в баньку схожу и спать. На свежую голову лучше думается.
 – Иди, скоморох… или Ратмиром тебя лучше называть? – неожиданно  спросил боярин Скобелев.
  – Называй, как хочешь, боярин, – Ратмир  глубоко зевнул, прикрывая рот ладонью. – И то и другое мне приятно слышать. Как вернусь утром с поля, так и поедем на отпевание.
   – Иди с Богом. Устин тебе покажет, где банька находится, – напутствовал  его боярин Скобелев и, тяжело поднявшись из-за стола, вышел вслед за ним из трапезной и направился в сторону одиноко стоявшей часовенки, в маленьких окошках которой горели огоньки свечей.

                Глава 9

Ратмир бесшумно прошёл по залитому лунным светом подворью к стоявшей почти у самого забора большой боярской баньке. Завернув за угол, он неожиданно увидел силуэт человека, сидящего на ступеньках, и тут же узнал в нём старика Никифора.
 – Чего тебе не спится, Никифор?
 – Да вот тебя дожидаюсь, тепло в баньке стерегу. Наши-то уже все помылись, я их спать отправил, – встал  с крыльца старик Никифор, приоткрыл дверь в баньку: – Давай, заходи скорее.
 – Так я же без сменного белья, – спохватился Ратмир, шагая вслед за ним.
 – Елена уже принесла, вон в углу лежит и бельё твоё, и портки чистые, – усмехнулся  старик Никифор. – Я баньку всю обсмотрел. Можно говорить спокойно, не подслушают.
  – Это  хорошо, – кивнул головой Ратмир и, стянув через голову рубаху, обнажил свой крепкий мускулистый торс. Потом он снял штаны, бельё и, зашлёпав босыми ногами по мокрым деревянным доскам, пригнувшись, прошёл в дымящуюся клубами пара баньку. Полной грудью вдохнул горячий, напоенный запахом душистых трав и хмеля влажный воздух и, потянувшись всем телом, простонал: – Ух, хорошо!
 В этот момент вошедший следом старик Никифор взял большой деревянный ковш с деревянной лавки и, зачерпнув из стоявшей в углу бадьи травяной настой, с размаху опрокинул его на горячие камни, сложенные в другом углу баньки. Настой тут же зашипел на раскалённых камнях, превращаясь в духмяный пар.
    – Ну, держись, Ратмир! – прищурил  глаз старик Никифор, доставая из чана с горячей водой увесистый размокший берёзовый веник. – Специально для тебя приберёг. Вот сейчас тебе будет на орехи!
   – Это завсегда, пожалуйста! – рассмеялся  тот, залегая спиной кверху на деревянную полку. – Но потом уж сам тоже держись, Никифор! Не будет тебе пощады!..

Через час они сидели в прохладном предбаннике за деревянным столом распаренные, начисто отмытые от грязи и пыли, и, расслабившись, пили из глиняных чашек остывавший чай. На столе горела свечка и по тёмным углам предбанника заиграли тени.
– Значит, всё-таки уговорил тебя боярин Скобелев помочь искать убийцу его дочери? – поправляя  подвернувшийся рукав чистой рубахи, спросил старик Никифор.
 – Да  сам-то он не больно хотел. Скорее боярин Саврасов настоял на этом, – отпив  глоток чая, разморённым голосом отозвался Ратмир. – Нам-то это вовсе ни к чему…  И непонятно, сколько времени придётся теперь здесь провозиться…
 – Заплатит ли боярин Скобелев, когда ты найдёшь этого убийцу? Как вы там договорились?
 – Обещал  щедро приплатить, если доставлю убийцу ко двору, –  откинув ладонью назад влажные пряди чёрных волос, ответил Ратмир и покачал головой: – Ой, не ко времени всё это, не ко времени. Придётся всё прямо на скаку делать. А там где и ваша помощь понадобится…
 – Ты же знаешь, Ратмир: мы – одна семья.  Что скажешь – всё  сделаем.
 – Вот с раннего утра с Теодоркой схожу на поле, где эту боярышню холопы нашли. А потом уж на отпевание и погребение поеду. Гляну, кто там и как с боярышней прощаться будет. А вы уж тут посмотрите да послушаете, что местный народ делать да говорить станет.
  – Это  обязательно. И учить уже никого не надо, – согласился  старик Никифор. – Только  вот боярышня-то уже в часовенке обмытая. А ты ведь завсегда убиенных прежде обмывания смотрел. А здесь как же без осмотра?
 – А я, Никифор, успел боярышню посмотреть. Как чувствовал, что понадобится. Да и для собственной страховки нужно было знать, что там с ней этот изверг сделал.
 – Это когда же? – удивился  старик Никифор. – Вроде, всё время на глазах был.
 – Да  как только Теодорка прибежал с вытаращенным глазами и стал рассказывать про свою находку, так я и пошёл на двор. Стал посматривать, что там боярин Скобелев делает. А когда боярышню в задние сени занесли, я туда и прошмыгнул. В шкафу спрятался да послушал, как он с дочерью разговаривал – прощался, обещал ей убийцу найти и в котёл с кипящей водой опустить…
 – Ох, горе горькое, – вздохнув, покачал головой старик Никифор. – А  выбрался ты оттуда когда?
 – Дождался, пока он с тиуном своим ушел, да посмотрел быстренько на боярышню. Пришлось кое-какие находки в платочек завернуть, да в укромное место пока припрятать. Может, пригодятся потом, посмотрим. А когда холопы пришли, чтобы её на ледник унести, то я опять в шкафу переждал, да после потихоньку и вышел.
– Да-а, наш пострел везде поспел, – одобрительно кивнул старик Никифор. – Ну, пошли спать, Ратмир. А то скоро светать начнёт, а тебе опять спозаранку вставать.

                Глава 10

Ранним утром Ратмир с Теодором подошли к пшеничному полю. Они шли осторожно, стараясь не повредить и так редкие, побитые засушливой погодой колосья. В синем небе высоко над ними летал сокол-пустельга, а в негустой траве звонко чирикали полевые воробьи.
 – Вспоминай, Теодор, где находится это место, – сказал  Ратмир, внимательно глядя по сторонам.
 – Да уж, так сразу и не вспомнишь, – почесал  вихрастый затылок мальчишка. – Поле-то вон какое огромное.
 – Теодор, если ты не хочешь мне помочь, то возвращайся к своей матери, – спокойно  произнёс Ратмир. – Я справлюсь и без тебя. Но только потом не подходи ко мне ни с какими своими бедами.
 – Прости, дяденька Ратмир, это я спросонья, – спохватился  Теодорка. – Всё-всё, я внимательно ищу.
 Мальчишка, крутя головой во все стороны, пошёл дальше по пшеничному полю. Неподалёку от него зашагал Ратмир.
 – Ой, вот-вот, нашёл, дяденька Ратмир! – звонко закричал Теодорка.
 – Всё, стой там и замри! – крикнул  ему в ответ Ратмир, и стал медленно приближаться, внимательно рассматривая землю у себя под ногами.
Иногда он присаживался на корточки, что-то разглядывал там, и тогда пшеничные колосья почти полностью скрывали его из виду. Наконец он подошёл совсем близко к тому месту, где стоял Теодорка. Хорошо было видно, что место это притоптано. Изломанные пшеничные колосья торчали острыми концами вверх. Ратмир опять присел на корточки и стал внимательно разглядывать место потравы, иногда рукой придерживая ломкие стебли. Теодорка стоял, не шелохнувшись, держа руки по швам и не сводя глаз со скомороха.
 – Странно, странно, – пробормотал Ратмир, уже стоя в центре примятой пшеницы и оглядывая всё вокруг. Он расширил зону поиска, раздвинув руками пшеничные волны. Внезапно скоморох замер и с отвращением уставился на что-то.
 – Что  ты там нашёл, дяденька Ратмир? – приподнялся  на цыпочки Теодорка, пытаясь разглядеть то, на что так смотрел скоморох.
 – Да  иди, глянь. Уже можно ходить. Я тут почти всё посмотрел, – махнул ему рукой Ратмир.
– Ой, бедненькая! Кто же её так?! – воскликнул  Теодорка, увидев средь поломанных пшеничных стеблей отрубленную оскалившуюся собачью голову.
Ратмир ногой откинул собачью голову и внимательно рассмотрел её.
 – Ну, всё, пойдём, Теодорка. Думаю, что больше нам тут искать нечего, – сказал он, направляясь в сторону раскинувшегося поодаль боярского подворья.
 – Ой, а можно я её прикопаю? – жалостливо попросил Теодорка. – А  то страсть как жалко собачку. Узнать бы кто этот изверг – сам бы отрубил бы ему бошку!
 – Давай  быстрее, Теодор! Мне уже нужно быть во дворе, – нетерпеливо  отозвался Ратмир. Он, нахмурившись, уставился на то, как мальчишка, пыхтя от напряжения, с помощью палки стал рыть твёрдую, как камень, землю. Потом этой же палкой скинул туда собачью голову, накидал сверху земли и ногой слегка притоптал сверху.
  – Всё, дяденька Ратмир, теперь можем бежать ко двору. Хоть похоронил по-человечески собачку. А вот только туловище-то её где? – запыхавшись  на ходу, спросил он у широко шагавшего впереди Ратмира.
– Думаю, что далеко отсюда, – озабоченно  ответил тот, размышляя о чём-то своём.
– Как это может быть? Туловище где-то далеко, а голова здесь? – вытаращил  глаза Теодорка.
 – А  вот и может быть. Потом расскажу. Давай беги к матери, я сейчас подойду.
Ратмир притормозил шаг, войдя через ворота во двор и увидев толпу людей, столпившихся около часовенки. Многоголосый женский плач надрывал сердце.
  Тиун Устин, встретившись взглядом с Ратмиром, кивнул и тут же скрылся в часовенке. Сам же Ратмир устремился к избе, где проживали скоморохи, на ходу расстёгивая пуговицы своёй рубахи. Через некоторое время он выскочил из избы и направился к часовенке. Теперь на нём были рубаха, длинный кафтан, портки и шапка – всё тёмно-серого цвета.

Из часовенки вышли убитые горем боярин Светозар Алексеевич и боярыня Матрёна Петровна. Следом за ними появились двое молодых бородатых мужчин со скорбными лицами, очень похожих на боярина Скобелева, ещё какие-то богато разодетые мужчины и женщины разных возрастов. Потом показались траурно одетые холопы, несшие на плечах домовину, покрытую погребальными полотнами. Плач усилился. В это время ветер нагнал облака и заморосил мелкий дождик.
 – Вот и матушка-природа сама заплакала о нашей Богданушке, – выкрикнула  одна из плакальщиц, и народ ещё больше стал причитать и утирать глаза рукавами.
Ратмир стоял чуть в стороне и, держа шапку в руках, внимательно разглядывал присутствующих.
 – Что  жалко боярышню-то? – неожиданно услышал он рядом с собой тихий знакомый женский голос. – А ты не жалей. Поделом ей, сучке такой!
– Что  так, Лукерья? – не  поворачивая головы, тихо удивился Ратмир. – Разве ты не любила свою молодую хозяйку?
– А за что её любить-то было? За волосья баб она, конечно, не таскала, как её матушка. А вот как сыр в масле каталась, да попрёками попрекала... Да и в других делишках была замечена, – едва слышно усмехнулась дочь тиуна Устина, стоя за спиной Ратмира.
 – Пожалуй, загляну я к тебе сегодня после погребения, – едва  слышно произнёс Ратмир.
 – А и загляни. А то что-то после того раза ещё пока и не забредал, – с  укоризной  прошептала Лукерья.
 – Некогда было. Сама видела, что чуть на дыбу не попал. Жди к вечеру,  –  не поворачивая головы, вполголоса бросил напоследок Ратмир и двинулся следом за процессией, направившейся к широко распахнутым воротам.

В повозках и на подводах боярин Скобелев со всей семьёй и прибывшими на погребение близкими и знакомыми добрались до Троицкого собора, где батюшка совершил обряд отпевания невинно убиенной рабы божьей Богданы. После состоялось погребение под западной папертью собора. Всё это время Ратмир незаметно разглядывал окружающих, стараясь уловить малейшие проявления чувств и эмоций на их лицах.

   На подворье боярина Скобелева участники скорбной процессии вернулись только к вечеру. В большой трапезной уже был накрыт поминальный ужин для знати. Для холопов также были накрыты деревянные столы на улице под навесом.
   Несмотря на то, что во дворе толпилось много народу, было тихо. Изголодавшиеся люди негромко переговаривались, с аппетитом поедая рассыпчатые пироги, кулебяки, куски жареного мяса, и запивали всё это из нескольких ковшей вином, черпая его прямо из больших боярских бочонков.
  Скоморохи также были званы к общему столу для поминания боярской дочери.
  – Так  что там, Ратмир? – спросил старик Никифор подсевшего к нему за стол скомороха.
 – Да, потом, Никифор, потом. Сейчас поем, побреюсь и дальше пойду рыскать, – хмуро произнёс Ратмир,  дотягиваясь до куска жареного мяса.
 – Скоро ли управишься?
 – Ох, не знаю. Надо бы поскорее. Но, похоже, придётся малость подзадержаться. Странные вещи нашлись на поле. Да и то, что я успел увидеть сегодня, говорит мне, что не всем из тут находящихся была по душе боярышня. Видал и на паперти злорадные физиономии.
– Вот  как! Так за кем поприглядывать-то надо? Скажи, чем сможем – поможем, – негромко проронил старик Никифор.
 – Хорошо, помощь никогда лишней не будет. Присмотри, если по двору шастать будут сыновья боярские – Матвей и Тимофей. Уж очень довольно они переглянулись в момент самого погребения.
 – Может, показалось тебе?!  – тихо удивился старик Никифор.
 – Может, – согласился Ратмир. – Но, всё равно, пригляди, если они покажутся.
 – Хорошо, Ратмир, как скажешь, – вздохнул  старик Никифор. – Авдотья с Еленой вон уже с бабами болтают, Василий с мужиками, да и Теодорка с отроками перешёптывается. Так что к ночи будет тебе чего от нас послушать.
 – Вот  спасибо. А я пойду-ка схожу до Лукерьи. Если что – знаешь, где меня найти, – произнёс  Ратмир, поднимаясь с лавки и делая знак рукой кому-то в толпе. Увидев озадаченный взгляд старика Никифора, слегка похлопал его по плечу. – Не  переживай Никифор. По делу я иду, по делу. Знает она чего-то. Вот мне и нужно узнать  –  что именно.

                Глава 11

 – Ох, наконец-то,  пришёл, соколик ясный! – бесстыдница  Лукерья с горящими глазами бросилась к закрывшему за собой дверь Ратмиру и прижалась к нему. – Ох, горю я вся, так мне тебя хочется. Раздевайся скорее, Ратмирушка…
Лукерья была дивно как хороша в этот момент. Разрумянившиеся щёки, распущенные, густые волосы по плечам, богатый венок из ромашек на голове, белая рубаха и призывный взгляд зелёных глаз.
  – Сдурела совсем, девка! – неожиданно  для себя повысил на неё голос Ратмир и решительно отодвинул её от себя. – Боярин вот только дочь схоронил, а его холопка лишь о плотской любви и думает! Стыда у тебя нет, Лукерья!
 – Ох, нет у меня стыда, нет его! Это ты правильно сказал, Ратмирушка, – засуетилась  Лукерья. – Ничего милый, сейчас я дверку-то подопру кочергой. Вот никто нам и не помешает, – она  шустро подпёрла массивной кочергой деревянную дверь и вновь кинулась к Ратмиру, тесно прижимаясь к нему всем жарким телом. – Давай, соколик ясный, ублажи меня, как в тот раз. До тебя никто так не любил меня, никто мне таких сказочных вещей не выделывал, да слов томных не говорил. После того раза только о тебе и думаю, Ратмирушка…
 – Угомонись, Лукерья. Сегодня ничего у меня с тобой не будет. Не к месту это сейчас, да и устал я очень. До завтра отложим, – отстранился   от молодой женщины Ратмир и присел на лавку.
 – Зачем звал тогда? Зачем пришёл сюда? Я же подружку свою до утра из её собственной хаты к родне ночевать отправила, – озадаченно  посмотрела на него, тяжело дыша, Лукерья.
 – Днём  ты сказала, что боярышню не за что было любить, и что замечена она была в каких-то делах. Расскажи мне об этом.
 – Значит, правду люди говорят, что боярин тебя приставил дознание вести, убийцу его дочери искать, – накручивая на палец русый локон, задумчиво произнесла Лукерья.
 – Откуда  знаешь?
 – Так  слухи-то – они же, как собаки бешеные по всему подворью носятся. Вот мы с тобой сидим и ничего не делаем такого, а только выйди на двор, сразу увидишь, как кумушки зашепчутся, да вслед тебе всякие гадости говорить начнут, – усмехнулась Лукерья и, налив в глиняную чашку воды из стоящей на полу дубовой бочки, залпом выпила её. – Налить тебе?
 – Нет, не буду. Так расскажи мне про боярышню что знаешь. Только уж говори без фантазий. А то я вашу бабскую натуру знаю. Из ревности соврёте – мало не покажется.
– Так  ты точно завтра ко мне не уставший придешь? – хитро  посмотрела на Ратмира молодая женщина.
– Приду, приду, только когда стемнеет. Отец-то тебе, видать, мало всыпал тогда.
 – Да нет, достаточно. Только на мне как на кошке всё быстро заживает, –  опять  усмехнулась Лукерья. – А  про боярышню я тебе одно скажу. Все люди из одного теста сделаны. Вот и боярышня эта… Боярин-то сидит там себе и думает, что дочка его прямо ангел небесный – из кисеи, шёлков да одеколонов сделана. Только крыльев ангельских за спиной не хватает… Ан нет… Боярышня – тоже человек и баба. И желания у неё обычные бабские. Зря она, что ли, всё на конюшню бегала… Жеребят она лечила! Ха-ха-ха! Да не жеребят лечила, а жеребцов наших, конюхов, ублажала!
  – Ну, всё понятно! Пошёл я, – неожиданно  встал со скамьи Ратмир и направился к двери.
 – А что так? – удивилась  Лукерья. – Или  правда не нравится?
 – Да брешешь ты всё, Лукерья, – вздохнул  разочарованно Ратмир. – Невинной была Богдана перед тем, как её снасильничали и придушили.
 – А ты откуда знаешь?
 – Знаю, видел, – твёрдо ответил Ратмир.
 – И  прямо разбираешся в этих делах?! – встав в позу – руки в боки – спросила Лукерья.
 – Я  во многих делах разбираюсь, и мне жаль, что ты соврала мне как обыкновенная базарная баба, – покачал головой Ратмир и, откинув ногой в сторону кочергу, взялся за ручку двери.
 – Стой! Ну, ладно, садись, – в  свою очередь раздосадовано вздохнула молодая женщина. – Ну, да соврала… Так мне же тоже обидно, что обо мне такая слава идёт, а эта пигалица прямо всеми любима была аж до трясучки. Что мужики: «Ох, наша жалостливая Богданушка!» Что бабы: «Ах, ангел Богданушка! Невинная красавица!» Я вон тоже была дитё невинное, пока старший боярский сыночек меня в одиннадцать лет в своей светлице не оприходовал! – зло воскликнула она. – Меня тогда приставили в горнице убираться, а ему семнадцать минуло. Такой же здоровенный, как и папаша его. Завалил на пол – я  и пикнуть не успела.
 – Извини, не знал,  – озадаченно  произнёс Ратмир. – А  боярин узнал потом про это?
 – А ему-то что? Сынок растёт мужиком, и, Слава богу. Так его сынки-то здесь, считай, всех более-менее симпатичных девок пользуют. А кто чего против может сказать? Мы же – холопы, как скоты бессловесные. И пожаловаться некому. Сам знаешь, как бояре свой суд вершат.
 – Смело  ты разговариваешь, Лукерья, с чужаками. Я-то ладно, но с остальными будь осторожней, а то не миновать тебе плетей или чего хуже.
 – Что же ты думаешь, что я дура совсем? Не понимаю с кем и как разговоры разговаривать. Да и отец мой тиуном при боярине уже много лет служит – который раз уже выручает… Очень ты мне по душе, Ратмир, пришёлся,  но ведь ты и не глянешь на такую, как я. Только разве побаловаться раз-другой…  Или не права я? – она  с робкой надеждой глянула ему в глаза.
  – Права, – кивнул Ратмир, глядя в сразу померкнувшие глаза девушки. – Но не потому, что ты там какая-то не такая. А потому, что есть у меня зазноба, которая для меня дороже всего на свете…
  – И  почему тогда ты здесь, а не с ней?  – зло  усмехнулась Лукерья.
  – Потому  что она очень далеко отсюда, – вздохнул  Ратмир и тут же спохватился: – Расскажи  мне, пожалуйста, Лукерьюшка, про боярскую дочь. Помоги быстрее найти убийцу.
  – Но  ты должен прийти завтра ко мне, как обещал, – она  упрямо поджала губы.
  – Несмотря ни на что? – улыбнулся Ратмир.
 – Несмотря  ни на что! – подтвердила она, тряхнув головой. – Я-то думала, что твоя краля тебя ждёт где-то в Москве. Ан нет, где-то в дальних краях. Так что у меня ещё есть шансы приворожить тебя всухую, – засмеялась  она, но увидев взгляд Ратмира, тут же добавила: – Да  шучу я, шучу про ворожбу-то. Сама знаю, что толку от этого мало. Только одни несчастья потом начинаются. Ну, спрашивай, что ты там хотел про боярскую дочку узнать.
– Получается, что всё, что ты мне утром там наговорила – всё это неправда? – полуутвердительно спросил Ратмир.
– Всё, да не всё, – недвусмысленно произнесла Лукерья. – То, что она была невинна – это хорошо. Но и что на конюшне был у неё ухажёр – это правда. К нему-то она и бегала обжиматься. Только видать не трогал он её до поры, до времени. А, может, боярского гнева боялся. Это же не он её выбрал. Это она сама к нему прилепилась. Поначалу, может, и вправду жеребят ходила лечить, а вот потом, когда его разглядела, то сама к нему стала бегать.
 – Кто он?
 – Конюха Леонтия сынок – Максимка. Шестнадцать годков ему, и он там к лошадям тоже приставлен. Да наши все об этом знают, только молчат, чтобы боярина не злить. Даже сынки его молчат.
 – А они тоже знают? 
 – Знают, знают. В конце зимы они Максимку в лесу отловили и избили сильно, припугнув, что убьют его, если он не перестанет глазеть на неё, – Лукерья подсела к Ратмиру на лавку и положила ему голову на плечо.  – Максимка-то и рад был бы от неё отвязаться, да Богданушка эта сама к нему прилепилась.  А он – что?  Он – человек подневольный…
 – Неужели  ни мать, ни отец Богданы не замечали этого? Ей же нельзя было выходить из светлицы без отцовского разрешения, – спросил  Ратмир.
 – Ты  как будто первый раз на свет народился, Ратмир, – засмеялась, ластясь к нему, Лукерья. – Слышал  такую присказку: «Кот из дому – мыши  в пляс»? Вот как только боярин отбывал на службу ко двору Великого государя, так все и начинали радоваться. Даже боярыня добрее становилась и с нами – с  девками – то в лес по грибы-ягоды, то к озеру – на  лодочке покататься… И никто про то боярину не докладывал, потому что всем хорошо, когда боярина нет на дворе. Вот и бегала Богданушка твоя на конюшню с милым поболтать, да и жеребят как бы полечить.
– А как же братья про него узнали?
        – Да  кто его знает. Они ведь тоже сейчас при дворе в войске Великого государя состоят и здесь бывают только наездами. Может, сказал кто? Бог его знает, – вздохнула Лукерья. – А только Богданушку они и сами невзлюбили.
 – Это  ещё почему? – удивился  Ратмир.
 – Говорят, что боярин так в ней души не чаял, что пообещал много чего ей в наследство отписать. А они-то думали, что всё им достанется после его кончины. Ну, теперь-то уж точно всё им и достанется. Навряд ли сейчас боярыня сможет себе другую дочку вымолить. Года у неё уже не те.
 – Да-а, интересные вещи ты мне, Лукерья, рассказала, – задумчиво   произнёс Ратмир.
 – А ты оставайся, Ратмирушка. Я тебе не только расскажу, но и спляшу и спою, если пожелаешь, – опустилась  перед ним на колени молодая женщина и преданно уставилась глазами ему в лицо.
 – Договорились  же, что завтра к тебе приду, – выражение лёгкой досады пробежало по лицу Ратмира, и он, поднявшись с лавки, направился к двери. Взявшись за ручку, Ратмир порылся в кармане кафтана и протянул ей несколько монеток: – Вот возьми, Лукерья, купи себе чего-нибудь на ярмарке. Да не рассказывай о наших беседах пока никому.
 Молодая женщина, подскочив, ловко забрала у него деньги и радостно рассмеялась:
 – Ох, и накуплю же я себе пряников. Страсть как люблю их!

                Глава 12

Выйдя от Лукерьи, Ратмир направился к избе, где его уже заждались скоморохи. Вечерняя мгла опустилась на землю, и на небосклоне загорелись первые звёздочки. Неожиданно он услышал тихий свист. Повернув голову, Ратмир увидел одного из дворовых подростков. Вспомнил, что видел его утром в компании с Теодоркой.
 – Чего  тебе, малой? – замедлил  шаг Ратмир.
 – Иди  сюда, дяденька. Тут тебя люди спросить хотят о чём-то, – возбуждённо  прошептал мальчишка, сверкая глазами.
 – Пусть  сюда выйдут и спрашивают,  –  быстро огляделся Ратмир.
 – Не-а, дяденька… Они здесь тайно и говорят, что пришли с тобой поговорить.
 – Ну, ладно, давай показывай дорогу. А то меня мои люди ждут, –  направился  к нему Ратмир. Мальчишка завернул за угол соседней избы и призывно помахал ему рукой:
 – Сюда, дяденька, сюда.
 – Да не беги ты так быстро, – прибавил  шагу Ратмир и, завернув вслед за ним, тут же получил сильнейший удар деревянным дрыном по голове. Оглушенный от боли и звона в ушах, он упал на спину и едва успел увернуться от следующего удара. Быстро откатившись в сторону, Ратмир успел заметить две здоровенные мужские фигуры и сразу же признал в них сыновей боярина Скобелева – Матвея и Тимофея.
 – Эй, бояричи! Вы ничего не перепутали?! – воскликнул  он, пятясь на руках к забору.    
– Да  нет, скоморох! Тебя, безбородого, трудно перепутать, – прорычал  Матвей и вновь замахнулся дрыном на прижавшегося спиной к забору Ратмира. Тот ловко увернулся от удара, и звук удара дрына об деревянный забор гулко задрожал над избами.
 – Ух, как дерутся-то… – неожиданно  услышал Ратмир мальчишеский голос, донёсшийся со стороны другой избы.
– Сейчас  Матвейка как придавит этого скомороха, так из него и кишки долой! – воскликнул  ещё один детский голос.
 «Ну, это навряд-ли», – подумал  про себя Ратмир и, уворачиваясь от очередного удара дрыном, на всякий случай ещё раз громко спросил:
 – Значит, бояричи, точно не ошиблись? Точно я вам нужен?
 – Да  точно, точно, безбородый! Морда-то у тебя гладкая как у бабы! Тьфу! На, лови, скоморох! – второй  сын боярина Скобелева Тимофей замахнулся дубинкой с другой стороны.
 – Ну, ладно, бояричи! Я вас спросил, вы мне ответили. Теперь держитесь!
 Ратмир вскочил на ноги, ловким движением руки ухватил дубинку и выдернул её из рук Тимофея. Тот растерянно попятился назад, рыская глазами вокруг себя в надежде найти ещё какое-нибудь подручное средство. Тут же раздались возбуждённые мальчишеские возгласы из-за соседней избы.
Умело размахивая дубинкой, Ратмир выбил из рук Матвея деревянный дрын и, прыгнув на него, сломал пополам. Тут же топнул ногой по краю одного из обломков так, что тот взлетел в воздух и моментально оказался во второй руке Ратмира. Обезоруженный Матвей разозлился и с рёвом кинулся на Ратмира, расставив руки. Ратмир кинул ему под ноги дубинку. Споткнувшись об неё, мужик всей массой грузного тела тяжело рухнул на землю. Гулкий щелчок обломка деревянного дрына об его голову привёл в радостное возбуждение невидимых в полумраке зрителей.
– Во  даёт, скоморох! Прямо как по барабану щелканул Матвейку-то по башке! – засмеялся  в темноте уже чей-то мужской голос. Одобрительные смешки послышались и со стороны других изб.
– Хватит  или продолжим? – искусно  крутя в руке обломок дрына, спросил Ратмир у поднимавшегося с земли боярского сынка Тимофея и, не выпуская из виду второго боярского наследника Матвея.
Последний, не найдя ничего подходящего, достал из сапога блеснувший при лунном свете кинжал. Тяжело дыша, он расставил руки и пошёл на Ратмира. Невидимые зрители охнули, и наступила тишина.
 – Заходи  на него слева, – рявкнул  Матвей брату, не спуская глаз с Ратмира.
 – Ага, – просипел тот и, нашарив в темноте под ногами дубинку, стал обходить Ратмира слева.
 – Ого, уже интереснее, – пробормотал Ратмир, следя за поблёскивавшим в темноте лезвием кинжала.
 В один момент он быстро увернулся от пролетевшей над ним со свистом дубинкой и ударом обломка дрына вышиб кинжал из рук рослого, похожего на медведя Матвея. Невидимые зрители одобрительно загудели. В этот момент луна спряталась за тучи, и вокруг опять стало темным-темно.
 – Так как, может, хватит? – спросил  Ратмир у взлохмаченных братьев. – Только хотелось бы узнать из-за чего весь этот сыр-бор? Что я не так сделал?
– Ничего, скоро узнаешь! – вполголоса угрожающе произнёс Матвей и, отступая к терему, окликнул брата. – Пошли, Тимоха, мы потом достанем этого скомороха. Жди нас, смерд! Мы ещё придём по твою душу! – и  погрозил кулаком в темноту: – А  вам, холопы, завтра не миновать плетей!
 – Ну, хорошо, как скажете, – пожал плечами Ратмир. В этот момент луна вновь показалась из-за туч, и он увидел в свете её сияния множество человеческих силуэтов, бесшумно разбежавшихся по всему двору и растворившихся в тени построек.
  – Теперь  домой, Ратмир. Хватит уже куролесить, – неожиданно  из-за  темного угла ближайшей избы появилась огромная фигура Василия. Он положил большую ладонь на плечо Ратмира и мягко, но настойчиво стал подталкивать его в сторону избы.
  – Так  ты всё видел?! Ты здесь стоял и даже не помог мне?! Друг называется, – воскликнул Ратмир.
 – Что  там тебе было помогать? Этих сосунков разделать под орех? Да с ними и Теодорка справился бы. Так ведь, Теодор? – обратился  силач к возникшему из темноты мальчишке.
  – Ох, дяденька Ратмир! Как вы этого по башке-то деревяшкой щёлканули! Прямо как взаправду орех раскололи! – восхищённо  воскликнул Теодорка, на ходу прижимаясь к Ратмиру.
 Следом за ними чуть поодаль пошли несколько местных мальчишек, которые тоже вполголоса взялись восхищённо обсуждать увиденное.

 Навстречу скоморохам, размахивая черенком от лопаты, торопился старик Никифор.
 – Ну, вот, опять не успел! – огорчённо  развёл он руками. – Зря только лопату испортил.
 – А  ты-то куда собрался, Никифор? – рассмеялся  силач Василий. – Сидел бы в избе на печи да баб охранял.
– А  я и сидел. Точнее уже спал, да только твоя Авдотья ко мне и подскочила и давай орать над ухом, чтобы я встал и пошёл вас из беды выручать. Так что там произошло-то хоть, Ратмир?
– Сынки  боярские решили со мной силою померяться, – усмехнулся  Ратмир, поднимаясь по ступенькам крыльца.
– Надо же?! – удивился  старик Никифор. – С чего бы это?
– Ох, наконец-то вернулись! – воскликнула  Елена и, прижав сына к груди, встревожено повернула голову к Ратмиру: – Что  там случилось, Ратмир? Смотри, у тебя на лице кровь. Из-за этой девки подрался? Из-за Лукерьи?
 – Ох, добегаешся, Ратмир! – подала звонкий голос карлица Авдотья, держа в руке чистую тряпку и плошку с тёплой водой. – Садись, давай, на лавку, смою кровь с лица.
 – А  ну, бабы, цыц! – прикрикнул  на них старик Никифор. – Вы  своё дело знайте, а мы – своё. Ужин-то накрыли?
– Так  ещё при тебе же и принесли нам еду. Сам же сказал Ратмира ждать. Вот и дождались. Садитесь теперь все за стол. Посмотрим, что там нам прислали с боярского стола, – расставляя  на столе глиняные тарелки, проворчала Елена.
Спустя несколько минут вся компания, оживлённо разговаривая, расселась за столом и застучала чашками и ложками.
 – У  кого что есть интересного для Ратмира, давайте рассказывайте, – отпив глоток вина, произнёс старик Никифор.
 – Я  с бабами у колодца разговаривала и узнала, что собирался эту Богдану сватать какой-то худородный боярский сынок, но только боярин Скобелев ему отказал. И тот якобы пригрозил, что, мол, его ещё долго тут будут вспоминать, – потянувшись  за пареной репой, произнесла Елена.
 – А мне мужики на кузне предложили саблю сковать. Ну, я им сковал так, что они там рты поразевали да стали умолять, чтобы я их научил. Откуда же им было знать, что я сам из бывших кузнецов, – довольно  рассмеялся Василий.
 – Вот  ты бестолковый, Васятка! Вымахал с косую сажень, а ума не нажил. Тебе же сказано было, – рассказать  то, что интересно для Ратмира по смерти боярышни,  – легонько постучал себя кулаком по лбу старик Никифор.
 – Так  я же ещё недорассказал, – ухмыльнулся  Василий и взял с блюда большой кусок пирога. – Боярские  холопы сказали, что повешенный Артёмка нисколько не виноват в том, что боярышня ушла со двора незамеченной. У них там для себя есть потайные местечки в заборе, где брёвна подпилены. Несколько человек знали об этом. Могла знать и боярышня…
 Ратмир молча, переглянулся со стариком Никифором.
  – А  для чего им нужны были дырки-то в заборе? – шумно  прихлёбывая похлёбку, спросил Теодорка.
  – Теодор! Сколько я тебе говорила – ешь тихо! – Елена отвесила сыну лёгкий подзатыльник.
  – А-а, чего дерёшся опять?! – схватился  за голову мальчишка и повторил свой вопрос. – Для чего дырки-то в заборе?
– Мужики  говорят, что дырки эти сделали в нескольких местах они сами после того, как год назад опричники выселили неподалёку несколько бояр с их земель, – пояснил  Василий, подливая себе в глиняную чашку медовухи из ковша. – Испугались, что и их боярина могут выселить.
– А  причём тут дырки в заборе? – удивилась Авдотья.
– А притом, Дуняша, что когда опричники выселяют бояр с насиженных мест, то и гоняют плетьми по двору не только их самих, но и всех холопов, – задумчиво  произнёс Ратмир и добавил: – Получается, что боярин Скобелев сам про эти дырки в заборах ничего не знал, раз был так уверен, что боярышня могла оказаться за забором, только пройдя через ворота.
 – Да  уж, вот тебе картина: в ворота залетают на лошадях опричники, а тебе и бежать больше некуда – кругом один высоченный забор, – покачала  головой Елена.  –  Страшно-то как!
 – Поэтому  мужики и сообразили – понаделали дыр в заборах в укромных местах, – кивнул  головой Василий. – Если что – шмыг  туда и поминай как звали.
 – Надо мне завтра пройтись вдоль забора, глянуть на них, – подтянул  к себе поближе деревянное блюдо с раками Ратмир.
 – Ещё  бабы сказали, что Богданушку эту братья-то не особо привечали. Боялись, мол, что наследство им мало перепадёт из-за того, что она у боярина в любимицах была, – произнесла Елена, посмотрев на Ратмира.
 – И я сегодня слышал о таком, – кивнул  он. – Только в момент убийства братьев этих здесь не было. Боярин послал за ними уже после того, как нашли его дочь мёртвой.
 – Всё так, Ратмир. Но ведь нашли-то её рано утром. Значит, убить могли накануне вечером или ночью. А до государева двора отсюда почти три часа на хорошем скакуне. Туда-обратно можно было обернуться, – вздохнул  старик Никифор.
– Можно, – согласился  Ратмир, машинально откидывая со лба чёрные пряди волос. – Можно было и нанять кого-нибудь на это чёрное дело за хороший куш. Завтра съезжу туда, узнаю. Там ещё кое-что мне нужно будет поспрашивать у знающих людей, – и добавил: – Ну, что? Если больше никому нечего рассказать, то давайте ложитесь спать. А я схожу-ка навещу нашего боярина, чтобы он своих сынков укоротил. И узнать не помешает – из-за чего они на меня набросились. Иначе придётся им в следующий раз руки-ноги попереломать, чтобы не ждать из-за угла ещё каких-нибудь неожиданностей. М-м-м… голова как сильно гудит – он, поморщившись, осторожно дотронулся рукой до твёрдой шишки на голове. – Вот ведь как стукнул. Как это я пропустил удар – сам удивляюсь. Расслабился, что мальчишка меня позвал.
    – Так он ко мне потом прибежал, этот Егорка-то! – воскликнул  Теодорка. – Ревёт и говорит, что надо бежать тебя выручать. Он, оказывается, не знал, что они тебя бить будут.
 – Вот как! – удивился  Ратмир. – А я подумал, что он с ними заодно.
 – Нет! Они ему сказали, что просто с тобой поговорить хотят, и дали ему за это полкопейки, – Теодорка  сполз с лавки и, подойдя к Ратмиру, обнял его за плечи. – Ты не сердись на него, дяденька Ратмир. Он сказал, что хочет прийти и повиниться перед тобой.
 – Хорошо, не буду сердиться, – взъерошил  ему кудри Ратмир и поднялся из-за стола. – Всё, я к боярину, а потом сразу на боковую. Рано утром уеду в город – разузнать  мне там кое-что нужно. А потом всё остальное.




            
          


        ЧАСТЬ ВТОРАЯ – РАТМИР ПРОДОЛЖАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ


                Глава 1


На подворье уже стояла глубокая ночь, когда Ратмир почти подошёл к ступенькам, ведшим в покои боярина Скобелева. Ещё на подходе он приметил прятавшегося в тени крыши боярского ратника. Поэтому  появление последнего из мрака не стало для скомороха неожиданностью.
 – Чего  тебе, скоморох? – мрачно  спросил ратник, наставив на него пику.
 – Скажи  боярину, что у меня срочный разговор к нему.
 – Спит  боярин. Велено не беспокоить, – не  шевелясь, ответил ратник
 – Если  сейчас не разбудишь, то завтра будешь бит плетьми, – спокойно  произнёс Ратмир. – Потому как мне тоже сейчас очень хочется спать, а не болтать тут с тобой. Выбирай: или я сейчас ухожу, и тебе завтра всыпят за недонесение, или идёшь и будишь боярина и можешь ему сказать, что это я тебя силой заставил его разбудить.
   Ратник хмыкнул и, молча, исчез в темноте дверного проёма. Вернулся он быстро и, приоткрыв пошире тяжёлую дверь, сделал рукой приглашающий жест:
 – Входи, скоморох. Я тебя провожу.
Они прошли по невысоким боярским покоям, освещённым небольшими светильниками со свечками. Перед массивной  деревянной дверью ратник остановился и чуть приоткрыл её:
 – Тебе  туда, скоморох. Дормидонт покараулит, если что.
 Тут только Ратмир заметил в полумраке горевших свечей сидевшего на лавке в углу второго здоровенного ратника и, усмехнувшись, вошёл в горницу. Дормидонт тихо зашёл  за ним и плотно прикрыл за собой дверь.
 – Что  там у тебя, скоморох? – с тревогой в голосе спросил боярин Скобелев, сидя на лавке в богатом татарском халате около деревянного стола. – Надеюсь, что у тебя есть очень важная причина, чтобы будить меня в такое время.
 – Твои сыновья напали на меня, боярин. Пришлось драться с ними.
  Боярин Скобелев опустил голову, и в горнице наступила тишина.  Потом он медленно поднял на Ратмира глаза, и в них сверкнула ярость:
 – И ты из-за этого посмел меня будить среди ночи?! Ты что, скоморох?! Не мужик, что ли?! Бежишь сразу жаловаться, если с тобой кто-то слегка и подрался. Тьфу! Не мужик, а баба прямо!
 В глазах Ратмира появился стальной отблеск, и он с нажимом произнёс:
 – Так  я, боярин, не жаловаться пришёл, а предупредить.
 – Ну, и о чём же ты меня хочешь предупредить, скоморох? – с  сарказмом спросил боярин Скобелев.
 – О  том, что в следующий раз я их просто убью. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.
  Ратмир подошел к сидевшему на лавке боярину. Тут же поднялся с лавки ратник Дормидонт, но Ратмир махнул ему рукой:
 – Сядь. Я только два слова скажу твоему хозяину, – и   обратился к боярину: – Я, боярин, здесь только по твоей слёзной просьбе остался. Помочь тебе сам знаешь в чём. Но, если мне и моим людям здесь нет никакой безопасности, то я со своими товарищами тотчас же собираемся и уезжаем с твоего двора. Так дела не делаются. И поверь мне, что об этом узнают все твои друзья и враги.
– Кто же ты такой, скоморох, что так смело разговариваешь? – напряженно     глядя ему в лицо, произнёс боярин Скобелев.
 – Тебя  больше интересует, кто я такой или кто убийца твоей дочери? – холодно спросил Ратмир, без спросу садясь на лавку.
Боярин Скобелев хотел что-то возразить, но запнулся, откашлялся и уже другим тоном произнёс:
 – Конечно, скоморох, меня интересует только убийца моей дочери.
 – Тогда  зови сюда своих сыновей и пусть они расскажут – из-за чего напали на меня. А потом объяснишь им, для чего я здесь до сих пор нахожусь. И чтобы больше никто из твоих людей не посмел и пальцем тронуть меня или моих товарищей.
 – Все уже спят. Давай оставим до утра, скоморох.
 – Рано  утром меня уже здесь не будет. Еду в город по твоим делам. Поэтому прикажи своим слугам будить сыновей и по-быстрому закончим этот разговор. Я тоже хочу спать.
  – Ну, будь, по-твоему, – недобро покосился на него боярин Скобелев и велел ратнику Дормидонту идти за обоими сыновьями.
  – А  ты, боярин, знал о том, что твои сыновья видели в Богдане преграду к твоему наследству? – неожиданно спросил Ратмир, нарушив наступившую тишину.
  – Брешешь, скоморох! – воскликнул  боярин, вскинув голову.
  – Значит, не знал, – вздохнул Ратмир и машинально откинул рукой волосы со лба назад. – Дочь твоя им очень мешала. Ты же собирался ей отписать очень много из твоего богатства и никогда не скрывал этого.
  – Было  дело. Но и сыновьям моим хватит на две жизни вперёд. Не стали бы они этого делать! – уверенно воскликнул боярин. – Как только тебе это в твою пустую голову пришло, скоморох?!
  – А  знаешь ли ты, боярин, что сказали твои сыночки на погребении Богданы? – вкрадчиво спросил Ратмир, внимательно наблюдая за реакцией боярина.
 – Ты, скоморох, говори, да меру знай! – угрожающе произнёс боярин, приподнимаясь с лавки. – Ты сейчас в отместку мне понарассказываешь всякого. Вздумал меня с сыновьями перессорить?! Убийцами собственной сестры мне их представить?!
   – Сядь, боярин, остынь. Я своим словам ответчик. «Собаке – собачья  смерть!» – сказали твои сыновья, когда домовину с телом твоей дочери под паперть опускали. И это слышал не только я, но и два дьячка из Лавры, что  стояли рядом со мной. Они готовы под присягой это подтвердить, потому как тоже были очень неприятно поражены таким словам.
   – Не верю! Слышишь, не верю я тебе, скоморох!
   – А  вот и они. Можешь сам их спросить, – произнёс  Ратмир, завидев в проёме двери плечистые фигуры боярских сыновей.
  – Что случилось, батюшка? Из-за чего весь переполох? – недовольно бубня, зашли в горницу заспанные грузные молодые бородатые мужчины. – И что здесь делает этот скоморох?
 – Сядьте-ка, сынки, и посмотрите мне прямо в глаза, – приказал  им боярин Скобелев. – Этот  недоносок-скоморох  посмел мне заявить, что на погребении Богданушки вы сказали, что мол «собаке – собачья смерть». И что слышали это вместе с ним ещё два дьяка из Лавры. Это правда? В глаза мне смотреть! – прикрикнул  он, сверля взглядом  своих сыновей.
Те быстро переглянулись и в один голос, старательно таращась прямо ему в глаза, завопили:
– Да  ты что, батюшка! Быть такого не может! Для нас Богданушка была светом в окне, наилюбимейшей сестрицей. Мало ли  кому что там, на погребении показалось. Плакальщицы так выли, что и себя-то толком не было слышно… Врёт этот скоморох! И дьяков тех подкупил, чтобы тебе соврали…
  – Всё! Молчать всем! – хлопнул  ладонью по столу боярин. – Сам с этим разберусь. Вы, – обратился он к сыновьям, – завтра же со двора к себе на службу. А этого и его людишек даже пальцем не сметь трогать. Он мне пока нужен. И пошли вон оба спать!
 – Нет, они не уйдут отсюда пока не скажут, по какой причине напали на меня. Для меня это очень важно, – встал  Ратмир и перекрыл собою выход из горницы.
 – Наглость твоя, скоморох, уже переходит все границы! – тихо, с угрозой в голосе произнёс боярин Скобелев. – Никогда  ещё в моём доме никто со мной так не разговаривал, и не будет разговаривать. И приказы мои никто не будет переиначивать. Поэтому сейчас все пойдут спать. А завтра я буду решать, кому и что делать! Понятно тебе это, скоморох?!
 – Нет, непонятно, боярин. Как будет непонятно и другим твоим товарищам-боярам, – сложив  руки на груди, не шелохнулся с места Ратмир.
 – Батюшка, давай мы его сейчас разделаем как сидорову козу и дело с концом! Я вот прямо сейчас и огрею этого недоноска, – в  руках у старшего Тимофея неожиданно появилась железная кочерга. Размахивая  ею, он с уханьем кинулся на Ратмира.
  – Стой! – только и успел крикнуть боярин Скобелев, изумлённо наблюдая, как Ратмир, странно выставив руки вперёд, издал необычный гортанный крик и ударом ноги в голову уложил Тимофея на пол. Тот свалился, как куль картошки, и затих.
 – Ещё кто желает? – спросил Ратмир, продолжая собою перекрывать вход в горницу.
Рослый ратник неуверенно посматривал то на него, то на боярина, ожидая указаний.
 – Так, сели все! – прикрикнул  на присутствующих боярин Скобелев. – Ты, Дормидонтка, глянь Тимоху, жив ли, – обратился  он к ратнику и повернулся к младшему сыну. – А  ты, Матвейка, докладывай, почему напали на скомороха. Я же предупредил всех, чтобы его самого и его людишек никто не трогал.
 – Так  ты, батюшка, сам сказал, что от них-то все наши проблемы здесь и начались. Вот мы с Тимохой и решили его немного проучить. Тем более что он к Тимохиной бабе тут подвалил. А какому мужику это приятно?!
 – Это  к Лушке что ли? – поднял  брови боярин Скобелев.
 – Ну, да, к дочке тиуна твоего Устина.
 – А то других покладистых баб на подворье сыскать не могли, – проворчал  боярин Светозар Алексеевич.
  В это время старший сын боярина пришёл в себя и присел на полу, держась за голову и охая.
  – Ну, что, скоморох? Теперь ты знаешь причину. Довольно с них или ещё чего хочешь узнать? – недовольно  покосился на Ратмира боярин и добавил. – Больше  никто из них точно никого ваших не тронет.
 – Это  хорошо, что не тронут. Но у меня к ним есть ещё одно дельце. Дозволь мне боярин один экспериментус провести, и тогда я буду точно уверен в виновности или в невиновности твоих сыновей, – отошёл  от дверного проёма Ратмир и подошёл к столу.
 – Что  это такое – икспирентус? – нахмурил  брови боярин.
 – Сейчас  сам всё увидишь. Идите-ка сюда, братцы, – обратился  Ратмир к боярским сынкам. Те нехотя поднялись со своих мест и вразвалку подошли к столу.
 Ратмир посадил их  напротив себя и велел положить правые руки ладонями вверх на стол. Сам сел напротив, и накрыл  своим ладонями  их ладони, нажав при этом указательными пальцами на определённые точки на внутренней стороне запястий. Не спуская  глаз с их лиц, неожиданно спросил:
 – Сколько  лет вашей матушке?
Братья запнулись, переглянулись, потом посмотрели на молчащего боярина Скобелева и неуверенно ответили:
 – Сорок  пять годочков минуло.
 – Хорошо, – похвалил  их Ратмир. – Кто из вас старший?
 – Тимоха , а кто же ещё? – пожал  плечами младший Матвей.
 Боярин Скобелев молчал, внимательно следя за происходящим.
  – Вы  убили свою сестру Богданушку? – Ратмир  пристально смотрел на лица боярских сыновей. Огонь от горящих свечей красно-жёлтыми бликами играл в зрачках их недоверчиво-прищуренных глаз.
  – Да  как ты посмел так думать, скоморох! Погубить свою родную сестру! – искренне  возмутившись, воскликнули оба и попытались вскочить со своих мест.
  – Сидеть! Я ещё не закончил, – прикрикнул  на них Ратмир. Дождавшись, когда они опять усядутся, вновь положил им указательные пальцы на запястье и вкрадчиво спросил:
 – Кто на поле боя сильнее: конник или пеший ратник?
 – Конник, само собою.
 – А сколько стоит весь наряд конника?
 – Так рублей пять, шесть… – недоумевающее переглядываясь, ответили братья.
– А  сколько сейчас платят наймиту за убийство родной сестры? – не мигая, смотрел на них Ратмир.
 – Так откуда же мы знаем? – запнувшись, растерянно произнёс Тимофей. Матвей закатил глаза кверху и задумчиво произнёс:
 – Ну, я думаю, что рубликов пять-шесть будет в самый раз.
 – Всё ясно,  – кивнул  Ратмир и повернул голову к боярину.  – Теперь  всё, боярин, можно всех отпускать спать. Да и мне пора хоть несколько часиков вздремнуть. День завтра предстоит тяжёлый, – Ратмир  поднялся с лавки.
  – Обожди, скоморох. А вы идите спать. Завтра оба на службу, и чтобы ноги здесь вашей не было, пока сам не позову, – хмуро приказал боярин.
  Братья переглянулись и, молча, вышли из горницы.

  – Твои сыновья не убивали Богданушку и никого не нанимали для убийства. Ты это хотел услышать от меня, боярин? – зевая  в ладонь, спросил Ратмир.
 – Я знал об этом… Странный ты человек, скоморох, – боярин  Скобелев напряжённо посмотрел в глаза Ратмиру. – Не зря тебя так мне подал сам боярин Саврасов Лука Дементьевич. Где ты изучал такие науки?
 – Мы  же скоморохи – по всему миру бродим. Иногда такое увидишь, что ни пером описать, ни в сказке рассказать. Вот и учимся всему помаленьку. А сейчас, боярин, пойду-ка я спать. Если что нового завтра узнаю – доложу тебе сразу же, – опять  кивнул  Ратмир и вышел из горницы.
 Боярин в задумчивости остался сидеть на лавке, не спуская глаз с огонька свечи.

                Глава 2

Ранним утром Ратмир, стараясь не разбудить своих товарищей, тихо поднялся. Затем оделся в серую шёлковую рубашку, становой кафтан и лёгкого сукна тёмно-синие штаны, напустив штанины на кожаные сапоги с загнутыми носами. Потом плотно позавтракал тем, что осталось от ужина, и направился в конюшню, где наравне с боярскими лошадьми стояли и их две крепкие молодые татарские лошадки. Там он увидел белобрысого юношу, безмятежно спавшего на сене прямо рядом со стойлом. Ратмир надеялся бесшумно запрячь свою лошадку, но железные кольца уздечки тихо зазвенели, и юноша, приоткрыв глаза, испуганно вскочил.
 – Я не спал! Только прилёг глаза закрыть! – воскликнул он, растерянно глядя на Ратмира.
Тот, набрасывая на лошадь сбрую, внимательно посмотрел на него:
 – Ничего, я – свой. Не бойся. Как тебя зовут, хлопец?
 – Максимка я. Ой, а я тебя и не сразу-то признал, скоморох, в этой одёже! Так ты ничего не скажешь боярину? – обеспокоенно  спросил тот. – А то вот только сыны боярские Матвей Светозарович и Тимофей Светозарович тоже в город отбыли спозаранку. Так они мне таких лещей наобещали отвесить в следующий приезд за то, что ихние лошадки к их приходу ещё не были запряжены.
 – Ничего  не скажу, не бойся. А ты – сын  кузнеца Леонтия?
 – Откуда знаешь? – удивился  юноша, пытаясь пятернёй пригладить непослушные волосы.
 – Сорока  на хвосте принесла, – усмехнулся Ратмир и уже всерьёз  спросил: – Ответь мне только честно: боярышня Богдана… Она только жеребят приходила смотреть или с тобой тоже поговорить любила?
  Лицо Максимки залила алая краска, и он неожиданно упал перед Ратмиром на колени:
 – Не  губи, скоморох! Не знаю, откуда тебе всё это ведомо, но только было нам всем сказано, чтобы тебя никому здесь не трогать и ни в чём не препятствовать. Поэтому прошу тебя, Христа ради, не спрашивай меня ни о чём! Только одно я тебе могу сказать, что я и пальцем не тронул Богданушку! Веришь ли?!
  – Верю, Максимка. Вставай с колен и старайся как можно меньше это делать в своей жизни, – Ратмир  повернулся к лошадке, поправляя подпругу седла.
  – Это  ты о чём, скоморох? – непонимающе посмотрел на него юноша.
 – Да  ни о чём, – махнул  рукой Ратмир. – Забудь… Скажи мне лучше – какой она была – боярышня?
 – А? – непонимающе взглянул на него Максимка и спохватился. – Она была доброй, весёлой, честной. Только ведь ей строго-настрого было запрещено покидать светлицу…
 – И всё равно она тайком от отца приходила сюда встречаться с тобой? – улыбнувшись, спросил Ратмир.
 – Она приходила жеребят лечить, – упрямо  повторил Максимка.
 – И ваши все знали про это и молчали. Почему? Говори, я тебе слово даю, что никто не узнает о нашем разговоре. Ещё и монетку серебряную получишь, – Ратмир  полез в карман штанов и, вытащив оттуда блестящую монетку, показал её юноше.
  – Ой, денежка – это  хорошо! – радостно воскликнул юноша и жадными глазами уставился на монетку.
 – Так  почему все молчали, что барышня к тебе на свиданки бегала?
 – А  кому же хотелось бы на себе плетей испытать?! Боярин-то особо не разбирает – кто прав, кто виноват. Сразу всыпать может ни за что, – вскинул  возмущенно брови юноша. – Дочка его развлекаться желала, а кто-то потом за это ответ должен был держать.
 – Вот даже как! – удивился Ратмир и как-то по-другому посмотрел на Максимку. – Стало быть, тебе не очень нравилось, что она приходила сюда и разговаривала с тобой? Небось, подарки какие-то дарила?
  – Ну, было дело, приносила какие-то вышивки – рукоделие  бабское, – нехотя  признался юноша. – А оно мне на что? Вот, когда монетку-другую подкидывала, так на это хоть обнову какую я мог себе купить или матери конфет каких. Так монеток у неё особо и не допроситься было. Всё отговаривалась, что боярин, дескать, все деньги в сундуке под замком держит.
  – А ты её просил деньги у отца воровать? – прищурился  Ратмир,  держа лошадь под уздцы.
 – Так  мне же должна была быть от неё хоть какая-то польза,  – пожал  плечами Максимка. – И  все мои дружки так говорили. Что, мол, если терпишь её поцелуйчики, то пусть она тебе и платит за это.
 – Так  вы целовались даже?! – поразился  Ратмир.
 – А  что мне было делать, если она сама губки свои подставляла? – искренне  удивился Максимка.

Неожиданно на улице послышался грубый мужской голос:
 – Эй, кто тут есть?! Запрягай повозку боярина Саврасова. Живо!
 – Сейчас, сейчас! – засуетился юноша и заискивающе посмотрел на Ратмира. – Так как, скоморох? Я всё тебе рассказал как на духу. А ты денежку обещал…
 – Держи, – кинул  ему обещанную монетку Ратмир и, молча, вышел из конюшни, уводя за собой под уздцы лошадку.
 – Вот спасибочки! – обрадовался юноша и, быстро сунув монетку за щёку, взялся умело запрягать лошадей боярина Саврасова.

Ратмир вышел на подворье, ловко запрыгнул в седло и направил лошадку прямо к боярским воротам. Стоявший у ворот долговязый холоп Арсений тут же кинулся отворять их, да так и оставил открытыми в ожидании выезда повозки боярина Саврасова.
Проскакав по наезженной, потрескавшейся от жары дорожной колее в чистом поле километров пять, Ратмир остановился около островка из невысоких кустарников и, спрыгнув на землю, огляделся по сторонам.
 Вокруг, куда ни глянь, простиралась земля с пожухлой от засушливой погоды травой. Несмотря на то, что день только занимался, воздух уже был тяжёл и удушлив, как перед грозой. На небе не было ни одной тучки, и даже птицы лениво, едва слышно щебетали в редких кустарниках.
Ратмир достал из пристёгнутого к седлу баула бурдюк с водой и отпил немного. Солнце уже начинало припекать, и он, достав из того же баула две белые тряпицы, привязал лошадку к одному из кустарников. Там Ратмир набросил одну тряпицу на лошадку, вторую повязал себе на голову и, сев в редкий тенёк, достал из-за пояса небольшую книжицу в кожаном переплёте. Ещё раз посмотрел на дорогу и принялся читать. Вскоре издалека послышался топот копыт, и на горизонте показались повозка и несколько всадников. Ратмир аккуратно закрыл книжку и вновь спрятал её за пояс. Потом встал с земли и, взяв лошадь под уздцы, направился к дорожной колее. Вскорости повозка доехала до него и остановилась.
  – Прими, – сказал Ратмир одному из всадников и протянул ему вожжи от своей лошадки. Тот кивнул и взял их. Ратмир открыл дверцу повозки, сел в неё и плотно закрыл за собой дверь.
– Жарко, – выдохнул он, сняв с головы белую повязку и откинувшись на спинку сиденья.
 – Да, похоже, что бескормица ждёт нас и в этом году. При дворе говорят, что в некоторых уездах уже начался голод, и народ начинает есть собак и кошек, – озабоченно произнёс сидевший напротив него боярин Саврасов.
 – Это  плохо, – вздохнул  Ратмир. – Опять на дорогах будет много разбойников и удавленников. Придётся возить с собой больше оружия.
 – Так что там, Ратмир? Есть, какие новости по убийце боярышни-то? – обеспокоенно  склонился в его сторону боярин Саврасов.
 – Эх, не вовремя ты меня на это дело повернул, Лука Дементьевич! – в  сердцах воскликнул Ратмир. – Сам знаешь, что мне сейчас в другом месте нужно было быть.
 – Не  сердись, Ратмир, – виновато  произнёс боярин Саврасов, – там я уже предупредил, и они подождут. А тут такое горе у моего друга! Кроме тебя ведь никто ему настоящего убийцу и не найдёт.
 – Ой, ли, – невесело  усмехнулся Ратмир.
 – А ты не смейся, Ратмир. Сам вчера от дыбы дьяка Лаврентия едва уберёгся, – напомнил ему боярин Саврасов.
 – Да ушли бы мы от людей боярина Скобелева и дьяка Лаврентия! Не в первый раз уже! – недовольно махнул рукой Ратмир. – Не лежит у меня душа помогать этому боярину! Гнилой он человек! Жестокосердный! Зря ты, Лука Дементьевич, уговорил меня на это дознание.
 – Прости, Ратмир, но я не мог по-другому. Друг он мне, хоть и характер у него и, правда, скверный. Я тебе ещё не рассказывал, а только по молодости пошли мы как-то с ним зимой на охоту и отстали где-то наши холопы от нас. Мы вдвоём по лесу и блуждали, пока на меня медведь-шатун не напал. Всего поломал, а только Светозар Алексеевич меня от медведя отбил и потом двое суток на себе из лесу выносил.
  – Там  он был герой. А здесь что творит?! – воскликнул  Ратмир. – Безвинного человека вздёрнул на дыбу, а потом ещё и на виселицу. У нас вон даже Теодорка от такой картины чувств лишился.
 – Так этот же холоп на воротах стоял, через которые боярышня с подворья ушла. Или нет?
 – На воротах, может, он и стоял. Но только боярышня могла и другим путём выйти. Через забор к примеру, – скрестив руки на груди, вздохнул Ратмир.
– Боярышня и через забор? – изумился боярин Саврасов. – Сама?
– Сама  или  кто помог… или же в бесчувственном состоянии могли перекинуть. Или же подкоп какой-нибудь под забором мог быть. Вот вернусь из города и пройду вдоль всего подворья, – размышляя, произнёс Ратмир, глядя из окна повозки на жёлтые от засухи поля, и добавил: – Посмотрим, Лука Дементьевич. Скажи-ка мне лучше, не собирается ли Великий государь к Северному морю ещё людишек на верфи посылать?
 – Пока молчит. А что – хочешь и туда добраться со своими скоморохами? – рассмеялся боярин Саврасов.
 – Похоже, что скоро и здесь начнутся голодные бунты. А я должен позаботиться о своих людях. Там на верфях Великий государь хорошо платит и бескормицы не будет, – уверенно  заявил  Ратмир.
 – Семьёй тебе пора обзаводиться, Ратмир, – участливо  произнёс боярин Саврасов. – А то живёшь как перекати-поле…
 – Они пока моя семья, а там как Бог даст, – неожиданно  улыбнулся Ратмир и добавил: – А я вот на твоём месте, Лука Дементьевич, хорошенько подумал бы про эти самые верфи. Сам же ты тогда говорил, что английская королева интерес проявляет к этим путям. Вот и обратись к Великому государю, чтобы он тебе позволил часть строительства этих верфей оплатить. И почёт тебе за это будет от Великого государя, и самому потом прямиком иноземные товары выгодно привозить будет. Не всё же тебе у английских купцов перекупать.
 – Не любит Великий государь, когда его слуги дворовые торговлей промышляют, – вздохнул боярин Саврасов. – Да и английским купцам у нас особое предпочтение от Великого государя. Все уже это видят и знают.
– Так ты же не сам торговыми делами занимайся, а человечка верного поставь на это дело. Что мне тебя учить, что ли, нужно? – рассмеялся  Ратмир.
 – Вот  тебя, Ратмир, я поставил бы на это дело. Ни минуты не раздумывал бы, – воскликнул  боярин Саврасов. – И ловкий ты, и пронырливый, и с людьми быстро сходишься, и грамоте обучен. А то давай, Ратмир, иди ко мне по торговому делу. Будешь, как сыр в масле кататься…
– Нет, Лука Дементьевич. Я не по этому делу. Мне свобода по душе. Сегодня я здесь, завтра – там. И никому ничего не должен. Вот съезжу со своими товарищами на верфи, а оттуда уже, куда душа позовёт, – опять  рассмеялся Ратмир.
– Жаль, – вздохнул  боярин Саврасов. – Мне верные люди ой как нужны!
– А кому же они не нужны? – кивнул Ратмир. – Есть у меня на примете один человечек. Тоже грамотный и в общении лёгок. Ручаюсь за него как за себя самого. Вот он тебе и торговые дела на верфи всё как надо сделает. В большой прибыли будешь.
 – Гляжу  я на тебя Ратмир и иногда диву даюсь. Вроде и скоморох ты обыкновенный. А умом под стать иным учёным людям, – вздохнул  боярин Саврасов. – Очень  мне обидно, что такие дорогие качества ты впустую тратишь. Хотя польза нам от тебя очень даже большая. А человечка своего всё-таки давай, присылай ко мне. Запала мне твоя мысль про верфи.
 – Он сам к тебе завтра после обеда придёт. Мефодием его зовут. Скажет, что от меня. Ты уж его не обидь, а он тебе верой и правдой служить будет. Потом ещё сто раз за него мне спасибо скажешь.
 – Ну-ну, поглядим. Как у нас говорят – не  говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – кивнул  боярин Саврасов. – Надеюсь, что он так же умеет молчать, как и ты?
 – Это само собой, Лука Дементьевич. Я никогда не предлагаю в дело непроверенных людей.
 – И по нашим делам он сможет быть полезен? – пытливо  посмотрел на Ратмира боярин Саврасов.
 – Это уж как тебе решать. Не будешь его обижать, так и он тебе в любом деле сгодится.
 – Понятно. Тогда я на него посмотрю какое-то время, а там уже решу. В таком деле только верные люди нужны, иначе нам всем конец.
 – Да  уж, опасные вы игры затеяли, бояре, – покачал  головой Ратмир. – Хотя  терпеть такие унижения – это  же какие силы надо иметь!
 – Сам  же видишь и слышишь, что в стране творится, Ратмир. Опричнина кругом уже всякими данями обложила и бедных, и богатых. Сколько уважаемых бояр на плахе полегло, а сколько в ссылку отправились! Нету больше мочи у добрых бояр терпеть это беззаконие… – вздохнул боярин Саврасов. – Вот  и твоя помощь иногда в нашем деле требуется. Нам верные посыльные очень нужны.
  – И мне от тебя тоже сейчас помощь понадобится, Лука Дементьевич, – обратился к нему Ратмир.
 – Говори, что в моих силах, для тебя всё сделаю, – оживился  боярин Саврасов.
 – Помнишь, два года назад по твоему делу об утере документов ты мне делал бумагу, по которой я мог бывать в разных присутственных местах?
– Конечно, помню. 
– Так у неё срок вчера закончился. А она мне нужна для поиска убийцы дочери боярина Скобелева. Но особенно мне сейчас понадобится память для прохода в Александрову слободу.
  – Александрову  слободу?! – нахмурился боярин Саврасов. – С этим сложнее. Великий государь чуть ли не сам эту бумагу подписывает  каждому.
 – Знаю, – спокойно ответил Ратмир. – Поэтому  и обратился к тебе.
 – Кем  же мне тогда тебя представить ему? – озабоченно покачал головой боярин Саврасов.
 – Кем хочешь. Хоть купцом, хоть стрельцом.
 –Так  ты думаешь, что убийца где-то в слободе? Навряд ли, – засомневался  боярин Саврасов. – Что-то мне не верится…
 – А то, что твой брат тебя так решил подставить – тебе  верилось? – усмехнулся  Ратмир.
 – Да нет, конечно! – воскликнул боярин Саврасов. – Ну, хорошо, убедил. Тебе виднее. Сегодня она тебе нужна?
 – Да, лучше сегодня и до вечера. Тогда я успею побывать в одном заведении, – тряхнул  чёрными волосами Ратмир.
 – Это же мне прямо сейчас нужно будет до Канцелярского приказа в слободу ехать! Ну, ладно, раз уж обещал. И как её тебе передать?
 – Пусть твой Мишка принесёт мне её в питейный дом на Покровской. Буду там его ждать до позднего вечера.
 – Хорошо, он тебе занесёт. Ещё что-нибудь, Ратмир?
 – Вроде бы пока всё, Лука Дементьевич, – улыбнулся  тот и опять повязал голову белой тряпицей. – Пора мне к своей лошадке. Не нужно, чтобы лишний раз нас видели вместе.

Боярин Саврасов постучал кулаком в деревянную крышу повозки, и та тут же остановилась. Ратмир быстро вышел из неё, подошёл к своей лошадке и ласково похлопал по загривку. Ратник передал ему поводья и негромко свистнул. Повозка медленно тронулась с места. Ратмир достал из притороченной к седлу котомки небольшой бурдюк с водой и кожаную плошку. Аккуратно налил в неё из бурдюка воды и протянул лошадке:
 – На, милая, попей. По такой жаре у кого хочешь во рту пересохнет.
Лошадь благодарно глянула на него влажными бархатными глазами и опустила свою морду в плошку, наполненную водой. Через некоторое время Ратмир опять полез в котомку, достал оттуда искусно сделанную короткую чёрную бороду с усами. Затем прошелся по полю и, найдя птичье гнездо, забрал из него одно маленькое яичко. Подойдя обратно к лошадке, Ратмир разбил яйцо и смазал бороду изнутри белком. Затем аккуратно приклеил её себе на подбородок. Подождал несколько минут, чтобы  яйцо схватилось, и, вскочив на лошадь, направил её в сторону города.
 

               
                Глава 3

         В город Ратмир попал уже ближе к вечеру. По грязным деревянным мостовым угрюмо сновал городской люд. Измождённые, но шустрые мальчишки, негромко перекрикиваясь, скользили в этой толпе, норовя украсть у торговцев пирогами маленький кусочек съестного, чтобы хоть как-то успокоить мучительное чувство голода. 
Подростки постарше и бородатые мужики, пряча под полой кафтана котомку с уже нарезанными кусочками чёрного хлеба, бродили среди озабоченных горожан и негромко предлагали: «А вот хлебушек…кому хлебушка? Можно за деньгу, а можно на обмен». И голодные люди доставали из своих сундуков последние отрезы сукна, ношеные кожаные сапоги и прочую утварь и несли всё это к менялам, чтобы получить небольшой, размером с ладонь, вожделенный кусок хлеба.
 Иногда тут же по этим улицам проносились на откормленных скакунах в чёрных одеяниях бородатые, оскалившиеся опричники, с гомерическим хохотом направляя своих лошадей прямо на толпы беззащитных горожан, не разбирая ни стариков, ни женщин, ни детей.
– Будь  ты проклят, ирод! – крикнула немолодая горожанка вслед такому царскому слуге, сбившему своим скакуном с ног её престарелую мать, с которой они шли в церковь к вечерней молитве. Толпа вокруг ахнула и тут же наступила тишина. Всадник в чёрном сразу же развернулся и направился к ней.
 Стоявший рядом народ бросился врассыпную, а женщина, увидев несущегося на них коня, склонилась над беспомощно возившейся на земле старухой и прикрыла её своим телом. Рассвирепевший опричник на полном скаку нагнулся и, схватив несчастную прямо за волосы, поволок её за собой по земле. Отчаянный женский крик пронзил тишину площади, но никто не посмел и глаз поднять от земли, молясь только о том, чтобы их миновала бы такая ужасная участь.
   Потом всадник кинул свою жертву наземь и, проскакав по инерции несколько метров, повернул коня обратно. В этот момент обезумевшая от боли женщина попыталась присесть, опираясь о землю дрожащими руками. Даже любопытные мальчишки в ужасе прикрыли руками глаза, увидев, как страшный чёрный человек на полном скаку саблей разрубил сидевшую на земле горожанку, и её тело медленно развалилось на две истекающие кровью половинки.
   Ратмир, наблюдавший за ужасной сценой из-за двери питейного заведения, побледнел и, сжав губы, стал пристально рассматривать гарцующего рядом с убитой женщиной опричника. Тот победно махал окровавленной саблей и выискивал очередную жертву. Но площадь казалась бы безжизненной, если бы не полуслепая престарелая мать погибшей горожанки. Она, сидя на земле, беспомощно водила вокруг себя руками в поисках посоха и негромко звала свою дочь: «Доченька, доченька… Татианушка, помоги мне посох найти».
   Ратмир понял, что опричник собирается напасть и на несчастную старуху, и торопливо полез правой рукой за пазуху. Достал оттуда какой-то продолговатый предмет, завёрнутый в белую тряпицу. Развернул её и в руках у него оказалась небольшая полая тростинка. Затем Ратмир огляделся по сторонам. Все посетители питейного заведения, спрятавшись за ставни и под столы, как зачарованные не спускали глаз с дверей корчмы, моля только об одном - чтобы страшный опричник не надумал заскочить и сюда. А тот, чувствуя свою безнаказанность, ощерился гнилыми зубами и направил, было, своего коня прямо на старуху, размахивая окровавленной саблей. Но вдруг в какой-то момент он выронил саблю и схватился обеими руками за шею. Лицо его побагровело, он стал задыхаться и, выпучив глаза, свалился на землю. Выгнувшись всем телом, он продолжал сжимать себе горло, и пена пошла у него изо рта. Опричник натужно хрипел и сучил ногами в чёрных шёлковых портках, вокруг него по деревянной мостовой расплылась лужа.
   – Обоссался, тьфу! – негромко произнёс худой хозяин питейного заведения в кумачовой рубахе навыпуск и кивнул головой своим посетителям. – Всё, ребята, бегом по домам. Я закрываю, иначе вскорости здесь такое начнётся!
Посетители быстро повыползали из-под столов и, расплатившись с хозяином, мигом исчезли в городских сумерках. Ратмир завернул тростинку в белую тряпицу и вновь сунул её за пазуху.
  – Не знаю, какая его муха укусила, но прилетела она как раз вовремя, – негромко произнёс хозяин питейного заведения, рассчитывая Ратмира.
 Последний всё поглядывал на дверь, ожидая посыльного от боярина Саврасова. С улицы продолжал раздаваться женский голос, жалобно призывавший Татианушку.
   – Старушку жалко. Нет у неё больше никого, хотя и из бывших боярынь. Мужа-то, боярина Сказовского, казнили в прошлом году. Поместья и утварь – всё отошло казне. С дочерью они едва перебивались с хлеба на воду. А вот теперь и без дочки осталась. Если бы Татианушка-то ейная молча стерпела бы боль от того опричника – жива бы осталась. А сейчас и сама Татиана пойдет на студень, да и мамаше ейной немного осталось, – досадливо морщась, произнёс хозяин заведения и с удивлением посмотрел на Ратмира: – А  ты, смотрю, не особо торопишся? Или ждёшь кого?
  – Да  посыльный должен был принести одну бумажку, – в  свою очередь с досадой откликнулся Ратмир. – Пристроить  бы к кому эту старуху-то. А то не по-христиански как-то получается.
  – А к кому? Все сейчас голодают, лишний рот никому не нужен. Хочешь – забирай себе.
 – Сейчас  не могу.
 – Вот  видишь, и ты не можешь.
 – А  на время ты можешь её к себе взять? Я потом заберу. И денег тебе на её прокорм дам, – Ратмир  увидел в этот момент высокого, голенастого подростка в тёмно-зелёных портках, заходившего в двери питейного заведения.
   – А  на кой она тебе сдалась? – удивился  хозяин корчмы и обратился к подростку. – Чего тебе здесь нужно, парень? Закрываюсь я.
 – Он  ко мне, – произнёс  Ратмир и достал из-за пазухи два рубля. – Это на месяц. Потом заберу её.
 – Ого! – приподнял брови хозяин заведения. – Да за такие деньги она у меня как сыр в масле будет кататься. Если и дальше так будешь платить, то можешь её насовсем у меня оставить.
– Посмотрим, - кивнул  Ратмир. – Иди, забирай её при мне, чтобы я видел. Навещу через пару дней, – и, убедившись, что хозяин питейного заведения сам побежал к старухе, обратился к подростку: – Ну, Мишка, давай быстрее бумагу и беги отсюда. Вот-вот здесь появятся опричники и начнут лютовать.
 – Я сейчас слышал, что один из них сам себя задушил! – восторженно произнёс тот, торопливо вытягивая из рукава старенького кафтана свёрнутый в рулон лист бумаги, и спросил. – Как такое возможно?
 – Не знаю, – развёл руками Ратмир и, забрав у подростка бумагу, подтолкнул его в спину: – Беги, давай быстрее. А то сам попадёшь под плети опричников.

 Выйдя из дверей, Ратмир увидел, как хозяин корчмы бережно, под локоток, повёл полуслепую старуху куда-то на задний двор.
Ратмир вскочил на лошадку, окинул взглядом опустевшую площадь, неподвижное тело опричника… Брови его удивлённо поползли вверх – он не увидел тела разрубленной женщины. Только широкое кровавое пятно напоминало о недавней трагедии.
Ратмир покачал головой и направил лошадку в узкий проезд между каменными домами, заросший какими-то кустами.
Неожиданно он услышал шум, приближавшийся к площади – крики и брань людей, топот коней, бряцанье сабель. Ратмир быстро спешился, привязал поводья лошади к тоненькому стволу молодого тополя и бесшумно направился к кустарнику, росшему почти у начала проезда. Здесь он присел на корточки и стал наблюдать, как беснуется, словно стая оголтелых ворон, толпа одетых в чёрное опричников на чёрных же лошадях с притороченными к сёдлам мётлами. Со страшными ругательствами, размахивая плетьми, они кружили по площади вокруг тела своего товарища. Двое из них опустились перед погибшим на колени и стали внимательно разглядывать его со всех сторон. Потом один из них покачал головой и развёл руками. Ратмир внимательно прислушался.
 – Да вот же на шее у него укус! – воскликнул один из них, тыкая толстым пальцем куда-то в шею погибшего.
 – Сам себя он поцарапал. Видишь же, какие перстни у него на пальцах. Да и что такое могло его так укусить, что он тут же окочурился ? – возразил ему второй.
 – Шмель мог так укусить.
 – Да  второго дня его шмель вон в спину у реки укусил, а ему хоть бы что было, – с жаром заявил первый.
   Остальные опричники в это время медленно кружили по площади, словно вынюхивали жертву. Но площадь была безлюдна, все ставни на окнах закрыты. Неожиданно Ратмир напрягся и прищурился. Он изо всех сил старался рассмотреть одного из опричников, проехавшего в этот момент на лошади у противоположного края площади. Вот он  повернул коня, и Ратмир хмыкнул.
   – А почему бы и нет? – вполголоса он задал вопрос самому себе, и, не спуская глаз с того опричника, стал внимательно слушать дальше.
    Опричники же, не найдя ничего необычного в смерти своего товарища, посовещались и решили отвезти и отдать его тело родным. Они погрузили мертвеца на лошадь, перекинув его через седло, и  укрепили конопляной бечёвкой. Тут же приторочили окровавленную саблю. Один из них взял лошадь погибшего за поводья и повёл её к  своей лошади.
Ратмир, убедившись, что чёрная стая опричников скрылась за каменными  и деревянными стенами невысоких домов, отвязал свою лошадку от тополя и, сев верхом, направился в сторону выезда из Москвы. Он посмотрел на первые звёзды, появившиеся на небе, и покачал головой: «Опоздал я к Антонио».

                Глава 4

На боярское подворье боярина Скобелева Ратмир вернулся за полночь. Стражник у ворот без лишних вопросов пропустил его вовнутрь. А подбежавший заспанный помощник конюха Максимка ловко забрал у него из рук поводья лошадки и повёл её на конюшню –  поить и кормить.
Усталый Ратмир подходил к боярской баньке, когда его тихо окликнул женский голос. Он обернулся и увидел Лукерью с каким-то узелком в руках.
  – Вот, тут всё твоё чистое, – протянула она ему узелок, заискивающе улыбаясь. – Я специально попросила у вашей Олёны. Сказала, что дождусь тебя.
 – Ох, Лукерья! – усмехнулся Ратмир. – И не спится же тебе, полуночница.
 – Да, разве тут уснёшь, когда твой лик всё время перед очами, – тихо  рассмеялась она. – Ты же всё равно обещал вечером зайти.
 – Ну, тогда и ты заходи, – Ратмир  приоткрыл дверь в баньку. – Сполоснуться я хотел с дороги. Так что спинку мне и потрёшь.
 – Так банька же нетопленная и вода там холодная.
 – Зато мы с тобой горячие. Лучину только какую-нибудь принеси. А то в темноте поубиваемся тут.
– Ага, сейчас я, мигом, – и Лукерья тут же исчезла в темноте.

Старик Никифор, поджидавший Ратмира за столом с ужином до последнего, потрогал рукой ещё горячий самовар и, стараясь не скрипеть дощатыми полами, вышел на крыльцо. Он едва успел заметить промчавшуюся в темноте в сторону баньки знакомую фигуру Лукерьи и сразу всё понял:
 – Вот ведь егоза! И поговорить не даст мужикам. Ну, ладно, сейчас ему всяко не до меня будет. Утром поговорим, – вздохнул он и, вернувшись в избу, завалился спать на свою лавку.

Проснувшись утром раньше всех, старик Никифор приподнялся и посмотрел на лавку, где обычно спал Ратмир. Она была пуста. Старик встревожился и решил сходить в баньку: «Не угорели ли?»
 В лучах раннего летнего солнца бревенчатая баня желтела, как одуванчик. Кругом стояла тишина, и только ранние пташки начинали выводить рулады на разный манер. Старик Никифор неслышно приоткрыл дверь в предбанник и тут же отвернулся. На полу,  прямо на медвежьей полости спали, едва прикрыв полотном наготу, Ратмир и Лукерья.
  – Вроде бы и не топили вчера вечером баньку, а лежат как неживые, – едва слышно пробормотал он, и опять посмотрел на них, стараясь разглядеть – дышат или нет. В этот момент Лукерья приоткрыла глаза, хитро глянула на него и поднесла указательный палец к губам. Засмущавшийся старик Никифор тут же отвёл взгляд в сторону и, глупо закивав, попятился назад. Неожиданно он зацепился босой пяткой  о порог и с грохотом вывалился на крыльцо баньки.
  – Ты там не сильно зашибся, Никифор? – сонным  голосом, не открывая глаз, спросил Ратмир, утыкаясь лицом в пахнущие какой-то горьковато-сладкой травой волосы Лукерьи.
 – А я это… я – ничего… Ты потом к завтраку-то приходи, Ратмир, – суетясь, поднялся с крыльца старик Никифор и, прихрамывая на правую ногу,  направился в сторону избы, где ещё сладко спали скоморохи.
 – Смешной он у вас, – тихо засмеялась Лукерья. Затем, счастливо улыбаясь, она нежно провела рукой по крепкой шее скомороха и приникла к ней горячими губами.
 – Никифор молодец у нас. Следит, чтобы во всём был порядок, – пробормотал  Ратмир, чувствуя, как наливается силой его мужское достоинство. Он положил руку на крутое бедро молодой женщины и, легко приподнявшись на локте, пододвинул её под себя: – Вот и до тебя очередь дошла, милая.
 – Ох, Ратмирушка! – только и выдохнула  Лукерья в предвкушении сладкого наслаждения.

Спустя час Ратмир, бодрый и весёлый, зашёл в избу, где уже на лавках за столом трапезничали скоморохи.
    – О-о, блестит как медная полушка! – не удержалась Авдотья. – Дождалась, видать, Лукерья-то тебя ночью. А то вчера вечером нам тут всем плешь проела, рассказывая, какой ты хороший и умный. Как будто мы и без неё этого не знали.
 – Да угомонись ты, Авдотья! – прикрикнул на неё старик Никифор. – Дело молодое. А то можно подумать, что вы с Василием как монахи живёте.
 – Мы-то, может, и не живём как монахи, а только про то никто ничего не знает, – ответила Авдотья и тут же примирительно произнесла: – Да нисколько же ты на меня, Ратмирушка, не обижаешся? Правда, же?
– Не за что мне на тебя, Дуняша, обижаться. Ты мне навсегда лучший друг, – усмехнулся  Ратмир, пододвигая к себе глиняную чашку с горячей картошкой.
 – А я? А мы?! – забеспокоился Теодорка. – Разве мы тебе, дяденька Ратмир, не лучшие друзья?!
 – Да, Теодорка, извини. Я неправильно сказал, мы тут все друг другу лучшие друзья, – рассмеялся  Ратмир.
 – Вот это другое дело! – удовлетворённо воскликнул мальчишка.
 – Теодорушка, дай Ратмиру нормально поесть. А то носит его, не знай где, и чем  там кормят – тоже неизвестно, – вздохнула Елена и обратилась к Ратмиру. – Ну, как там у тебя дела, Ратмир? Долго ли нам ещё тут сидеть?
 – Кое-что начинает, вроде, проясняться. Догадки какие-то. Но пока ещё рано говорить, – прожёвывая кусок зайчатины, озабоченно произнёс Ратмир. – Я и сам был бы рад быстрее уехать отсюда. Да пока не закончим и думать об отъезде  нечего. Обещал  боярину Саврасову, сами знаете. Вот у вас тут, что интересного для меня есть?
 – Говори, Теодор, – обратился к мальчишке старик Никифор.
 – Я вчера с мальчишками местными все заборы облазил, и показали они мне как отличать те места, где в заборе лазы сделаны. Это они от набегов степняков и опричников сделали, чтобы было куда сбежать, – вытянувшись в рост, доложил Теодорка. – Только они эти места и от боярина своего в тайне держат. А то, говорят, вдруг и от него спасаться придётся. Он у них вон какой бешеный. Ты же сам, дяденька Ратмир, видел, как он того мужика сначала на дыбе пытал, а потом на воротах повесил.
  Странное выражение на секунду появилось на лице у Ратмира и тут же пропало. Он, как ни в чём не бывало, тряхнул чёрными прядями волос и кивнул:
 – Это мы все видели. Слишком жесток боярин Скобелев. Но не он один такой. Вчера при мне такой же бешенный опричник напополам саблей разрубил женщину.
 – За что?! – воскликнули одновременно Елена и Авдотья.
 – Сначала он конём сшиб её мать-старушку. И тогда женщина крикнула ему вслед проклятье. Он вернулся и зарубил её саблей…
 – Прямо насмерть? – ужаснулся Теодорка.
 – Сказали же тебе, что пополам разрубил! – воскликнула Авдотья. – Ты когда-нибудь видел, чтобы ходили живыми половинки людей.
 – Не-а… – протянул Теодорка и зажмурил глаза, пытаясь представить себе такую картину. – Бе-е-е, – передёрнул он плечами. – Ужас какой-то…
 – Если  у кого-то ещё что-то будет для меня – говорите сразу, – озабоченно произнёс Ратмир. – Что-то начинает проясняться. Схожу к себе – побреюсь. А потом мне нужно сходить к самой боярыне и с ней уже поговорить. Мне кажется, что и она что-то знает.
 – А мы её так ни разу и не видели за всё это время, – вздохнул Василий.
 – Бабы  говорят, что она с ума сошла. Сидит, запершись в своей светлице и ни с кем говорить не хочет. И не ест почти ничего. Всё, говорят, Псалтирь читает, – покачала  головой Елена. – Это же какое горе – своё родное дитя схоронить.
 – А если я умру, мамушка, ты тоже Псалтирь читать будешь? – наивно спросил Теодорка, выжидательно глядя на мать. И тут же схлопотал от неё звонкий подзатыльник.
 – А-а, что ты опять дерёшся-то, мамушка?! – захлюпал носом мальчишка. – Я же просто так спросил!
 – Я тебе покажу – просто так! Умирать он собрался! Ты мне ещё один раз только заикнись, засранец! И просто так никогда не спрашивай такие вещи! – воскликнула Елена и тут же обняла всхлипывающего подростка. – Ты же, Теодорка, самое дорогое, что есть у меня. Если ты умрёшь, то и я не стану жить. Как же я смогу жить без тебя?! – залилась  слезами Елена.
  – Ну, всё! Ждите потопа! – вскочил из-за стола Ратмир. – Ты, Теодорка, больше таких вещей у матери никогда не спрашивай. Ты лучше береги её. Она одна у тебя, и больше, как ей, ты никогда и никому не будешь нужен.
 – А-а, это он потом поймёт, когда вырастет, – махнул рукой старик Никифор. – Ступай, Ратмир. Делай свои дела, а то нам уже всем порядком осточертело тут сидеть и ждать неожиданностей от боярина Скобелева. Хочется на вольницу скорее.

                Глава 5

Закончив бриться и убрав бритвенный прибор в сундучок, Ратмир вышел из избы и направился в сторону боярского терема, где проживала боярыня Скобелева с двумя племянницами и кучей приживалок в виде незамужних престарелых тётушек.
 – Я к боярыне Матрёне Петровне, – доложился он ратнику, охранявшему вход в терем.
– Сейчас узнаю, – равнодушно  произнёс тот и исчез за окованной железом дверью с изображениями многолучевых звёзд.
 – Боярыне нездоровится она и не хочет ни с кем разговаривать, – снова  равнодушно произнёс ратник и перекрыл собою вход в ворота терема.
 – Иди и скажи ей, что по велению боярина Светозара Алексеевича я здесь стою и не уйду, пока не поговорю с ней, – упрямо  произнёс Ратмир.
  Ратник, молча, повторно исчез за дверью. Появился он спустя несколько минут и широко распахнул её перед скоморохом.
   – Давно бы так, – негромко произнёс Ратмир и шагнул в святая святых каждого боярского двора – терем. Навстречу из сумерек нижнего этажа терема к нему шагнула скромно одетая, в чёрном платке, безликая женщина за пятьдесят и приглашающим жестом позвала его следовать за собой. Ратмир кивнул и так же молча, последовал за ней.

Именно в теремах проходила тогда вся жизнь боярских женщин. Что до замужества, что – после. Только и было разнообразия, что свадьбы и рождение детей. Те, которым не удавалось выйти замуж, ночами выли в подушку от разрывавших мозг и тело законных желаний молодого здорового тела. А шедшие на греховную связь сбегали при первой же возможности из дому с любым, кто носил штаны и был хоть мало-мальски привлекателен собой, не глядя ни на родовитость, ни на чины.
Сбегали всеми правдами и неправдами,  навлекая позор на весь боярский род. И потому при поимке с такими беспощадно расправлялись, и даже мест захоронения их не знал потом никто.

Ратмир знал об этом и потому шёл в терем, не оглядываясь по сторонам и глядя только в пол, так как знал, что за каждой шторкой и ширмочкой могла скрываться изголодавшаяся по мужскому вниманию очередная несчастная женская судьба. И ему никак не хотелось бы стать причиной ещё одного несчастья на этом подворье. Случившегося с Богданушкой с лихвой хватило боярской семье Скобелевых.
 
Сопровождавшая женщина знаком руки остановила его перед крепкой дубовой дверью с резными виноградными лозами и пышными розами. Она зашла в светлицу и тут же вышла, распахнув дверь перед Ратмиром. В нос ему ударил терпкий запах благовоний и ладана. Он ещё раз глянул на проводившую его женщину, ожидая какого-нибудь знака, но, не дождавшись, шагнул в светлицу.
Там на широкой лавке в тёмном платке, поверх которого был одет траурный головной убор, в синем бархатном кафтане с прорезными рукавами сидела бледная, осунувшаяся женщина сорока пяти лет с тусклыми запавшими глазами и, молча, смотрела на него.
 Ратмир вспомнил, что видел её на погребении. Но там она в горе своём рыдала и стенала так, что мороз шёл по коже. И ведшие её под руки сыновья только и удерживали от того, чтобы кинуться ей самой в сырую землю.
 Ратмир поклонился ей большим поклоном и начал:
 – Я – простой скоморох, боярыня. Но бог помогает мне в дознавательском деле. Про это узнал твой супруг – боярин Светозар Алексеевич, и только поэтому я здесь. Я пообещал ему и боярину Саврасову помочь найти убийцу вашей дочери. Мне нужно задать тебе несколько вопросов.
В ответ ему была тишина. Ратмир поднял глаза и увидел, что боярыня как сидела на лавке, так и продолжает сидеть, никак не реагируя на его слова. Он без спроса присел на лавку, обтянутую дорогой парчой, понимая, что разговор, скорее всего, будет долгим. И, руководствуясь правилом, что «в ногах правды нет», всегда старался присесть, если была возможность.
– Я понимаю твоё горе, боярыня, и поэтому хочу тебе немного рассказать  том, что я уже успел узнать, – решил зайти с другого конца Ратмир. – Я уже докладывал Светозару Алексеевичу, что в народе ходят слухи о том, что ваши сыновья не любили свою сестру…
Боярыня издала странный клокочущий звук, но продолжила сидеть истуканом. Ратмир не сводя с неё  глаз, добавил:
 – И, если бы это была правда, то вполне можно было бы предположить, что именно им была выгодна её смерть. Всё равно, кем она была бы сотворена – их руками или руками наймита. Но проведёнными мною экспериментусами я доказал, что твои сыновья не убивали Богдану. Ни сами, ни руками наймита…
В этот момент за дверью послышался шум и чьи-то громкие шаги, и на пороге появился боярин Скобелев. Он, тяжело дыша, внимательно посмотрел на присутствовавших.
 – Ч-что…ч-чт-то ты сейчас сказал, скоморох?! – вдруг слабым голосом воскликнула боярыня и протянула  в его сторону руки.
 – Что ты ей сказал, скоморох?! – резко повторил боярин Скобелев, глядя в упор на Ратмира.
 – Я только успел сказать, что смог доказать, что ваши сыновья не убивали свою сестру.
 – Слава Богу, слава Богу! – воскликнула боярыня и, упав на колени, подползла на коленях к боярину Скобелеву и припала головой к его руке. – Прости меня, сокол мой ясный! Прости меня, дуру бестолковую!
– Что  с тобою, Матрёнушка?! – подхватил  её под руки боярин Скобелев и посадил на лавку. – За что прощения просишь?
 – Грешна я, Светозар Алексеевич! Страшно грешна. Я ведь все эти дни думала, что это Матвейка и Тимошка убили Богданушку, – рыдая, призналась она.
 – Ты что – сдурела баба?! Как тебе такое в голову могло прийти?! – оттолкнул её от себя боярин Скобелев. – Это же наши сыновья!
 – Подожди, боярин, – поднял руку Ратмир. – Так ты ей ничего не сказал после того как я сделал в тот раз экспериментус с твоими сыновьями?
 – А почему я должен был говорить ей об этом?! – неприязненно посмотрел на него боярин. – Я и так знал, что они безвинны в этом деле.
 – А вот боярыня, как видишь, по-другому мыслила, – покачал головой Ратмир и добавил: – Дозволь задать вопрос Матрёне Петровне, боярин?
 – Ну … – рявкнул недовольный боярин Скобелев.
 – Боярыня Матрёна Петровна, а почему ты решила, что именно ваши сыновья убили боярышню? Видела или слышала  что-то?
 – Было, скоморох, было… – с горечью в голосе согласно кивнула она. – В начале весны случайно я сама услышала, как они между собой разговаривали о том, как было бы хорошо поделить наследство твое, Светозар Алексеевич, если бы не было Богданушки. И Тимофей тогда сказал, что может она ещё и не доживёт до дня своей свадьбы… А потом, когда  убили Богданушку,  я окаменела душой и сердцем, думая, что это мои сыновья погубили свою сестру…
 – Врёшь, старая! Из ума выжила, дура! – замахнулся на неё посохом боярин Скобелев.
 – Пусть я – дура и старая! Но главное, что снял ты с сердца моего, скоморох, смертный груз. Знать, что твои сыновья не убийцы – что может быть важнее! – боярыня обхватила лицо руками, глубоко вздохнула и стала медленно подниматься с лавки. – Теперь  можешь спрашивать меня, скоморох. Если мои сыновья невиновны, то я сделаю всё, чтобы ты смог найти настоящего убийцу моей дочери.
Она убрала руки с лица, вновь села на лавку, и Ратмир увидел, как посветлели её выразительные печальные глаза.
Боярин Скобелев присел рядом и, взяв супругу за руку, посмотрел на Ратмира:
–  Спрашивай, скоморох. Я не помешаю.
– Извини, боярин, но я сразу тебе поставил условие, что в некоторых случаях мне придётся разговаривать один на один. Вот и сейчас я хотел бы, чтобы наш разговор с боярыней не слышал никто, – вздохнул  Ратмир и вопросительно посмотрел на боярина.
Тот залился багровой краской, открыл, было, рот, но, встретив умоляющий взгляд жены, со злостью стукнул кулаком по столу и, молча, вышел из горницы.
 – Вот такой он, Светозар Алексеевич, горяч и вспыльчив, – извиняюще  произнесла боярыня. – Не обижайся на него, скоморох. Богданушку он любил больше сыновей своих – это правда. И после смерти её теперь ходит сам не свой…
 – Расскажи мне, боярыня, какой была ваша дочь? Чем любила заниматься, с кем дружбу водила, делилась ли с тобой своими девичьими тайнами? – Ратмир внимательно посмотрел на боярыню.
 – Зачем тебе про это знать, скоморох? Богданушку уже не вернуть, и пусть все её девичьи тайны останутся со мной, – с грустью в голосе  ответила боярыня.
 – Ты, боярыня Матрёна Петровна, неправильно поняла меня, – сухо  произнёс Ратмир. – Мне рассказы о твоей дочери нужны не переживаний ради. А нужно всё это только для того, чтобы быстрее найти убийцу. Знания о привычках, характере и поступках людей иногда очень даже помогают понять, где надо искать вероятного убийцу. Расскажи, что делала Богдана за день до своей смерти.
Боярыня, растерявшись от такого тона, с усилием потерла рукой лоб и, прищурив глаза, стала вспоминать:
 – В тот день были именины Светозара Алексеевича, и много народу прибыло, чтобы поздравить его.
 – Они все были приглашены или кто-то приехал незваный?
 – Нет, только приглашённые. Светозар Алексеевич не любит, когда посторонние на подворье. Вот и вас, скоморохов, он не хотел поначалу. Да только Лука Дементьич его уговорил. Сказал, что можно гостей потешить.
 – Выходила ли Богдана к гостям? Может быть, вместе с тобой, боярыня? – продолжал расспрашивать Ратмир.
 – Я только выходила по просьбе боярина – поцелуйным обрядом чествовать его товарищей. Богданушка в тереме сидела. Рукоделием занималась, – прослезилась боярыня.
 – Спрошу сейчас вещь нескромную, боярыня. Потому и не хотел, чтобы супруг твой этот разговор слышал, – вздохнул Ратмир и постучал пальцами по столу. – Говорила  ли тебе Богданушка, что есть у неё юноша какой-нибудь на примете. Только скажи мне правду, боярыня, и я обещаю тебе, что боярин не узнает о нашем разговоре никогда, – убедительно произнёс он, глядя ей прямо в глаза.
Боярыня замерла от неожиданности. Открыла, было, рот, потом опять закрыла. Потом покачала головой и шёпотом произнесла:
 – И соврала бы тебе, не раздумывая, скоморох, если бы Богданушка была жива. Но, зная, что ты можешь помочь отыскать обидчика нашего кровного, я открою тебе одну тайну. Года два назад выезжали мы на Рождество к моей родной сестре – боярыне Левашовой. Живёт она с семьёй в Новгороде. Путь туда неблизкий. Но с Божьей помощью добрались мы туда хорошо и прожили там почти целый год. А Светозар Алексеевич частенько приезжал навещать нас.
 – Там ведь тоже в тереме вам пришлось всем быть? – уточнил Ратмир.
 – Так сестра моя уже пятый год как вдова. Всё хозяйство теперь на ней. Дочек своих она, конечно, в терему держит, но не в такой строгости, как мы здесь живём, – боярыня поправила платок на голове. – Вот там и встретился нам сынок местного писаря Андрейка. Шебутной, шустрый, востроглазый паренёк. Он всё сына моей сестры Дмитрия обучал, как силки на птиц да на зайцев в поле ставить. Колесо крутил забавно, на руках ходил. Вот как наподобие вашего мальчишки-скомороха, – с чувством произнесла она и тут же спохватилась. – Это я случайно из окна увидела вашего мальчишку, когда вы на именинах Светозара Алексеевича представление на дворе показывали.
 – Нет ничего стыдного в наших представлениях. И при дворе Великого государя скоморохи потешки показывают на радость людям, – усмехнулся  Ратмир, не сводя с неё глаз. – Продолжи свой рассказ, боярыня.
 – Только не говори боярину моему, скоморох. По секрету тебе скажу, что не держали мы там такой строгости. И дети наши гуляли  и играли вместе – и боярские, и дворовые. И ничего зазорного в том не было, потому что игры эти детские были, – возбуждённо произнесла боярыня. – Попробуй-ка посиди в тереме весь век! Поневоле взвоешь от тоски и отчаянья…
 – Это правда, боярыня. Прожить всю жизнь в терему, это как в клетке прожить, – согласно кивнул Ратмир.
 – А как зовут тебя, скоморох? А то неловко как-то получается с тобой беседовать, не зная имени, – неожиданно  спросила боярыня.
 – Ратмир я, боярыня, – просто ответил скоморох. – Ты не обращай на меня внимания, а продолжи рассказ свой про зазнобу Богданы. Сильно ли он полюбился ей? Присылали ли они сватов?
 – Какие сваты, скоморох?! – удивилась боярыня. – Он же сын писаря! Просто запал Андрейка этот ей тогда на душу. Грозилась даже сбежать к нему…
– Когда она грозилась сбежать? 
– Да в тот же год и грозилась в шутку. А потом уже и успокоилась.
– А в этом году часто она о нём вспоминала?
– Да почти и ни разу…хотя нет – пару раз упоминала его имя…
– А вот теперь, боярыня, прямо слово в слово надо вспомнить, что именно она сказала и как она говорила: грустно, весело, ласково…
 – Помню, она мне сказала пару месяцев назад, что счастливы те девицы, которые сами могут выбирать себе суженых. Я тогда, смеясь, спросила у неё – а кого бы она выбрала. И тогда Богданушка засмущалась и, покраснев как маков цвет, прошептала имя Андрейки, – слабо улыбнулась боярыня и, уткнувшись лицом в расшитый платочек, тихонько заскулила.
Ратмир, сжав губы, покачал головой и спросил:
 – Андрейка этот не мог так с ней поступить?
 – Да бог с тобой, скоморох! Он же тоже ещё совсем дитё. Да и как бы он с Новгорода сюда добрался бы?!
 – А как ты сама думаешь, боярыня, кто бы мог такое сотворить? Кто из ваших гостей имеет к боярину твоему ненависть лютую? Ведь так поступить с боярышней мог только либо безумец, которому вы отказали, либо тот, кто очень хотел отомстить тебе или боярину за что-то. Вспоминай, боярыня, вспоминай. Сама говоришь, что чужих людей у вас на дворе не было.

Ратмир встал с лавки и, подойдя к увешанному белой кисеёй окну, отодвинул её в сторону и постучал ногтём указательного пальца по слюдяному листу. Потом аккуратно приоткрыл деревянную оконную рамку и посмотрел на открывшийся вид. Перед ним как на ладони лежала большая широкая площадь, на которой только позавчера он со своими товарищами давали представление. Тогда на улице уже было темно, площадь освещали факелами, и шумная толпа взрослых и детей радостно, со смехом и свистом встречали каждый их номер.
 – Здесь стояла Богданушка, когда мы на площади потешки показывали? Или у вас все окна можно так отворить? – неожиданно спросил Ратмир, не поворачиваясь от окна. – Не бойся, боярыня, говорить, просто мы все видели ваши фигуры в окнах за кисеёй. То и понятно, что каждому интересно посмотреть представление скоморохов.
– Да, Богданушка стояла именно там и каждый раз как малое дитя хлопала в ладоши, когда была какая-нибудь смешная картинка, – подошла к нему за спиной боярыня и показала на соседнее окно: – А там я стояла.
 – Кто ещё был в светлице в это время?
 – Мои племянницы – Глафира и Степанида. В этот раз они приехали к нам погостить, но с моим Светозаром Алексеевичем не забалуешь. Поэтому и они сидели с нами всё это время в тереме.
 – Ещё кто-то был?
 – Нянюшка Богданушки – Марфа Васильевна. Да она уже старая – толком ничего не видит. Вот и сидела там, на лавочке в уголке. Нас всё ругала, что мы на эти, как она говорила, бесовские потехи смотрим. Страшным судом грозилась… Надо было послушаться её… Глядишь, Богданушка была бы жива сейчас…
 – А как бы мне прямо сегодня переговорить с этой нянюшкой? Она, получается, была последней, с кем разговаривала твоя дочь в тереме в тот вечер, – Ратмир выжидательно посмотрел на боярыню Скобелеву.
 – Так нет её сейчас на подворье, – покачала головой боярыня. – Как только прознала, что Богданушку убили, так с ней родимчик и приключился. Сын её приезжал и увёз к себе в деревню. Батюшка сказал, что вряд ли она такой удар перенесёт. В беспамятстве, говорит, лежит.
 – Это плохо, – с досадой покачал головой Ратмир. Он прикрыл окно и отошёл от него. Мельком глянул на боярыню и тут же отвернулся:
 – Мне сказали, что ещё и старые тётушки живут тут с вами…
 – Живут, живут… Только они не тётушки мне. Это старшие сёстры боярина Светозара Алексеевича. В жёны их никто не взял, вот они живут в тереме  всю жизнь старыми девами. Думал Светозар Алексеевич их в монастырь отправить, да они так не хотели, так не хотели…  Вот и я его упросила их оставить, всё-таки не чужие люди.
 – А не чувствовала ты, боярыня, что завидуют они счастью твоему бабскому? – спросил Ратмир.
 – Как же не чувствовать? Конечно, чувствовала. Да и они не скрывали, – вздохнула боярыня. – Частенько говорили, какая я счастливая, что и детишек нарожала, и что счастье женское познала.
 – А почему никто их замуж не взял?
 – Свёкор мой, Никита Фролович, часто в ярость впадал, и страшен был очень, когда это происходило. Мог с топором по двору бегать за тем, кто не по нраву ему придётся. Жену свою, мать Светозара Алексеевича, до смертной тоски довёл – удавилась она в одночасье, когда он её в очередной раз кнутом отстегал. Светозар Алексеевич тогда ещё только юношей был, не посмел на отца-то кинуться – мать  защитить… Только есть Бог на свете. Отлились моему свёкру слёзки всех им обиженных, – с каким-то удовлетворением произнесла боярыня.
 – Это каким же образом?
 – А кабан его порвал, когда он на охоту поехал. Жаль только, что свекровь моя поторопилась, не дождалась этого момента. Очень уж хорошая, добрая она была, – боярыня  смахнула платочком слезу.
 – Похоже, что боярину Светозару Алексеевичу его суровый нрав от отца достался? – полуутвердительно спросил Ратмир.
 – Да, есть немного, – покачала  головой боярыня.
 – Как же вы не побоялись скоморошьи потешки смотреть, если знаете, что Светозар Алексеевич мог и вас кнутом отстегать?
 – Нет, этого в нём нет! – воскликнула боярыня. – Ни меня, ни детей Светозар Алексеевич за всю жизнь ни разу не обидел, ни кулаком, ни кнутом. Только сказал как-то после нашего венчания, что после смерти горячо любимой матушки сам себе зарок дал – что ни жену, ни детей никогда даже пальцем не тронуть.
 – А холопа на дыбу и повесить потом на заборе или плетьми до смерти засечь – это он может, – констатировал Ратмир.
В ответ ему было молчание.
 – Понятно, – вздохнул он. – Вспоминай теперь, боярыня, когда ты заметила, что Богданушки нет в светлице. Может она сказала тебе что-то, прежде чем уйти отсюда?
 – Так она с нянюшкой своей пошла к себе в опочивальню, ко сну готовиться. Время-то уже позднее было.
 – И более ты её уже не видела?
 – Ох, – тяжело вздохнула боярыня. – Горюшко моё горькое. Не видала я больше свою доченьку живой… Только наутро, когда тётка Прасковья прибежала со страшным известием, так мои ноженьки и подкосились, и больше я ничего не помнила… И как же она могла оказаться-то на том проклятом поле?! Как же охранники-то на воротах не уследили?!
– А могла она, не сказав никому, сама убежать за забор? Ты же, боярыня, знала, что она бегала на конюшню жеребят лечить, – произнёс  Ратмир и проследил, как странная гримаса промелькнула на лице боярыни.
 – И это ты уже знаешь, скоморох, – вздохнула боярыня. – Да, бегала она туда. Уж больно ей жеребят было жалко. От отца-то, конечно, всё скрывали. Богданушку все любили. Никому она даже слова плохого не сказала…
 – И на конюшне есть молодой конюх, юноша ещё совсем, – негромко  произнёс Ратмир, следя за реакцией боярыни.
Она нахмурилась, хотела что-то возразить. Но потом глянула на Ратмира и развела руками:
 – Ну, раз и это тебе известно, то ...  Да, бегала она на конюшню. А только умишко-то у неё ещё совсем детский был. Я и приказывала ей, и дверь её комнатки запирала, и отцу грозилась рассказать. Только рвалась она к нему очень сильно. «Люблю», – говорит, и всё! А он же – холоп! Светозар Алексеевич как узнал бы, так и живо с неё шкуру спустил бы!.. Вот этого я больше всего боялась. А так – покрывала её, конечно. Ну, не убивать же мне её было! Дочь ведь она мне родная.  Не знаю, было ли что там промеж них…
– Не было между ними ничего. Боялся он гнева боярского, и потому, кроме поцелуйчиков, ничего у них и не было, – задумчиво  произнёс Ратмир, рассеянно глядя куда-то вдаль. – Значит, и того она любила, и этого… Нда-а, задачка однако…
Ратмир неожиданно замолчал и с усилием потёр правым указательным пальцем переносицу.
 – Что, скоморох? – обеспокоенно переспросила боярыня.
 – Да нет, ничего, – покачал головой Ратмир и, поспешно попрощавшись с боярыней, вышел из терема во двор и направился в сторону большой, богато обустроенной избы в дальнем конце подворья. Там жил смотритель боярина Скобелева – тиун Устин. Поднявшись на невысокое крыльцо, Ратмир с силой постучал в деревянную дверь. Дверь открыла невысокая, полная женщина около шестидесяти в платке, с женским головным убором на голове и, подслеповато щуря на него глаза, спросила:
 – Кого тебе, сынок?
 – К тиуну Устину, у меня разговор с разрешения боярина Светозара Алексеевича.
 – Ну, погоди, милок. Сейчас спрошу у него самого. Как тебя величать-то?
 – Ратмир я, скоморох.
 – Ага, ага… погоди здесь, милок, – и женщина, притворив дверь, зашлёпала куда-то вглубь избы.
Через некоторое время опять послышались шаги, и на пороге показался сам взволнованный тиун Устин:
 – Случилось чего, Ратмир?
 – Пока ничего нового, тиун. Разговор у меня к тебе, – Ратмир  серьёзно посмотрел в глаза старику.
 – Ну, стало быть, и до меня очередь дошла, – как-то растерялся старик и распахнул дверь: – Заходи, коли пришёл.
Ратмир шагнул в небольшие, чисто убранные сени, и далее Устин повёл его в свои палаты.
 – Грешным делом подумал – уж не свататься ли ты пришёл? – пытливо  посмотрел старик Устин в глаза Ратмиру.
 – Кхм … – только и произнёс смутившийся Ратмир. – Нет, тиун, не свататься я к тебе пришёл.
 – Вот ведь как! – вздохнул как-то устало тиун. – А то ведь уже все вокруг только про то и шепчутся, что ты, Ратмир, с моей Лушкой все ночи напролёт в боярской баньке время проводишь.
 – Это правда, Устин, провожу. По взаимному согласию. Но жених из меня, сам видишь, никакой. Да и мне нет никакого резону из вольных людей в холопы записываться. Сам же знаешь, что по закону вольный человек, женившийся на холопке, сразу сам становиться холопом, – прямо посмотрел ему в глаза Ратмир.
 – А ты всё же женись, да будешь у боярина на поручениях пока. Я-то уже старый, ноги меня теперь едва носят. А я тебя научу всему да попрошу боярина сделать тебя потом тиуном вместо меня. Вижу же, что человек ты грамотный и сообразительный. Да и Лушка по тебе сохнет, – тиун Устин с надеждой посмотрел на Ратмира и добавил: – Я за ней хорошее приданое дам. Будешь жить лучше любого вольного.
 – Нет, Устин, не могу. Скоморошество – судьба моя, и без этого я просто как птица в клетке от тоски помру. Да и Лукерье я сразу сказал, что есть у меня зазноба в дальнем краю. Только… – Ратмир замолчал и нахмурился.
 – Что – только?
 – Да, ничего…  Я к тебе, Устин, по другому делу. Можно ли говорить здесь? Не нужно, чтобы наш разговор лишние уши слышали,  – Ратмир  присел на лавку, крытую бархатным полотном.
 – Я сейчас, – прокряхтел  расстроенный тиун и, выйдя за дверь, с кем-то пошептался. Вернувшись, он плотно прикрыл дверь и, сев напротив Ратмира, внимательно посмотрел на него слезящимися глазами. – Слушаю тебя, Ратмир.
– Кто у твоего боярина самый главный и злейший враг? Это может быть кто угодно – боярин, холоп, крестьянин. Кому нужно было так его наказать?
– Врать не буду тебе, Ратмир. Врагов и обиженных на него достаточно, – вздохнул старик Устин.
– Бывало и такое, – согласился старик. – Весь в батюшку Светозар Алексеевич. Тот тоже мог ни за что человека обидеть, крепким словом приложить, а то и плетью отхлестать до полусмерти.
 – Получается, что через смерть боярышни мстить ему могли разные люди, – задумчиво произнёс Ратмир и вздохнул. – Плохо дело. Это всё равно, что иголку в стогу сена искать.
 – Так у него только на тебя надежда. А иначе он и не стал бы с тобой разговаривать. Вмиг вышиб бы со двора. Бояре, что тебя знают, и те не смогли бы тебя защитить, – покачал головой тиун Устин.
В этот момент раздался тихий стук в дверь. Ратмир вопросительно посмотрел на тиуна. Тот недоумённо поднял брови и, быстро отворив дверь, прошептал:
 – Чего тебе, Арсений?
 – Боярин только вернулся со службы. Злой как чёрт. Требует к себе немедленно скомороха этого, Ратмира. Он же у тебя сейчас. Гони его быстрее к боярину, иначе быть беде. Яростен уж очень Светозар Алексеевич, – торопливо прошептал возбуждённый Арсений.
Тиун Устин обернулся и обескуражено  посмотрел на Ратмира:
 – Всё слышал, Ратмир? Беги к Светозару Алексеевичу. Видать, плохие вести с города он привёз, раз приехал оттуда в таком настроении.
 – Тогда мы с тобой, тиун, потом договорим, – кивнул Ратмир и поспешил из горницы.
Он торопливо направился к терему боярина Скобелева, и ратник, стоявший на охране, молча, распахнул перед ним тяжёлую дверь.
Боярин Скобелев сидел на своём привычном месте у окна, выходящего во двор, положив локти на стол и спрятав лицо в ладони. Услышав шаги, он поднял голову и испытующе посмотрел на вошедшего Ратмира.
 – Нет у меня времени сейчас допытываться, что ты, всё-таки, за человек, скоморох Ратмир, – озабоченно произнёс он, продолжая недоверчиво смотреть на Ратмира. – Боярин Лука Дементьевич требует, чтобы ты немедленно прибыл к нему. Говорит, что есть у него к тебе срочный разговор. Сказал, что ты свой человек и сразу всё поймёшь, если узнаешь, что сейчас происходит в городе, – боярин  Скобелев нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу и, как-то странно посмотрев на Ратмира, добавил: – Чудны дела твои, Господи… Разговариваю со скоморохом как с равным… Что же ты такого знаешь, Ратмир, что самому боярину Саврасову вдруг понадобился?
 – А что происходит сейчас в городе? – тихо спросил Ратмир, присев на лавку и с тревогой посмотрел в глаза боярину Скобелеву.
 – Страшные дела творятся… Даже не знаю, могу ли с тобой разговаривать про это…
 – Ты, боярин, либо говори, либо я прямо отсюда на коня и в город помчусь к Луке Дементьевичу, – встал с лавки Ратмир и направился к выходу.
 – Великий государь сейчас на Троицкой площади казнить будет..
 – Кого ?! – резко обернулся Ратмир.
 – Дьяка Посольского приказа Висковатого и ещё некоторых людей из этого приказа, – глухо проговорил боярин Скобелев и добавил: – Опять опричникам кругом в боярах изменники видятся. Видать, скоро и до нас очередь дойдёт.
 – Висковатого? – одними губами прошептал побледневший Ратмир и опрометью кинулся из горницы.
Озадаченный боярин Скобелев, молча, проследил взглядом из открытого окна за тем, как Ратмир добежал до конюшни, крича на бегу охраннику у ворот: «Живо отворяй!». Через несколько минут верхом на лошади, держа в руках какую-то котомку, он уже скакал с подворья в сторону города.
 – Куда это скоморох так помчался? – неожиданно за его спиной раздался встревоженный голос боярыни Матрёны Петровны.
 – Недобрые вести привёз я из города, Матрёнушка. Великий государь вновь в буйство впал, и опять ему везде боярские заговоры мерещатся. Сегодня вон и до Посольского приказа добрался. Опять казнить будет. Только не как обычно – у себя в Олександровой слободе, а на Троицкой площади – всем для примера… – сдавленным голосом произнёс боярин Скобелев. – И не знаю я, как мне быть. Вроде, и не числюсь во врагах его. А только опричники с Саввой Печёрским во главе любого под монастырь подвести могут… И страшно мне сейчас, Матрёнушка, как никогда страшно не было… За тебя, за себя, за сыновей наших…
 – Господи, помилуй нас! – глядя на иконы в красном углу, истово закрестилась боярыня. – Помилуй нас грешных, Господи! Что же делать-то, Светозар Алексеевич? И при чём здесь скоморох этот?
 – Я и сам не пойму, но уважает его боярин Лука Дементьевич крепко. Этот же Ратмир и ему помог в трудном деле. От ссылки, говорит, точно спас, если не от самой смерти…
  – Говорил скоморох, что и убийцу Богданушки нашей тоже постарается найти.
 – Бог ему в помощь, – вздохнул боярин Скобелев. – Лука Дементьевич сказал, чтобы я домой ехал и старался пока на глаза Великого государя не попадаться. Да и опричников избегать… Надо двоих ратников на самых быстрых конях к дальней развилке отправить, чтобы заранее могли бы приметить, если кто чужой в нашу сторону направляться станет.

                Глава  6

На большой широкой площади волновалась и бурлила толпа. Большая часть людей была согнана с прилегающих улиц и дворов опричниками насильно – для устрашения. Но были в толпе и те, кому пытки и казни были интереснее представлений скоморохов. Этих людей можно было сразу определить по особому блеску в глазах. И по тому, с каким придыханием и сладострастием они смаковали между собой  происходящее вокруг них. И как привычно ловко норовили занять места получше и поближе, чтобы было можно разглядеть всё до мельчайших подробностей. Они же первыми и заметили приближавшуюся к площади повозку, на которой стояла большая железная клетка.
 – Едут! Везут! – истерично закричали эти люди.
Народ на площади заволновался ещё больше, устремив взоры в ту сторону, откуда доносился натужный скрип колёс. Повозку сопровождали одетые в особые чёрные кафтаны всадники с притороченными к седлу мётлами. На головах у них были металлические конусообразные шлемы, в руках – плётки. Возглавлял скорбную процессию бородатый, жилистый, смуглый мужчина лет пятидесяти в чёрном кафтане из грубого сукна с меховой оторочкой на рукавах. Он свысока посматривал на беснующуюся толпу и периодически кидал презрительные взгляды на сгрудившихся на верхних террасах деревянных домов-теремов бледных и молчаливых бояр. Дома эти окружали большую площадь, посередине которой уже было установлено несколько дощатых помостов с массивными деревянными  столбами. Здесь же стояли огромные железные котлы, наполненные кипятком. Рядом с ними суетились опричники, подкидывая дровишки в костёр и раздувая огонь.
Над площадью стоял запах гари. Опричники, сопровождавшие большую повозку с людьми, не особо церемонились с расступавшимися перед ними людьми. Некоторые из них на полном скаку врезались в толпу зевак, оставляя за собой раненых и покалеченных. Но никто не смел им и слова сказать, зная, что тут же будут растерзаны этими верными псами Великого государя. Особенно старался опричник лет сорока с рыжей, почти огненной бородой, скакавший рядом с повозкой и нещадно стегавший длинным кнутом всех вокруг себя. Даже сами верные государевы псы старались держаться подальше от своего слишком ретивого товарища.

 – Ишь, сам махонький, малюта такой, а бешенства на пятерых хватит, – прошептал своему соседу один из пригнанных насильно на площадь служащих Посольского приказа. Тот больно ткнул его локтём в бок и приложил указательный палец к губам. Они переглянулись и замолчали.
Но тише всего было среди бояр. Бледные, покрывшиеся испариной лица выдавали страх и ужас, царившие в их душах и сердцах в этот момент. Они, молча, переглядывались между собой и в очередной раз понимали, насколько шатко и бесправно их сегодняшнее положение. Любой из них в каждый момент мог оказаться на месте тех, кого сейчас везли на скрипучей повозке к месту казни.

 – Сам… сам…  Великий государь… – пронёсся  по площади шёпот, и наступила тишина. На специально привезённом на площадь огромном резном деревянном троне, как из воздуха, неожиданно появилась высокая худая фигура царя Ивана IV. Глаза его сверкали от возбуждения и он, подобно ястребу, хищно осматривался по сторонам. Рядом с ним стоял похожий на него мальчик лет двенадцати в богатой, расшитой драгоценными камнями одежде. В его глазах интерес к происходящему сменялся страхом перед огромным людским морем, колыхавшимся по всей площади.
 – Великий государь! Люди добрые! – неожиданно в тишине зазвучал голос из клетки.
Народ ахнул и устремил свои взоры на дородного, бородатого мужчину лет шестидесяти в разодранной белой шёлковой рубахе навыпуск, испачканной в крови и грязи. Он стоял на повозке, держась за железные прутья клетки и качаясь при каждом толчке на ухабах.
 – Ничем я не провинился, только всеми своими делами и жизнью своей верно служил тебе, Великий государь! Гнусные наветы врагов моих не смог предупредить я! Великий государь, смилуйся! – мужчина упал на колени и, держась одной рукой за решётку, вторую протянул в сторону Великого государя. – Не оставь меня милостью своей. Не вели казнить невиновного. Вели в ссылку отправить, и заставь меня вечно молить Господа нашего за доброту и щедрость твою…
 – Замолчи, сукин сын! Предатель! – неожиданно пронзительно закричал на всю площадь царь Иван IV, размахивая резным посохом с золотым набалдашником. – Всё про тебя знаю! Всю твою подноготную мне доложили, что под пытками ты признался. Я тебя, Иван Михайлович, всё это время считал за брата своего, доверял тебе во всём. А ты вон за моей спиной решил за меня всю политику делать. С поляками, да с турками стал за моей спиной договариваться…
 – Не было такого, Великий государь! – воскликнул мужчина, продолжая тянуть руку к царю. – Неправедный донос… а под пытками любой признается в том, чего и не думал совершать… Не бери грех на душу, великий государь…
 – Да, ты мне ещё и указывать будешь! Урезонь его там, опричник! Да-да, ты! – махнул рукой царь Иван IV чрезвычайно усердному рыжебородому опричнику.
Тот кивнул головой и тут же с силой ударил деревянной ручкой кнута по высунутой руке мужчины. Раздался треск, и под жуткий вой мужчины сломанная рука повисла прямо посередине предплечья.
 – Наподдай ему ещё! – пронзительный фальцет дьяка Лаврентия донёсся из-за спинки деревянного трона царя.
 – Кто этот усердный рыжий малый? – раздался знакомый тихий голос рядом с напряженно следившим за происходящим боярином Саврасовым. Тот покосился на хозяина голоса, и глаза его расширились.
 – Ни в жизнь бы не признал тебя, Ратмир, встреть вот так на улице, – прошептал боярин и добавил: – Не знаю я этого молодчика. Но то, что это дело ему по нраву – сразу видно. Видать, хорошо Саввушка своих псов натаскивает, раз они ему в таких делах уже ни в чём не уступают.
Вставший рядом с боярином Саврасовым бородатый мужчина в чёрной куньей шапке и тёмно-синем бархатом кафтане, расшитом драгоценными камнями, ничем не напоминал скомороха Ратмира, если бы не пронзительный взгляд серых глаз.
  – Почему не было известно раннее? – почти не шевеля губами, тихо спросил Ратмир, не сводя глаз с клетки с арестантами.
 – Самому невдомёк. Узнал вот только утром и сразу послал за тобой.
 – Уже ничего нельзя сделать, – обречённо произнёс Ратмир. – Слишком поздно.
 – И уйти нельзя. Сразу донесут, – прикрыв бороду рукавом, отозвался боярин Саврасов. Он окинул взглядом площадь с помостами, толпу народа, бледных бояр на верхних террасах и тихо добавил: – Наши почти все здесь.
 – Неужели никто не знал, что такое готовится?! – с каким-то отчаяньем в голосе едва слышно произнёс Ратмир, не сводя глаз со стонущего в клетке Ивана Висковатого. Рядом с ним в клетке сидели ещё несколько бородатых мужчин в белых, запачканных грязью рубахах.

В это время на помост заскочил царский глашатай с длинным бумажным свитком, и на площади моментально наступила тишина. Он начал зачитывать указ царя о предании казни изменников и предателей. Называя очередную фамилию провинившегося, глашатай поднимал глаза, ожидая реакции толпы. Но люди, внимательно слушая, не проявляли почти никаких эмоций, кроме отдельной кучки любителей подобных зрелищ.

Ратмир не спускал глаз с дьяка Лаврентия, откровенно не скрывавшего радости по поводу происходящего, с известного начальника царской опричнины – худородного боярина Саввы Печёрского, без устали махавшего кнутом. Внимательно разглядывал он и незнакомого ему рыжебородого опричника, проявлявшего чрезмерное усердие и сломавшего руку Висковатому. С болью и невыразимым отчаяньем Ратмир смотрел на повозку с клеткой, где корчился от боли сам Висковатый и где копошились несчастные пленники, ожидавшие своей страшной участи.
Неожиданно его взгляд привлёк ещё один всадник, находившийся позади повозки. Ратмир вспомнил, что видел этого опричника накануне, когда товарищ его разрубил напополам женщину по имени Татиана. Из-под железного шлема опричника вдоль его жилистой шеи топорщились рыжие пряди волос, а редкая рыжая бородёнка едва покрывала подбородок и часть шеи. Этот опричник, в отличие от своих товарищей, вёл себя спокойней и без нужды плёткой не размахивал. Он нехотя посматривал по сторонам, лишь изредка кидая взгляд на пленников, тесно сидевших в железной клетке.

Глашатай закончил читать царский указ, и по приказу Великого государя трое палачей с помощниками приступили к казни. Первым они выволокли Ивана Висковатого – главу Посольского приказа. Тот, наконец осознавший, что пощады ему не дождаться, крикнул, что было мочи: «Да будьте вы прокляты, кровопийцы, с вашим царём!» Толпа ахнула, и на площади опять наступила тишина. Все посмотрели в сторону восседавшего на троне Великого государя. Он подозвал к себе главного опричника Савву Печёрского и что-то прошептал ему на ухо. Тот энергично закивал и махнул рукой своим подчинённым: «Приковывай изменника Висковатого к столбу, да покрепче».
Опричники набросились на несчастного, словно вороны, и потащили к помосту с деревянным столбом. Не обращая внимания на его крики, завернули обе руки за столб и приковали железными цепями. На помост поднялись палачи с кинжалами в руках. Площадь замерла, затаив дыхание, и охнула, увидев, как один из палачей подошёл к замолчавшему вдруг Висковатому и, разорвав на нём рубаху, откинул её в сторону. Потом одним махом руки он ловко срезал у него часть плеча и выкинул кусок мяса под помост, где уже кружились в ожидании пищи голодные уличные псы. Один из них подскочил и на лету подхватил и проглотил кусок мяса. Толпа опять ахнула и заголосила, заглушив сдавленный крик Висковатого, по руке которого ручьём полилась кровь. Тут же к нему подошёл второй палач и проделал то же самое, но с другим  плечом. За ним третий…
 – А ну, слуги мои верные, покажите мне, как вам у меня служится! Кромсайте на кусочки предателя, чтобы остальным было неповадно! – взвизгнул разгорячённый видом фонтанирующей крови Великий государь. Он нетерпеливо ёрзал на своём троне, и было видно, что он и сам был бы не против поучаствовать в экзекуции. Опричники выстроились в очередь с кинжалами в руках. Первым к измученному  узнику кинулся  рыжебородый и, привстав на цыпочки,  дотянулся и оттяпал у Висковатого левое ухо. Голова несчастного дёрнулась, и кровь тут же залила ему шею.
 – На это невозможно смотреть! – простонал  боярин Саврасов. – Если  бы можно было бы хоть как-то ускорить его кончину и прекратить эти ужасные страдания!
 – Нет ли здесь тайного места, чтобы была видна площадь, но не было бы видно нас? – прикрыв рот рукавом, тихо спросил Ратмир.
 – Да вроде нет… Хотя, иди за мной, только не сразу.
Боярин Саврасов отступил в сторону, протискиваясь к входу с террасы.
Ошарашенные увиденным, люди не обращали на них никакого внимания. Ратмир последовал за боярином Саврасовым, правой рукой шаря в своей котомке. Поднявшись ещё на этаж выше, они попали в заложенный какими-то досками проход, ведший в небольшую комнатёнку с узким окном, выходившим на площадь. Ратмир кинулся к окну, разматывая на ходу белую тряпицу и доставая из неё небольшую светлую тростинку. Он глянул в окно и, приглядевшись, опустил  голову: – Без нас обошлись.
 – Что там, Ратмир?! – обеспокоенно спросил боярин Саврасов.
 – Отмучился ваш Иван Михайлович, – отошёл в сторону скоморох,  давая тому возможность  посмотреть на площадь.
 – Кто-то из опричников перестарался… – упавшим голосом произнёс  боярин Саврасов.
 – Или, наоборот, помог, – тихо бросил Ратмир, сворачивая тростинку в тряпицу и вновь убирая её в котомку.
Боярин Саврасов присел на припорошенную пылью старую скамью и, обхватив голову руками, тихо простонал:
 – Доколе?! Доколе этот чёрный человек будет мучить нас?! Уже сколько достойных граждан города нашли мучительную смерть от рук этого сатрапа! Скольких ещё ждёт та же участь впереди?
 – Полно, Лука Дементьич. Слезами да причитаниями здесь дела не поправить. Вы же не зря уже столько времени между собой эти разговоры разговариваете. Похоже, пришло время действовать, – с каким-то нажимом произнёс Ратмир. Его серые, почти стального оттенка  глаза смотрели на боярина, почти не мигая.
Боярин Саврасов поднял голову и вопросительно посмотрел на него:
 – Я не понимаю о чём ты, Ратмир…
 – Всё ты понимаешь, Лука Дементьевич. Пока вы, бояре, будете вот так хорониться и через меня записками обмениваться – ничего у вас не измениться. Пора уже начинать что-то делать, иначе он и впрямь скоро вас всех истребит, а вокруг себя понасажает худородных своих собак-опричников. Не только вы, бояре, стонете от царского беззакония, но и весь народ на Руси проклинает этих душегубов. Только вот народ не может никак в этом деле управиться, а вы, бояре, вполне можете спасти и себя, и страну от разорения.
 – Т-ты п-понимаешь, что ты сейчас мне говоришь, Ратмир? – тихим шёпотом, запинаясь, спросил боярин Саврасов, с неприкрытым ужасом глядя на скомороха.
 – Я отдаю отчёт своим словам, Лука Дементьевич, – просто ответил Ратмир и вопросительно посмотрел на собеседника: – Ну, так как, Лука Дементьевич?
В этот момент из окошечка опять послышался чей-то страшный вой. Там продолжали казнить провинившихся перед Великим государем.
 – Нет, нет, Ратмир! Ты с ума сошёл! Ты предлагаешь мне поднять смуту?! – замахал руками обескураженный боярин Саврасов. Тяжело дыша, он заметался по маленькой комнатке. – Я не могу так рисковать… у меня дети, внуки. Я не хочу, чтобы их постигла участь детей боярина Ромашевского, которых опричники скормили своим псам…
Ратмир вздохнул и, подойдя к окошечку, вновь взглянул на площадь. Оттуда по-прежнему доносились крики и стоны несчастных, подвергавшихся нечеловеческим пыткам, и крики разгорячённой страшным зрелищем толпы. По указке Великого государя казни продолжились. И народ, стоявший на площади, мог следить за тем, как некоторых из обвиняемых бояр просто поочерёдно окунали в котлы с кипящей и  ледяной водой, до тех пор, пока багровая кожа не сползала с них как чулок. Других просто сажали на кол. Третьих вздёргивали на дыбу…
Не сводя ненавидящего взгляда с подпрыгивавшего от возбуждения на своём троне Ивана Четвёртого, Ратмир негромко произнёс:
 – Ну, что же – пусть живёт…  Пусть живёт пока этот нелюдь. Только ведь и ты, Лука Дементьевич, никогда теперь не будешь спать спокойно, ожидая каждый раз, что и на твой двор залетят эти чёрные псы.
 – Что же мы можем сделать, Ратмир?! – всплеснул руками растерянный Лука Дементьевич. – Смуту поднимать?!
 – Странно, что ты меня об этом спрашиваешь, боярин. Я не понимаю тогда – для чего вы между собой проводите эти тайные общения, записки через меня передаёте, какие-то поручения,  – нахмурившись, странно усмехнулся  Ратмир. – Уж кому как не вам – боярам – известны все способы устранения врагов, не поднимая никакой смуты. Если вспомнить, как были отравлены мать Великого государя – Елена Глинская и его любимейшая жена – Анастасия Захарьина…
 – Ты хочешь сказать, что мы должны отравить его? – почему-то шепотом спросил потрясённый боярин Саврасов.
– А почему бы и нет? 
Странный стальной блеск в серых глазах Ратмира не давал покоя боярину Саврасову.
 – Нет-нет! Я не смогу пойти на это! – шепотом воскликнул боярин Саврасов и опять рухнул на скамью. Он смотрел на Ратмира снизу вверх блестящими испуганными глазами и торопливо шептал: – Ну, как?! Как это возможно?! Кругом же его опричники! Он же почти всех родовитых бояр заменил на преданных ему худородных… У него же еду и питьё по десять человек пробуют перед тем как её перед ним  поставить.
 – И среди них можно найти того, кто сделает всё, что нужно, за тридцать сребреников, – упрямо произнёс Ратмир. – Решайся, боярин… Я помогу тебе.
 – Ты?! – изумился боярин Саврасов. – Ты-то чем можешь помочь, Ратмир?
 – Хотя бы нужным снадобьем, – странно улыбнулся Ратмир и добавил. – И я знаю человека в окружении Великого государя, который за большой куш сможет это сделать.
Боярин Саврасов молча посмотрел на Ратмира, потом отвёл взгляд в сторону:
 – Однако ты, Ратмир, необыкновенный человек. Даже и не знаю, что и сказать-то тебе…
В это время из окошечка опять донёсся чей-то нечеловеческий вой.
 – Решайся, Лука Дементьевич, – тихо, но с напором повторил Ратмир, не сводя с боярина немигающего взгляда. – Есть люди, которые помогут тебе и твоим товарищам. А дальше будете жить спокойно и вы, и народ вздохнёт с облегчением. Тираны не должны жить на этом свете. Решайся пока не поздно.
 – Кто эти люди?
 – Узнаешь позже, Лука Дементьевич. Так как?
В комнате наступило тягостное молчание, изредка прерываемое страшными криками с площади. Боярин сидел на лавке, зажав голову руками, и только тяжело вздыхал. Ратмир стоял у окна и ждал.
 – Н-нет…Ратмир…Я не смогу… Извини, – глухо произнёс боярин Саврасов, медленно убирая рук от головы и не поднимая глаз на собеседника. – Я – трус и слаб духом. Мне есть что терять.
 – Это твоё последнее слово, Лука Дементьевич? – неожиданно поскучнев, безразлично спросил Ратмир и опять глянул из окошечка  на площадь.
 – Да.
 – Ну, будь по-твоему. Принудить я тебя не могу. Мнение твоё уважаю, хотя уверен, что сейчас ты делаешь большую ошибку. Мне пора, Лука Дементьевич. Тем более, что всех приговорённых на сегодня  уже казнили.
И действительно, на площади наступила тишина.
Ратмир направился к выходу и, обернувшись, увидел, что боярин Саврасов сидит на месте: – Ты остаёшся, Лука Дементьевич?
 – Ты иди, Ратмир. Мне нужно побыть одному и подумать, что делать дальше, – вздохнул боярин Саврасов. – Здесь больше ничего не нужно говорить, а то и у стен есть уши.
 – Да, уже всё сказано, – странно усмехнулся Ратмир. – Хорошо, тогда я отправлюсь по другим делам. Здесь мне уже делать нечего, – он  кивнул и шагнул за порог, старательно обходя валявшиеся грязные  доски. Осматриваясь по сторонам, он спустился вниз и растворился в толпе.
В это время Великий государь, недовольный быстрой смертью Ивана Висковатого, заёрзал на троне и с подозрением посмотрел на своего опричника Ивана Рекунова, последним подходившего к столбу с прикованным к нему опальным дьяком Посольского приказа. Потом подозвал к себе дьяка Лаврентия и, указав глазами на Рекунова, что-то быстро проговорил. Дьяк Лаврентий удивлённо посмотрел на опричника, недоумённо пожал плечами и согласно кивнул.

                Глава 7

В большом кабинете с удлинёнными окнами было светло и прохладно, несмотря на жару, стоявшую в Москве. Дорогое, строгое убранство кабинета полностью соответствовало внешнему виду хозяина и его гостя. Собеседники были в напудренных париках и искусно сшитых камзолах из дорогого бархата. Они сидели на обитых сафьяном больших резных стульях, и перед ними дымился ароматный чай в изящных фарфоровых чашечках. Разговор шёл на английском языке.
 – Очень плохие новости пришли ко мне час назад, дорогой лорд Оуэн. Очень плохие! Поэтому я согласился встретиться с тобой ранее договорённого времени, – воскликнул первый английский посол в России Энтони Дженкинсон, обращаясь к лорду Джеймсу Оуэну.
 – Что случилось, Энтони?! – встревожено посмотрел на него тот и потянулся за серебряным кубком с водой.
 – Ты, когда ехал сюда, не заметил ничего необычного?
 – Да вроде бы нет. Но я ехал сейчас сюда от князя Лосина, а дом его находится на  краю Москвы. Да что случилось-то, Энтони?!
 – Сейчас на Троицкой площади возле Лобного места царь Иоанн проводит казни, – посол Дженкинсон схватился за голову. – И никто, никто не предупредил нас об этом!
 – Да-а, странно, что в этот раз царь Иоанн проводит их там, – пожал плечами лорд Оуэн. – Я слышал, что в последние годы он предпочитает казнить у себя в Александровой слободе. И что тебя так расстроило, Энтони? По-моему, казни здесь уже стали привычным делом.
 – Казнят главу российского Посольского приказа Висковатого, – выдохнул английский посол и вновь, схватившись за голову, закачался на стуле.
В комнате наступила тишина.
 – Этого не может быть! – почему-то шёпотом произнёс лорд Оуэн. В его глазах застыл ужас. – Царь Иоанн сошёл с ума!
 – И главное, что известно об этом стало вот только час назад. А я ведь вчера вечером разговаривал с Иваном Михайловичем о наших посольских делах. Он был спокоен и весел… А сейчас царь Иоанн казнит его и ещё нескольких людей из Посольского приказа. И никто не знает из-за чего! – расстроенный посол взял чашку с чаем, подержал её в руках и поставил обратно. – Я уже готовлюсь отправить гонца к королеве. Уверен, что это сильно огорчит её Величество. Ведь Висковатый был первым, с кем она тогда разговаривала о нашем официальном пребывании здесь по торговой части.
 – Это ужасно и очень, очень странно и непродуманно со стороны царя Иоанна! – воскликнул ошарашенный лорд Оуэн. – Не зря наши лекари говорят, что он иногда не отдаёт отчёта своим поступкам. И никак нельзя спасти этих людей?
 – Уже поздно, я думаю. Да и идти наперекор царю Иоанну бессмысленно. Если он решил, что Висковатый достоин казни, то переубедить его уже невозможно. Поэтому я даже и не поехал сам на площадь, а послал туда своих двоих людей, чтобы они запомнили, что там происходит. Вернутся – всё расскажут и запишут. И я сразу же пошлю гонца к королеве. Я позвал тебя, чтобы ты тоже смог позже всё это подтвердить.
 – Да-а-а  уж…. Очень жаль Ивана Михайловича!
 – Сам понимаешь, что у нас с ним уже были договорённости по многим вопросам. А сейчас царь Иоанн назначит нового человека. И сколько времени понадобится, чтобы найти с ним общий язык.
 – Но ведь по обычаю, о таком решении царь должен был известить всех послов, что находятся в Москве? – полуутвердительно спросил лорд Оуэн
 – А он и известит. Только после того, как казнит так называемых  изменников. Это же его основная причина для казней, – расстроено усмехнулся посол Дженкинсон. – Он просто одержим этой мыслью.
 – Да уж, со своими боярами он расправляется просто щелчком пальцев, – согласно кивнул головой лорд Оуэн и допил из изящной чашечки уже остывший чай. – Ну, теперь всем придётся ждать, когда объявят  нового дьяка  Посольского приказа.
 – Думаю, что царь Иоанн уже назначил кого-то. И, скорее всего, завтра или послезавтра нам – послам – представят  этого человека, – посол  Дженкинсон задумчиво потёр переносицу. – Отдаю должное грамотности и деловым способностям царя Иоанна. Но видит Бог, я иногда не понимаю его поступков. Похоже, что кому-то очень мешал Висковатый, и его представили перед царём изменником. Могу даже догадываться – кому.
Лорд Оуэн пододвинул к себе поближе хрупкую, фарфоровую  чашечку и налил в неё из изящного серебряного молочника немного молока. Потом долил дымящегося крепкого чаю и взял с блюда пирожное.
  – Что тут можно сказать, дорогой Энтони? Это, конечно, был большой успех, что царь Иоанн разрешил тебе в прошлом году проехать с экспедицией до Бухары. Наши торговые возможности тогда весьма расширились. И во многом нам здесь помогал дьяк Висковатый, – вздохнул лорд Джеймс Оуэн. – Теперь его не будет.
 – Насколько я понимаю, в планах нашей королевы дальнейшее продвижение на Восток? – полуутвердительно спросил его Дженкинсон.
 – Да, и я тебе привёз верительные грамоты от неё для русского царя.
 – Мы как раз начинали предварительные переговоры с дьяком Висковатым с тем, чтобы он понемногу начал доводить до царя эту мысль. Нам очень нужен выход через Россию в Китай и Индию для торговли с Востоком.
 – И как проходили эти переговоры? Почему вдруг такая скорая расправа с посольскими людьми? – лорд Оуэн встал со стула и подошёл к окну.
Английский посол Энтони Дженкинсон огорчённо покачал головой:
 – Предварительные переговоры давались нелегко. Дьяк Висковатый делал всё, чтобы царь Иоанн благосклонно воспринял нашу мысль. Но… Этот русский царь просто непредсказуем! Он засел со своими преданными людьми в этой чёртовой Александровой слободе. То проводит изуверские казни, то собирает лучших певцов и художников со всей страны. Поговаривают, что по ночам он практикует магию и колдовство.
 – Кто-то должен быть для него учителем в этом деле, – постучал пальцем по прозрачному стеклу лорд Оуэн.
 – Зачем ему учителя в магии, когда у него в его тайной библиотеке собраны такие манускрипты! Там можно найти всё! –  воскликнул Дженкинсон. – Хотя он, скорее всего, даже и не представляет себе, что за сокровище привезла с собой в приданное его покойная бабка Софья Палеолог.
 – Уверен, что ты ошибаешся, дорогой друг, – покачал головой лорд Оуэн, пригубливая чашку с чаем. – Насколько мне известно, правители нескольких стран предлагали и ему, и его отцу выкупить эту библиотеку за сумасшедшие деньги.
 – Либерия…  – неожиданно произнёс Дженкинсон.
 – Что – Либерия? – удивлённо приподнял брови лорд Оуэн. Он отошёл от окна и вновь уселся на своё место.
– Так царь Иоанн называет свою библиотеку, – пояснил Дженкинсон, потирая переносицу указательным пальцем.
 – Да-да, помню, – сделал вид, что вспомнил лорд Оуэн и продолжил. –  Так вот – в эту Александрову слободу добираться одно мучение. Мало того, то дорога от Москвы вся разбитая. Так ещё и уйму охранных пунктов нужно пройти со специальной грамотой.
 – Это правда, – кивнул Дженкинсон. – Даже нам – посольским  служащим, сколько времени нужно было потратить, чтобы его Посольский приказ в Александровой слободе подготовил эти самые пропускные памяти. И так ведь было со всеми послами. А куда денешся?! О-го-го, ещё какие перемены могут нас ждать в ближайшем будущем!
 – Да, но не стоит забывать о том, что он же предоставил нам такие выгодные  льготы по торговле даже в самой Московии! – воскликнул лорд Оуэн. – Что же теперь может измениться?
 – Да всё может измениться! – вздохнул его собеседник. – Мало того, что царь Иоанн, не предупредив никого из послов, расправился сегодня со своими посольскими людьми, так и ещё одна причина может стать для нас серьёзным препятствием в проведении переговоров.
 – Ты меня пугаешь, Энтони.
 – Проблема в том, дорогой лорд Оуэн, что царь Иоанн стал интересоваться королевой Елизаветой, и мне это очень не нравится.
Сидевший напротив лорд Оуэн едва не поперхнулся чаем и вытаращил глаза:
 – В каком смысле стал интересоваться королевой Елизаветой?!
 – В том самом! Ты меня правильно понял, дорогой лорд Оуэн. А как ещё можно понимать, если тебя прямо спрашивают – сколько ей лет, можно ли надеяться на успешное сватовство такому великому царю и так далее?
 – Вот это новости! Пожалуй, нашей королеве будет любопытно  услышать о таком женихе, хотя замуж она за него вряд ли пойдёт, – усмехнулся  лорд Оуэн. – Ты же помнишь, скольким женихам она отказала. И каким женихам!
 – Помню, только никак не пойму – по какой причине, – нахмурил брови посол Дженкинсон и добавил: – Ведь среди них были очень достойные люди.
 – Я тоже этого не знаю. Но, на мой взгляд, она поступает правильно как правитель страны. Не стоит ни с кем делить такую власть. Даже с мужчиной, – усмехнулся лорд Оуэн. – Тем более с таким, который по отношению к своим жёнам ведёт себя точно так же, как и её покойный отец.
Посол Дженкинсон удивлённо приподнял брови.
 – Да-да, я говорю о нашем Генрихе Восьмом. Вспомни, что он сделал с её матерью – Анной Болейн. И потом со всеми остальными жёнами. И посмотри как поступает Иоанн Четвёртый со своими.
 – Хм, ты прав, лорд Оуэн. Я бы на месте нашей Елизаветы тоже сто раз подумал бы, прежде чем соглашаться на такой брак. Тем не менее, такие разговоры уже ходят. И, зная нрав, русского царя, я даже представить себе не могу, что он предпримет в отношении Англии, если получит отказ.
 – Будет о чём подумать, когда вернусь ко двору, – задумчиво  постучал пальцами по столу лорд Оуэн.
– А королеве ты сообщишь?
– Сразу же, как только вернусь. Хотя у неё и без этого хватает проблем. Похоже, что Мария Стюарт нашла себе союзников в борьбе за престол.
 – Так её и так поддерживает сам папа, да и король испанский Филипп Второй. Да и святые отцы Общества Иисуса, похоже, теперь стали уделять ей больше внимания. Хотя, на мой взгляд, этим они быстрее добьются того, что Елизавета погонит их из страны поганой метлой.
 – Время покажет, – усмехнулся лорд Оуэн, посмотрел за окно и поднялся со стула. – Как говорят здесь на Руси – пора мне и честь знать.
 – Значит, завтра уже отбываешь ко двору. Как я тебе завидую, лорд Оуэн! Скоро вновь будешь дышать родным воздухом, будешь гулять по берегам Темзы… – мечтательно проговорил посол Дженкинсон.
 – Скоро – это как сказать, – усмехнулся лорд Оуэн. – Дорога дальняя, хорошо хоть у русских прекрасные лошадиные упряжки. Надо успеть до начала дождливой осени, когда здесь все дороги в дождь превращаются в нечто ужасное. Прощай, Энтони. Пойду, прогуляюсь немного. А ты подготовь все бумаги, что назавтра мне с собой забирать.
 – Не беспокойся, лорд Оуэн. Уже всё готово. Осталось только упаковать, как положено. Счастливой прогулки!
Лорд Оуэн вышел из кабинета и направился к выходу из здания посольства.
 – Поганой метлой…ну-ну, посмотрим, – тихо усмехнулся он и поправил рукой модный парик. Выйдя во двор, он подошёл к крытой повозке, запряженной парой гнедых красавцев-коней, и приказал кучеру ехать к Собору Покрова Пресвятой Богородицы.
Через некоторое время повозка лорда Оуэна оказалась неподалёку от Собора, и он вышел на площадь, чтобы полюбоваться красотой златоглавых куполов. В это время мимо него проехала небольшая красивая карета, запряжённая парой белых лошадей.
Лорд поспешил к своей упряжке и тихо приказал кучеру не торопясь следовать за проехавшей мимо них каретой. Так обе упряжки доехали до излучины Москвы–реки, чьи полноводные берега терялись в лесных зарослях.
Лорд Оуэн вышел из повозки и остановился в ожидании. Из кареты, запряжённой белыми лошадьми, появилась изящная женская фигурка в широкой шляпе с густой вуалью, прикрывавшей лицо. Лорд Оуэн поспешил к ней.
 – Добрый день, дорогая графиня Агнешка, – он поднёс изящную ручку в тонких белых перчатках к своим губам.
 – Добрый день, лорд Оуэн, – с лёгким акцентом ответила ему на английском женщина в шляпе. Голос её звучал молодо и задорно.
 – Позвольте с вами прогуляться до реки, – лорд  предупредительно предложил ей свою руку и дал знак кучерам оставаться на месте.
Женщина привычно взяла его под руку, и они неспешно стали удалятся от своих повозок в сторону густых зарослей на высоком берегу реки.
Кучера понимающе переглянулись и, не сговариваясь, завалились возле своих упряжек. Через несколько минут оба храпели так, что местные пичужки разлетелись в разные стороны.
Лорд Оуэн галантно завёл свою спутницу в густые заросли, огляделся по сторонам и тут же набросился на неё с яростным шёпотом:– Вы что – с ума сошли, графиня? Вы хотите меня, как здесь говорят,  подвести под монастырь?!
 – Я..я… У меня не получилось… – залепетала женщина и, приподняв вуаль, она прикрепила её к краю шляпы.
 – Как не получилось?! – изумился лорд Оуэн. – Так на кой чёрт вы притащили меня сюда?! Вы что – думаете, что мне делать больше нечего?!
 – Я хотела сказать, что не сразу получилось. Но получилось, и я принесла с собой эти бумаги,  – оправдываясь, произнесла женщина, и её лицо зарумянилось от волнения. – И не нужно так на меня кричать… Это было не так легко, как вам кажется.
 – Уф-ф, как вы меня сейчас напугали! Можно же было сразу сказать, что всё получилось, без вот этих прелюдий,  – вспотевший лорд Оуэн шелковым платочком промокнул лицо. – Как я не люблю работать с женщинами! Всё время у вас какие-то ошибки получаются. А то, что вам это нелегко достаётся – так вы, графиня, получаете за это очень большие деньги, на которые безбедно живёт вся ваша многочисленная семья. И, если бы вы не имели такого крёстного, то ничего этого бы у вас и не было бы.
 – Так вы же можете не привлекать к своей работе женщин, – подала голос обиженная женщина.
– Забудьте, дорогая графиня… – назидательно произнёс лорд Оуэн и усмехнулся: – Я же не могу подложить в постель к шведскому посланнику Кобенцелю мужчину, если он предпочтение отдаёт дамам. Давайте сюда бумаги, дорогая графиня.
 – О-о, дорогой лорд, только в обмен на вознаграждение, – кокетливо улыбнулась графиня Агнешка Терницкая, напряженно следя за реакцией собеседника.
 – Ах, да, – поморщился лорд Оуэн и полез в карман камзола. Оттуда он достал завёрнутый в белую ткань продолговатый предмет и протянул молодой женщине. Та взяла и тут же развернула ткань. В руках у неё оказалась красная сафьяновая коробочка. Графиня Терницкая открыла её и ахнула, увидев роскошное изящное жемчужное колье.
  – Какая  красота! – воскликнула она и, достав откуда-то из потайного кармана широкой юбки небольшой конверт, протянула его лорду Оуэну. Тот нетерпеливо схватил конверт. Развернул его и, пробежав глазами по тексту, довольно хмыкнул.
 – Всё в порядке? – спросила молодая женщина, продолжая любоваться красотой отборных чёрных жемчужин.
 – Да, спасибо, дорогая графиня.
Довольно улыбнувшись, графиня Агнешка подхватила лорда под локоток: – А теперь, лорд Оуэн, проводите меня до кареты.
Парочка вышла из зарослей и направилась к стоявшим в тени раскидистых деревьев лошадиным упряжкам.

                Глава 8

На подворье боярина Скобелева Ратмир приехал глубокой ночью. Дорога, освещённая нежным лунным светом, показалась ему в этот раз как-то особенно длинной.
У конюшни его встретил Максимка и молча забрал из рук поводья. Ратмир устало направился было в сторону бани, но потом махнул рукой и направился к избе, где проживали скоморохи.
Там на ступеньках, согнувшись в три погибели, дремал старик Никифор. Ратмир неслышно поднялся по ступенькам и тихо опустился рядом с ним. Старик Никифор тут же почувствовал чьё-то присутствие и, открыв глаза, облегчённо вздохнул:
 – Слава Богу, ты вернулся! – шёпотом воскликнул он. – Мы уже тут с Лукерьей все глаза проглядели тебя ожидаючи. Услал я её спать.
 – Ну и правильно, – устало выдохнул Ратмир и прислонился спиной к деревянному столбу, подпиравшему навес над крыльцом. – Не до неё мне сейчас. Перед глазами всё казнённые сегодня стоят как живые…
 – С чего бы это царь опять так на бояр взъярился? – удручённо покачал головой старик Никифор. – Только, вроде, поспокойнее стало. Ан нет – опять кровь боярская полилась. То-то я смотрю, боярин Скобелев сам не свой по двору сегодня проходил, присылал людей – о тебе спрашивал.
 – Завтра я с ним поговорю. Ладно, Никифор, давай ложиться спать.
 – А кого казнили-то в этот раз?
 – А-а, многих, – махнул рукой Ратмир. – Надо бы нам здесь побыстрее закончить, да уехать подальше отсюда.
 – Всё так плохо, Ратмир? – обеспокоенно прошептал старик. – Не узнал ничего нового про убийцу? Наши-то здесь всё слушают, да только всякая ерунда получается…
 – Что за ерунда? – прикрыв глаза, едва слышно спросил Ратмир.
 – Кто-то продолжает уверять, что это братцы всё-таки убили свою сестру…
 – Не-а, не они, – глубоко зевнул Ратмир. – Что ещё?
 – Дуньке кто-то якобы сказал, что чуть ли не сам боярин дочь свою порешил, когда узнал о её шашнях с сыном конюха. А теперь, дескать, льёт слёзы ручьём, чтобы только никто не догадался, что это он сам был…
 – Думал я об этом…но не он убийца. А про сынка конюха боярин, похоже, до сих пор не догадывается, – Ратмир откинулся на спину и растянулся на чисто вымытых досках крыльца.
 – Почему так думаешь? – чуть склонился к нему старик Никифор.
 – Да потому что, если бы он узнал о них, то тот Максимка уже давно болтался бы в петле на воротах рядом с тем несчастным Артёмкой. Или ты думаешь, что боярин Скобелев простил бы кому такое поругание чести его дочери?!
 – Мд-а-а…А ведь ты прав, Ратмир. Тогда кто же?
 – Есть у меня одна мыслишка. Давно уже мозг мне сушит. Только убедиться мне нужно, что я на правильном пути. Хотя, может, тоже ошибаюсь… Да и сегодня я увидел кое-что интересное. Вот завтра и начну проверять.
 – Опять куда в город поедешь?
 – Нет, завтра я здесь должен кое-что проверить. Помощь мне твоя понадобится. А там, глядишь, и в город опять придётся съездить. А, может, и не придётся… Как у нас говорят – утро вечера мудренее. Пойдём спать, Никифор. Сил моих уже даже на баню нет. Завтра в реке искупаюсь.
 – Давай, Ратмир, отдыхай, – поднялся на ноги старик Никифор и тихонько прошмыгнул в избу. Ратмир присел, ещё раз глянул на яркую, неровную убывающую луну, потянулся всем телом и последовал за ним…

               





                Глава 9

Утром Ратмир проснулся от назойливого жужжания мухи, метавшейся туда-сюда вдоль слюдяного окошечка. В избе было светло и непривычно тихо. Он осмотрелся по сторонам и увидел только пустые лавки. Ратмир невесело усмехнулся и, достав с подоконника деревянный гребень, тщательно прошёлся им по густым чёрным волнистым волосам. Опустив ноги на пол, скоморох потянулся всем телом, неожиданно сел на шпагат и руками потянулся поочерёдно то к правой стопе, то – к  левой. И так несколько раз. Потом быстро поднялся на ноги и направился к выходу. Приоткрыв дверь, Ратмир увидел всех своих товарищей, тихо сидящих на крыльце и радостно загалдевших при его появлении.
– Ура-а! Наконец-то проснулся, засоня! – заулыбались женщины. Теодорка вскочил на ноги и полез обниматься. Старик Никифор и рыжий здоровяк Василий только посмеивались, глядя на весь этот гвалт.
 – Ну, раз все здесь, то я предлагаю прямо сейчас сходить,  принять водные упражнения и только потом сесть за завтрак, – потрепав Теодорку по  кудрявой голове, грустно улыбнулся Ратмир.
 – Это как – водные упражнения? – вскинул голову мальчишка. – Опять из ведра что-ли?
 – Зачем – из ведра?! На речку! Все бегом на речку! – произнёс Ратмир. - Но учитывая печальную ситуацию, со двора уходим чинно, без шума. А на речке повеселимся от души. Есть желающие? Только тихо!
 – Да-да! Бежим скорее, – тихо загалдели скоморохи и кинулись в избу за бельём и рушниками.
 – А ты сам, Ратмир, грустный какой-то, – озабоченно глянув на него, произнесла Елена. – Случилось чего вчера?
 – Случилось, Елена, – негромко ответил ей Ратмир. – Только не нужно нашим ничего говорить. Пусть люди веселятся в своё удовольствие.
 – А мне ты можешь сказать? Я всё переживаю, чтобы с нами здесь всё хорошо закончилось бы. Или мне нельзя про то знать? – Елена собрала в узелок свои вещи и вещи сына. Прижала его к себе и выжидательно посмотрела на Ратмира.
 – Вчера Великий государь на Троицкой площади нескольких бояр казнил показательным манером, – просто ответил ей Ратмир и слабо улыбнулся. – Вот и все новости.
Елена негромко охнула и покрепче прижала узелок к груди.
Через несколько минут скоморохи, негромко переговариваясь, направились к воротам боярского подворья под пристальным взглядом нескольких пар глаз, принадлежавших людям боярина Скобелева.
Несмотря на утро, погода уже становилась жаркой. Вода в обмелевшей от засухи реке была тёплой как парное молоко. Василий с Никифором, стоя на крутом берегу, оглядели густые кустарники вдоль реки. Подобрав подходящее местечко, они не торопясь начали спускаться к реке.
 – Бабы с той стороны, – махнул рукой Никифор куда-то за кусты. – А мы – с этой.
Весело посмеиваясь и перешучиваясь между собой, Елена и доходившая ей по пояс Авдотья направились за кусты.
Первым к реке кинулся Теодорка. Он прямо на бегу скинул с себя портки,  и с радостным криком бросился в тёмную речную волну.
 – Ого-го! – закричал мальчишка, вынырнув из воды и хлопая по ней вокруг себя ладонями. – Вода-то тёплая! Мужики, айда все ко мне!
Ратмир со стариком Никифором и силачом Василием, чинно присев на травку, сняли с себя рубахи и штаны и также чинно пошлёпали в теплую речную воду.
 – Ты как – в рубахе или без? – шаловливо улыбаясь, спросила карлица Авдотья, стягивая с себя сарафан, а за ним и длинную, белую рубаху.
 – Конечно без рубахи, – задорно рассмеялась ей в ответ Елена. – Мужики наши за кустами. Хоть поплаваю всласть.

 – Глянь-ка наверх, Ратмир, – Василий быстро подплыл к Ратмиру и кивнул в сторону кустов, за которыми находились Елена с Авдотьей. 
Ратмир прищурил глаза от солнечной ряби, слепившей с перекатов речных волн, и усмехнулся:
 – Да пусть её. Нам она не помешает.
Старик Никифор тоже посмотрел в ту же сторону и просто покачал головой:
 – Вот ведь – неугомонная.

Елена потянулась руками к подолу, собираясь снять с себя рубаху. В этот момент где-то наверху ойкнул чей-то женский  голос, и затрещали кусты. Елена с Авдотьей, вскрикнув от неожиданности, едва успели отскочить от кубарем скатившейся сверху Лукерьи. Со стороны реки послышался сдавленный смех купавшихся мужчин.
 – Ну, и что ты там делала?! – встав руки в боки, спросила голая Авдотья у суетливо отряхивавшейся от травинок сидящей на земле молодой женщины. – Шпионила за нами?
 – Упаси Господь! – едва слышно проговорила зардевшаяся от смущения Лукерья. – Даже близко об этом и не мыслила. Дозвольте мне, бабоньки, с вами искупаться. А то сами знаете – нравы у нас строгие.
 – Эй, молодицы! Помощь нужна?! – смеясь, прокричал в их сторону Василий.
 – Нет, не нужна. Сами разберёмся, – зазвенел над рекой детский голосок Авдотьи. Она опять повернулась к сидевшей на земле Лукерье: – Значитца так, Лушка! Искупаться, конечно, ты с нами можешь запросто. Так ведь, Олёна?
Елена, улыбаясь, кивнула. – Купайся, Лукерья, места всем хватит.
 – Но смотри у меня! – неожиданно карлица поднесла к лицу молодой женщины крепкий кулачок. – Ежели ты хоть раз глянешь на моего Василия и начнёшь ему глазки строить – то я тебе не только космы все повыдергаю, но и зенки все повыколупываю. Ясно?!
 – Ой, да зачем же мне твой Василий?! – воскликнула растерявшаяся Лукерья. – Вы же уже все знаете, что мне кроме Ратмира никто из ваших мужиков  не нужен.
 – И правда, Дуняша, что это ты на неё накинулась. Ясное дело, что она здесь из-за Ратмира, – вступилась за молодую женщину Елена. – Не бойся её, Луша. Снимай одежду, да пошли, поплаваем. А то уже жарко на солнце-то стоять.
 – А я это на всякий случай сказала. Пусть знает, – деловито проговорила карлица, смешно семеня между двумя рослыми, фигуристыми товарками.
Через час скоморохи в сопровождении Лукерьи пошли обратно в сторону боярского подворья мимо густых, чуть опалённых жарой кустарников. Чьи-то серо-зелёные слезящиеся глаза проводили всю эту весёлую компанию до высоких боярских ворот. Подождав ещё несколько минут, обладатель серо-зелёных глаз рукой отвёл от себя ветки кустарников, шагнул на тропинку и тоже направился в ту же сторону.

Завтракали скоморохи с аппетитом. Несмотря на подступавший в округе из-за засухи голод, на подворье боярина Скобелева холопов в еде пока не сильно ограничивали. Ещё от отца своего слышал Светозар Алексеевич, что холоп – это как тот же конь. Смотришь за ним, кормишь вволю – хорошо пашет этот конь. А начнёшь голодом морить, так и не жди от него никакой отдачи.
 Отправляя в рот пышные пироги с капустой и курятиной, скоморохи заедали их пареной репой и запивали всё это квасом и молоком. Сидя тесно на лавках за деревянным, чисто выскобленным столом, они уже в который раз от души посмеялись над неожиданным кульбитом Лукерьи. Сама же виновница случившегося сидела тут же с ними за одним столом и, смеясь вместе со всеми, не сводила влюблённых глаз с сидевшего напротив Ратмира.
– Господи, как же хорошо вы живёте! – воскликнула она. – Свободные, весёлые, стоите друг за дружку. А возьмите меня с собой, а? – неожиданно выпалила молодая женщина и торопливо добавила: – Я ведь и петь, и плясать могу. И выучиться разным вашим фокусам  мне никакого труда не составит.  А хотите – только готовить и стирать вам буду. Я к труду приученная, в тягость никому не буду.
За столом сразу наступила тишина. Скоморохи переглянулись и начали, молча, выбираться из-за стола. Елена с Авдотьей  принялись  убирать со стола еду и посуду.
 – Я что-то не то сказала? – упавшим голосом спросила Лукерья и, оглядев присутствующих жалобным взглядом, опрометью кинулась из избы.
 – Ох, Ратмир! – вздохнула Елена. – Крутишь девкам мозги, а потом оставляешь их как игрушку какую. Не по-божески это.
 – Тебя он забыл спросить, Олёна! – прикрикнул на неё старик Никифор. – Не видишь, что-ли, что они сами ему на шею вешаются везде, куда б мы не приехали. А он что? Он мужик молодой и в монахах не числится.
 – Да я-то что? Я – ничего,  – махнула рукой Елена. – Живите, как хотите…
 – И вправду, Ратмир, – неожиданно раздался тонкий голосок Авдотьи. – Женись на Лушке, да и дело с концом. Девка она рукастая, поёт и пляшет хорошо. Тебя вон как любит, аж до дрожи. Всё-таки за тридцатник тебе уже – пора и о семье подумать, детками обзавестись.
 – И ты, Дунька туда же?! Да поймите же вы все, что нет ему резону на ней жениться! На кой ляд ему жениться на холопке?!  Он же вольный человек! Забыла, что-ли, что, ежели вольный женится на холопке, то он и сам становится холопом?! – возмущённо затряс перед ними руками старик Никифор.
Ратмир, молча, сидел за столом, поставив локти на стол и спрятав лицо в ладони. Наконец из-под чёрных прядей волос, почти скрывавших его лицо,  раздался глухой голос:
 – Как мне жить и как поступать – решать буду я сам. Здесь мне советчики не нужны. Простите, что вам пришлось всё это видеть и слышать. Понимаю – приятного в этом мало. Сегодня же я всё исправлю, и больше она здесь никогда не появится. Обещаю, что и в будущем больше такого не повторится.
 – Ой, да ладно, Ратмир! Не обращай на Олёнины слова внимания. Глупая баба! Что с неё взять? – в один голос стали успокаивать его старик Никифор и Василий.
 – Ага, я – глупая баба, – пробормотала обиженно Елена. – А вы все здесь умные собрались! Только мне интересно, а что ты будешь делать, Ратмир, если она понесёт от тебя?! Я вот сейчас на реке-то обратила внимание, что сосцы-то у неё уже не девичьи… Ой! – воскликнула Елена, поймав на себе молниеносный, жёсткий взгляд Ратмира. Но он тут же опустил глаза, с усилием потёр ладонью лоб и опять глухо произнёс:
 – Ещё раз повторяю, что сам сегодня со всем разберусь. И должен сказать сейчас ещё одну неприятную вещь. Больше я это повторять никогда не буду. Так вот, мои товарищи-потешники, жить и работать мне с вами очень нравится. Но, если кто-то из вас и дальше намерен учить меня уму-разуму, то мне придётся оставить вас и поискать другую компанию. Если вы успели заметить, то никому из вас я никогда не указывал – как и что делать. Только если вы сами просили об этом. К себе я прошу такого же отношения. Иначе после окончания сыска об убийстве боярышни Скобелевой я буду вынужден уйти от вас…
 – Нет-нет, дяденька Ратмир! Пожалуйста, не бросай нас! – всхлипывая, кинулся ему на шею Теодорка. – Мамушка больше и рта не откроет – я тебе обещаю! Иначе я тоже с тобой уйду! Слыхала, мамушка?!
Растерянная Елена, прижав пальцы к губам, только покачала головой.
 – Ничего себе расклад! – огорчённо произнёс старик Никифор. – Я всегда говорил, что все беды на земле-матушке только из-за баб. Тебе, Олёна, вот это всё сейчас очень нужно было ?! Или ты забыла, как в одном исподнем с Теодоркой по ярмаркам за кусок хлеба крутилась? А кто нас всех грамоте и языкам всяким обучает? И живём мы сейчас, слава Богу, как у Христа за пазухой. Что же ты без Ратмира делать  будешь, ежели он из-за твоего бабьего вздорного характера сейчас уйдёт от нас?
 – Да-а уж, – озадаченно почесал макушку здоровяк Василий. – Смотри у меня, Авдотья, хоть раз рот свой на Ратмира откроешь не по делу….
 – А я-то что? Я – ничего, – потерянно пожала узкими детскими плечиками карлица и жалобно посмотрела на Ратмира. – Не бросай нас, Ратмирушка! Не обращай внимания на глупых баб, особенно на Олёну.
Все кинулись уговаривать Ратмира не оставлять их на произвол судьбы. Только Елена сидела на лавке в углу избы и, сжавшись в комочек, молча, наблюдала за происходящим. Поймав на себе вопрошающий взгляд Ратмира, она, глубоко вздохнула, развела руками и с виноватым видом покачала головой. На лице Ратмира появилась лёгкая полуулыбка, и все радостно бросились обниматься и с ним, и между собой. Напряжение, стоявшее до этой минуты в избе, исчезло, и всем сразу стало легко и весело.
 – Ну, ладно, уговорили, – обычным голосом произнёс Ратмир. – Больше к этому разговору, надеюсь, мы не будем возвращаться. А сейчас мне нужно заняться делом, и кое-кто мне может помочь.
  – Говори, Ратмир, что нужно-то, – участливо произнёс старик Никифор. – Сам знаешь, что ни в чём тебе отказу не будет.
  – Первым делом, Авдотья, вырви у своего благоверного пару волосков из бороды и с головы и положи мне их сюда на тряпицу, – Ратмир расстелил на столе белую тряпицу.
 – Для тебя, Ратмир, могу хоть все волосья у него повыдергать, – детским смехом рассмеялась карлица.
 – Нет, достаточно двух, – улыбнулся Ратмир и повернулся к Теодору. – А ты, Теодорка, вспомни – сколько рыжих мальчишек ты видел здесь на подворье?
 – Одного, вроде … – почесал макушку Теодорка. – Хотя, нет – в избе, что справа от часовенки, тоже рыжий, вернее, рыжая живёт. Девка это... Вспомнил, Марфой кличут её…
 – Так вот, Теодорка, тебе задание. Постарайся незаметно для них тоже выдернуть у них там по паре волосков, – заговорщицки  подмигнул мальчишке Ратмир.
 – Мне прямо сейчас и бежать? – спросил Теодорка.
 – Беги, – подтолкнул его в спину старик Никифор, а сам уселся на место мальчишки. – Мне-то что прикажешь делать?
 – Тебе на сегодня пока ничего нет, – улыбнулся Ратмир. – Только совет твой нужен. Кто из наших сможет незаметно выдернуть волос у кузнеца Прохора?
 – Ой, и правда есть там рыжий кузнец! – прозвенел детский голосок Авдотьи.
 – Хм-м, – озадаченно почесал подбородок старик Никифор. – Выдернуть волосок у кузнеца! Это, я тебе скажу, очень даже опасная затея. Гладишь, ещё и пришибёт ненароком молотом своим.
Сидевшие за столом скоморохи весело рассмеялись.
 – Вот поэтому и спрашиваю тебя как самого мудрого из нас – кого послать к кузнецу Прохору? – смеясь, спросил Ратмир.
 – А меня пошлите, – неожиданно подала голос Елена. – Схожу, попрошу мне браслетик подправить. А там и волосок подцеплю у него как-нибудь.
 – Смотри, Елена, кузнец – это кузнец! – предостерёг её старик Никифор. – Чуть лишнего себе позволишь с ним – придётся тебе потом на помощь Василия звать.
 – Что я – обращения с кузнецами, что ли, не понимаю, – кокетливо пожала плечами Елена, и, выходя из избы, задержалась на пороге и добавила: – Всё будет ладом, не беспокойтесь.
 – Ничего, я, если что, потом с ним как бывший кузнец с кузнецом найду общий язык, – улыбаясь, пообещал Василий. – Только ты, Ратмир, должен нам рассказать, почему это вдруг тебе все рыжеволосые понадобились. Вернее волосы-то наши тебе к чему?
 – Обязательно всё расскажу, когда время придёт. А пока, чтобы не сглазить, буду говорить только то, что можно. Договорились?
 – Да, сглаз – это страшная вещь! – со знанием дела пропищала карлица и махнула рукой Елене. – Давай уж, иди, подружка. Тебе же, Ратмир, прямо сейчас все эти волоски нужны?
 – Да, чем быстрее, тем лучше, – кивнул Ратмир и, встав из-за стола, направился к своей лавке. Там он достал из-под лавки небольшой сундучок. Нажав на какую-то кнопку сбоку, открыл его  и, пошарив в нём рукой, вытащил из сундучка  небольшую деревянную коробку и вернулся к столу.
 – О, опять эти волшебные линзы! – воскликнула Авдотья и поудобнее примостилась за столом в ожидании интересного действа. И действительно, Ратмир открыл коробку, а в ней на мягкой, бархатной подстилке лежали стеклянные линзы разных размеров. Ратмир выбрал две из них одинакового размера и с помощью деревянных креплений укрепил одну линзу над другой. Оставшиеся скоморохи, сидя за столом,  молча, наблюдали за его действиями.
 – А давайте опять муху посмотрим под этими линзами, – не выдержала Авдотья. Она выскочила из-за стола и схватила веник, стоявший в углу у двери. Стукнув им по полу несколько раз, Авдотья с воинственным кличем кинулась на муху, жужжавшую на окне. Через несколько секунд она положила на стол пришибленное веником насекомое.
Ратмир усмехнулся и протянул ей крепко скрепленные между собой линзы:
 – Ты и начинай, Дуняша, раз муху сумела добыть.
Скоморохи одобрительно загудели и тоже потянулись поближе к карлице. Та уверенно навела линзы на лежащую в глубоком обмороке муху и восторженно заверещала:
 – Ух, ты, а какие у неё глазки-то! А какие усики! А волоски-то, волоски-то какие на лапках!
 – Дай-ка и нам глянуть, Авдотья, – протянул руку старик Никифор. Карлица беспрекословно отдала ему линзы и, встав на лавке на коленки, начала заглядывать старику Никифору через плечо. Скоморохи стали с увлечёнием рассматривать насекомое в увеличенном изображении.
 – Ага! Я так и знал, что вы уже чего-нибудь там без меня смотрите! – воскликнул влетевший в избу Теодорка. Он подскочил к Ратмиру и, протянув к нему кулак, разжал его: – На, дяденька Ратмир, забирай вот ихние волоски.
Ратмир аккуратно снял с его ладони пару тонких рыжих волосков и похвалил мальчишку:
 – Молодец, Теодорка! Короткий волос – это …
 – Короткий – это Яшкин, а длинный – Марфушкин, – нетерпеливо перебил его Теодорка, торопливо взбираясь на лавку поближе к старику Никифору.
 – А что у тебя во второй руке? – спросил Ратмир
 – А это я собрал паучков и жучков каких-то. Тоже посмотреть хотел, – мальчишка разжал вторую ладонь и высыпал на стол несколько живых насекомых. Авдотья взвизгнула и отпрянула от стола:
 – Тьфу, Теодорка! Они же живые! Ты бы хоть предупредил…
 – Так за живыми интереснее смотреть! Дедушка Никифор, дай Христа ради посмотреть, а?! – заканючил мальчишка, жалобно глядя на старика Никифора.
 – Да, на-на! Тебе же больше всех надо! – беззлобно ворча, протянул мальчишке линзы старик Никифор. И добавил: – Садись поближе, вместе будем смотреть.
Пока скоморохи, сгрудившись вокруг старика Никифора, принялись вовсю рассматривать в увеличенном размере насекомых, Ратмир стал внимательно разглядывать выложенные на белую тряпицу волоски.
Вскорости пришла и Елена, и с чувством исполненного долга положила перед ним прядь рыжих волос. Ратмир поднял на неё удивлённый взгляд и хотел что-то сказать, но его опередил Василий:
  – Ого! – воскликнул он, – А это как тебе удалось у него столько повыдергать?!
  – Сам отрезал, когда я сказала, что хочу себе на память оставить, – со значением произнесла Елена, присаживаясь на краешек лавки.
  – Иди сюда, мамушка! – окликнул её Теодорка. – Смотри, какие усищи у жука!
  – Да видела уже сто раз, – махнула рукой, блестя глазами, Елена.
  – Что это у тебя глаза-то сверкают так?! – с подозрением посмотрела на неё Авдотья. – Кузнец приглянулся что ли?
  – Да ну тебя, Дуняшка! – зарумянилась Елена. – А хотя бы и приглянулся?! Что я – не человек что ли ?!
 – Ну-ну, – неодобрительно покачал головой старик Никифор. – Быстро же ты своего Демида позабыла!
 – Так уже, почитай, год прошёл, как я его в последний раз-то видела, – передёрнула плечами Елена. – Да и с кузнецом я просто поговорила. Может он что и более поведал бы, да этот чёрт старый притащился – тиун Устин. Принесла его нелёгкая.
Ратмир аккуратно выложил волоски перед собой на тряпице и протянул руку в сторону скоморохов:
 – Всё, передайте мне линзы. Потом, если что, я вам ещё дам их посмотреть.
Скоморохи тут же отдали ему линзы и расселись поудобнее, чтобы понаблюдать за тем, что станет делать Ратмир. Он же в свою очередь начал внимательно рассматривать под линзами отдельно  по одному волоску. При этом каждый из них при увеличении казался толщиной со стебель пшеницы и был покрыт какими-то чешуйками.
 – Вот  смотри, Теодор, – обратился Ратмир к мальчику. Тот мигом пододвинулся ближе и запыхтел у него над ухом. – Видишь, я положил волоски с разных людей рядом. И без лупы они выглядят почти  одинаково.
 – Ага. Только вот этот кудрявый. Это нашего Василия! – воскликнул Теодорка и ткнул пальцем в белую тряпицу на столе.
 – Осторожно, сынок! – схватила его за руку Елена.
 – А теперь давай посмотрим на них через линзы, – невозмутимо продолжил Ратмир. – Видишь между ними какую-нибудь разницу?
Мальчик, затаив дыхание, стал внимательно вглядываться в лежавшие под линзой волоски. Остальные скоморохи замолчали, наблюдая за ним.
 – Вот этот – самый толстый среди них… – неуверенно произнёс Теодорка, указывая пальцем на увеличенное изображение волос на верхней линзе.
 – Молодец! – похвалил его Ратмир. – А ещё что видишь? Чем они отличаются ещё друг от друга?
 – Может цветом? – пожал плечами мальчишка.
 – Правильно. Хоть немного, но они и вправду отличаются друг от друга цветом, – кивнул головой Ратмир. – Ну, ладно, не буду тебя мучить дальше. Смотри внимательнее. Видишь – каждый волосок состоит из мелких таких чешуек как у рыб?
 – Вот эти вот малюсенькие совсем?? Их почти и не разглядеть! – воскликнул мальчишка.
 – Да, они. И на каждом из волосков эти чешуйки разного размера.
 – И значит, по волоску можно узнать, кому он принадлежит. То есть, если взять у него для сравнения ещё один волос? – полуутвердительно спросил Теодор.
– Молодец! Придётся тебя отдать на учёбу. Я тебе давно говорил, Елена, что ему пора учиться, – Ратмир повернул голову в сторону женщины.
 – Ох, Ратмир! Не могу я его так далеко от себя отпустить. Как же он там один будет?! – всплеснула руками Елена.
 – Так ты тоже можешь там остаться, и работа для тебя найдётся. Мы же уже говорили с тобой об этом, – с досадой произнёс Ратмир и вновь стал рассматривать волосы под линзой. – У мальчишки острый ум и ему нужно учиться. Ты же не хочешь, чтобы он всю жизнь плясал на ярмарках.
 – А сам-то чего пляшешь вместе с нами?! – возмущённо пропищала Авдотья.
Ратмир хотел что-то ответить ей, но в этот момент раздался стук в дверь и на пороге показался тиун Устин.
– Доброго здравия всем, – кивнул он и, подойдя поближе к столу, обратился к Ратмиру. – Боярин прислал узнать: нет ли для него каких новостей?
 – Нет, тиун. Пока для него ничего нет, – покачал головой Ратмир, держа в руках деревянные крепления линз.
 – Хорошо, передам ему. И дозволь спросить, Ратмир, не линзы ли у тебя в руках? – с живым интересом неожиданно спросил тиун Устин, указывая глазами на предметы в руках у Ратмира.
 – А что – знакомы они тебе? – с любопытством посмотрел на него Ратмир.
 – У дьяка нашего Лаврентия видал я подобное. Привозил он как-то с собой сюда бояричам диковинку показать. Тогда я и углядел морды пауков да стрекоз в большом размере, – ещё больше оживился тиун. – Вот страсти-то какие!
 – Надо же, дьяк Лаврентий и науки такие изучал. А где же он взял те линзы? – спросил Ратмир.
 – Так ему тогда дьяк Посольского приказа Иван Михайлович и подарил пару годков назад. Сказал, что немецкий посол привёз с собой их несколько штук для Великого государя. А тот разрешил дьяку Висковатому взять две или три штуки себе.
У Ратмира при упоминании дьяка Висковатого помрачнело лицо. Он коротко вздохнул и, повернув голову к столу, глухо произнёс:
 – Всё, тиун, нет пока новостей для боярина.
 – Понял, понял. А что это вы сейчас смотрите этими линзами? Опять мушек и тараканов всяких? Покажьте старику, коли не жалко. А то помру в одночасье, так и не увидав более этих страшных морд.
 – Давай, тиун Устин, только по-быстрому, – кивнул ему старик Никифор. – А то у нас тут дела поважнее будут.
 – Да я скоренько, – прокряхтел тиун Устин, присаживаясь за стол.
Ратмир, молча, отодвинул в сторону тряпицу с волосами и прикрыл её своей ладонью.
– Ух, ты, страсти египетские! – воскликнул старик Устин, прикладываясь то одним глазом, то другим к сдвоенным линзам. – Создал же Всевышний этакую страхолюдину!
 – Ну, всё, Устин. Будет с тебя, – поторопил его старик Никифор, заметив недовольное выражение лица Ратмира.
 – Всё-всё, благодарствуйте, – опять кряхтя, поднялся из-за стола старик Устин. – Пойду, своим расскажу, пожалуй. Они-то уж точно никогда такого не видали. И спросить ещё хотел тебя, Ратмир, – волоски, что ты с кузнеца нашего Прохора спросил – они под линзами тоже страшно выглядят?
 – А ты откуда знаешь про кузнеца-то? – удивился старик Никифор, кинув на Ратмира быстрый взгляд.
 – Так он сам всем уже растрезвонил, что Олёна ваша к нему интерес имеет, – усмехнулся тиун Устин. – У кузнеца-то нашего вся сила только в руках. А умишком он как раз и не вышел. Так что, Олёна, жди. Вот-вот его жёнка к тебе заявится волосья выдирать. Она у него баба бойкая.
 – Ну и мы здесь не лыком шиты! – руки в боки встала Авдотья.  – Пусть только придёт – мы ещё посмотрим, чьи космы полетят в разные стороны.
 – Волосья как волосья, ничего страшного, – нехотя пояснил Ратмир и глянул на тиуна Устина. – Прости, тиун. Не до тебя сейчас. Времени у меня мало.
 – Понял, понял, – закивал старик Устин. – Оставляю вас с богом. Делайте всё что надо. Только бы скорее нашёл бы ты, Ратмир, этого изверга.
Тиун вышел за дверь, и в комнате раздался хохот.
 – Ну, Олёна, готовься к обороне! – качая головой, рассмеялся здоровяк Василий.
 – А Авдотья-то, Авдотья-то! Самая наша защитница! – от души расхохотался старик Никифор.
 – Ну, я же не знала, что он разумом слаб, – пожимая плечами, оправдывалась Елена. – Пусть приходит, я ей всё объясню.
Глядя на них, задорно рассмеялся и Теодорка. Только Ратмир, нахмурив брови, продолжил внимательно разглядывать под линзами волоски, разложенные перед ним на белой тряпице…

Поздним вечером, когда все в избе уже уснули, Ратмир вышел на крыльцо и, сев на чисто выскобленный деревянный пол, прислонился спиной к бревенчатой стене. Он устремил свой взгляд в бездонное звёздное небо и губы его тихонько зашептали: «Anima Christi, sanctifica me…». В этот момент скрипнула половица в избе и Ратмир замолчал. На пороге забелела рубаха старика Никифора:
 – Не помешаю тебе, Ратмир?
 – Когда ты мне мешал, Никифор? Проходи, присаживайся. Чего не спится тебе?
 – Да вижу я, что после казни Висковатого ты сам не свой. Или я не в своё дело лезу? Ты мне так и скажи, Ратмир, если что. Я ведь чужих мыслей читать не умею как ты.
 – Да и я их не умею читать, – вздохнул Ратмир. – Про Висковатого слышал много. Большого ума был человек. По навету казнил его Великий государь, не разобравшись, что почём. Вот это-то и страшно, что такие люди гибнут из-за злобы и корысти людей глупых и алчных, что толпятся вокруг трона государева в Александровой слободе.
 – А по волоскам-то этим ты сегодня узнал что-нибудь?
 – Я ведь, Никифор, когда в самый первый день убитую боярышню в сенях осматривал, то нашёл там, на полу рядом с её ножкой один рыжий волос. Взял его тогда в тряпицу на всякий случай. А сегодня, когда сравнил с волосками всех рыжих, что живут на подворье боярина Скобелева, то и увидел, что волос этот чужой, не местный.
 – И что это может значить, Ратмир?
 – А всё что угодно, – пожал  плечами тот. – В том числе и то, что он мог принадлежать убийце.
  – И как теперь тебе узнать про это? – затаив дыхание, спросил старик Никифор.
 – Вот я и сижу здесь и думаю – как мне дальше быть, – опять вздохнул Ратмир.
 – И ничего в голову не идёт?
 – Да есть кое-какие мыслишки. Только оставлю я их, пожалуй, на завтра. Устал я что-то, – Ратмир бесшумно поднялся на ноги, и, глубоко зевая, потянулся всем телом. – Пойдём спать, Никифор. Утро вечера мудренее.

                Глава 10
 
 – Карета готова, дорогая панна, – вышколенная служанка в тёмно-синем до горла платье с белым кружевным передником поставила перед графиней Агнешкой Терницкой серебряный поднос, на котором в изящной китайской фарфоровой чашечке дымился кофе.
Графиня Терницкая, поправлявшая тугие кудри перед старинным зеркалом, отвернулась от него и аккуратно взяла чашечку за витую ручку. Поднесла её к лицу и с наслаждением вдохнула в себя чудесный аромат горячего напитка.
 – Положи мне в карету зонтик и кувшин с мадерой и два бокала. И сама садись туда же – поедешь со мной, – тоном капризной девочки произнесла она и, отпив глоток кофе, покачала головой: – Чудесный  вкус!

Через некоторое время из широких ворот большого каменного дома, находившегося на окраине города, выкатилась богато убранная карета, запряжённая двумя белыми лошадьми. Кучер ловко управлял упряжкой и покрикивал на зазевавшихся прохожих. Карета проехала в сторону центра города и остановилась в узком проулке между каменными домами.
Служанка графини вышла из повозки и огляделась по сторонам. Она подошла к массивной деревянной двери и постучала в неё три раза подвешенным здесь же деревянным молоточком. Дверь приоткрылась, и служанка сунула в дверной проём какой-то листок бумаги. Через несколько минут дверь опять приоткрылась, и чья-то рука протянула ей тот же листок обратно. Дверь тут же закрылась. Служанка вернулась к карете и, подойдя к кучеру, показала листок и что-то проговорила. Кучер кивнул, дождался, пока за служанкой закрылась дверца кареты, и дёрнул поводья. Карета тронулась в сторону выезда из Москвы.

Спустя некоторое время с заднего двора этого же дома послышалось цоканье копыт, и в арке показался всадник в широком плаще с капюшоном на голове. Он поскакал в том же направлении, что и карета. Проскакав по нешироким московским улицам, застроенным деревянными постройками до излучины реки, всадник остановился рядом со стоявшей в зарослях летних кустарников каретой графини Терницкой. Дверь повозки была распахнута. Графиня стояла поодаль, указывая своей служанке как расстелить на траве персидский ковёр. Рядом стояла корзинка с кувшином мадеры и фруктами.
Всадник спешился и, привязав поводья лошади к ближайшему деревцу, направился прямо к графине. Полы его широкого плаща развевались на ходу, а капюшон скрывал лицо.
 – Графиня Агнешка, – на итальянском языке он обратился к графине и учтиво, в поклоне, коснулся губами её протянутой руки. Голос его звучал глубоко и бархатисто.
 – О, Антонио, – также на итальянском языке откликнулась графиня и добавила, весело смеясь: – Очень рада встрече с вами. Мы так редко видимся.
 – Увы, графиня. К сожалению, в этом случае наши желания далеки от наших возможностей. Я также очень рад нашей встрече! – так же весело рассмеялся мужчина.
 – Ну, да ладно, Антонио, достаточно на сегодня реверансов, – графиня ступила ножками в атласных белых  ботиночках с жемчужными застёжками на ковёр и грациозно присела на него, расправив своё богатое платье. – Разве что в очередной раз похвалю твой  великолепный голос! Каждый раз как слышу его, так и испытываю необыкновенные чувства, – искренне восхитилась молодая  женщина, помахивая изящным японским веером.
 – Вы меня смущаете, графиня Агнешка, – с насмешливой интонацией в голосе ответил её собеседник. – Мне, конечно приятно, что мой голос так воздействует на дам. Главное, чтобы он не вызывал низменных чувств.
 – Да ну, тебя, Антонио! Скажешь тоже – низменные чувства. И всё же я хотела бы, чтобы ты спел нам на приёме у русского царя, – капризным голосом произнесла графина Терницкая.
 – Это невозможно, Агнешка. Я не буду петь перед этими варварами. Обещаю  пригласить тебя на своё выступление, когда мы будем в Риме следующим летом, – мужчина в плаще расположился напротив графини и потянулся к корзине с кувшином. – Ну и чем ты сегодня будешь меня угощать, графиня Агнешка? Неужели опять той самой прекрасной мадерой с острова Мадейра, что хранится в подвале твоего  крёстного?
 – Она самая, Антонио. Крёстный разрешил мне взять с собой бочонок этого чуда и велел угощать ею только своих.
 – Ты меня балуешь, Агнешка, – бархатистым смехом рассмеялся мужчина.
 – Доставай из корзинки кубки, дорогой друг, и налей в них этот благородный напиток, – помахивая веером, произнесла графиня Агнешка. – И сними ты этот капюшон. Дай мне возможность полюбоваться твоими прекрасными чертами.  Не зря же тебя сам Паоло Кальяри просил позировать для какой-то там из своих картин.
 – Ей-богу, Агнешка! Кто из нас здесь мужчина и кто кем должен любоваться?! – опять глубоким смехом рассмеялся Антонио. – А капюшон я не снимаю по одной простой причине – всякие люди могут ходить в этих местах. Поэтому не нужно, чтобы нас лишний раз видели вместе…
И именно в этот момент в кустах неподалёку от них послышался треск сучьев, и на поляну высыпали десятка два плохо одетых бородатых мужиков с кольями наперевес. У некоторых в руках поблёскивали ножи.
  – Матка боска Ченстховска… – неожиданно по-польски прошептала графиня Агнешка и с тревогой посмотрела на собеседника.
 – Ну что, графиня Агнешка, вспомним коллегиум, – негромко произнёс тот. Затем неожиданно громко свистнул и, повысив голос, обратился к мужикам на русском языке: – Что вам нужно, мужики?
 – А ты, поди, догадайся, что нам нужно, – смачно сплюнув под ноги, двинулся в их сторону высокий, крепкий мужик со свалявшейся бородой и угрюмым взглядом. В руке он держал старый топор.
 – Счас мы тебе объясним, чего нам нужно, – мерзко хихикая, как-то по-особому, по-шакальи двигаясь, стал приближаться к ним невысокий заморыш в потасканной войлочной шляпе с обтрепавшимся пером. Он поигрывал в руках острым самодельным ножичком и плотоядно смотрел на графиню Агнешку.
 – Э-э, мужики, вы сейчас делаете большую ошибку, – легко  поднявшись на ноги, обратился к ватаге разбойников Антонио. – Будет лучше, если вы сейчас мирно уйдёте, и на этом всё закончится.
 – Молчи, гнида! – рявкнул на него мужик со свалявшейся бородой. – Жрёте тут, винцо попиваете, пока простые люди с голоду по волостям пухнут. Сейчас мы наведём справедливость. Живо кидайте на ковёр все золото и монеты! И одежду скидывай тоже; небось, в пуговицах каменья драгоценные.
 – Это ты зря, мужик, сказал! Но у меня больше нет желания с вами тут терять время, – с досадой произнёс Антонио и, раскинув руками полы плаща, поочерёдно выстрелил из испанских пистолей бородатому мужику и второму с повадками шакала прямо в ноги. Те с дикими воплями, схватившись за ноги, упали на землю, корчась от боли.
 – Я предупреждал, что лучше было уйти по-хорошему, – обратился Антонио к остальным оцепеневшим от неожиданности разбойникам. – И, если вы всё ещё не торопитесь бежать отсюда, то прошу всех оглянуться назад, где стоит наша повозка.
Разбойники тут же оглянулись в указанную сторону и увидели там кучера и служанку графини. У каждого из них наизготовку были по пистолю в каждой руке.
 – Быстро забирайте своих дружков и бегите отсюда что есть мочи. А то я передумаю, и вы все останетесь гнить на этой поляне. Ну! – прикрикнул он на растерявшихся разбойников. Те, словно очнувшись от сна, переглянулись между собой и, молча подхватив стонавших от боли приятелей, бесшумно растворились в лесной чаще. Только тёмные капли крови на пожухлой от жары траве напоминали о случившемся.
 – Ты – мой герой, Антонио! – искренне восхитившись,  воскликнула графиня Агнешка. – Я обязательно расскажу о твоём подвиге своему крёстному.
 – Очень даже не против, – усмехнулся Антонио и рукой поправил чёрный локон, показавшийся из-за капюшона. – Мнение Учителя для меня очень важно. Благодарю вас, мои друзья! – помахал он рукой продолжавшим стоять с оружием в руках около кареты кучеру и служанке графини Агнешки Терницкой. – Вы всё сделали правильно. Отдохните, скоро поедем.
Он повернулся опять к графине Агнешке: – Продолжим беседу, графиня Агнешка. Только недолго. Просто этих разбойников из-за наступающего голода  развелось видимо-невидимо. Вот твой бокал, графиня.
 – Второй крестник так ещё до тебя и не добрался? – полуутвердительно спросила графиня Агнешка.
 – Сам удивляюсь, – пожал плечами её собеседник. – Надеюсь, что с ним всё в порядке и не сегодня – завтра он объявится. Остальные уже все знают о предстоящем приезде посланника папы и начали прибывать из других городов Руси. Так что скоро каждый из нас получит очередное поручение от самого Учителя. И через годик можно будет уехать из этого непонятного, непредсказуемого государства в нашу любимую Италию. Я так скучаю по ней. А ты?
 – И я скучаю. Хотя мне и здесь бывает весело на наших посольских ассамблеях,  – весело рассмеялась она.
 – Да уж, наслышан я о твоих бурных романах, – усмехнулся  Антонио, поднимаясь и протягивая ей руку. – Пора уезжать, графиня Агнешка.
 – А что прикажешь делать одинокой молодой вдове в этом богом забытом краю? – опять звонко рассмеялась молодая женщина и, опершись на руку мужчины, грациозно поднялась с ковра. – Остаётся только развлекаться с наиболее достойными представителями мужского пола из дружественных нам государств.

                Глава 11

Ратмир прибыл в Москву ближе к полудню. Стоял солнечный день, жара начала понемногу спадать, и улицы в городе стали более многолюдными и шумными. По деревянным мостовым с грохотом проезжали громоздкие боярские повозки. Разгоняя плетьми прохожих, проносились группами на черных скакунах опричники. Изредка, едва дребезжа, проплывали заморские кареты, поражая прохожих своей красотой и вычурностью с франтами-кучерами на козлах. Крестьянские телеги, запряжённые худыми лошадьми, везли копны сена, дрова, глиняные горшки… Городская жизнь шла своим чередом. И сотни полуголодных и голодных людей бродили по улицам в поисках еды или возможности заработать на неё. Худые, грязные мальчишки носились между торговых рядов с выложенными на прилавках калачами, кусками сала, корзинами с репой и брюквой, внося сумятицу среди торговцев, пытающихся уберечь свой товар от малолетних воришек. Толпы нищих в полуистлевших тряпках с протянутой рукой заглядывали в глаза прохожих, заунывно вымаливая полушку на пропитание. Состоятельные граждане старались лишний раз не появляться в таких местах перед обедом, чтобы не портить себе аппетит невесёлым зрелищем. За продуктами посылалась челядь. А сами состоятельные граждане предпочитали в такую погоду конные и пешие прогулки по тенистым берегам реки Яузы, охоту на дикого зверя под Звенигородом, лодочные прогулки и дружеские чаепития на верандах деревянных домов-теремов.
Ратмир через уличного мальчишку передал записку боярину Саврасову и стал дожидаться его на условленном месте возле пологого берега реки, неподалёку от церкви Вознесения в Коломне. Стреножив лошадку, он кинул потёртое покрывало на землю рядом с разросшимся кустом сирени. Далее примерно в течение часа редкие в этих местах прохожие, проходившие мимо, даже приостанавливались, чтобы подивиться молодому мужчине в портках и без рубахи, выполнявшему невиданные ими ранее гимнастические упражнения с палками и без них. После упражнений Ратмир достал из котомки кожаный бурдюк с водой. Он напоил лошадь, потом отпил сам и, убрав бурдюк на место, достал из котомки книжку и ломоть пирога с капустой и грибами. Удобно расположившись на покрывале, Ратмир углубился в чтение, что, впрочем, не мешало ему следить за окружающей обстановкой.
Через некоторое время к этому месту, скрипя деревянными креплениями, подъехала богато украшенная повозка боярина Саврасова. Сопровождали её четверо ратников на добротных скакунах и с большими саблями, притороченными к поясам. Ратмир забрался в повозку:
 – Доброго здравия тебе, Лука Дементьевич, – произнёс он, прикрывая за собой дверцу.
 – И тебе того же, Ратмир. Насилу успел твой мальчишка с писулькой застать меня дома. Уже собирался ко двору Великого государя отъехать, как он тут как тут подскочил, – отирая вспотевшее лицо вышитым платочком, выдохнул боярин Саврасов.
 – Так тебе, Лука Дементьевич, при дворе-то важнее было быть, чем сюда ко мне ехать, – озадаченно произнёс Ратмир.
 – Да Великому государю пока не до меня. Он там до обеда будет людей в Посольский приказ назначать. К приезду важного гостя готовиться, чтобы не оплошать с толмачами. В прошлый раз вон толмач испанский так перевёл своему послу, что наши люди потом полдня от смеха до коликов в животе катались.
 – Кого ждёт Великий государь в этот раз? – Ратмир внимательно посмотрел на боярина Саврасова.
 – Сказывают, посланник самого папы римского прибудет, – боярин Саврасов со значением поднял указательный палец правой руки вверх.
 – Ну, наконец-то, – как- то странно улыбнулся Ратмир.
 – Что так? – удивился боярин Саврасов. – Думаешь, что привезёт нам от папы важные известия?
 – Скорее всего. Эти люди просто так не приезжают, – кивнул Ратмир. – Но я тебя, Лука Дементьевич, попросил приехать по другой причине.
 – Сказывай, Ратмир. Знаю, что по пустякам ты меня не будешь беспокоить. Да и у меня, честно говоря, есть к тебе разговор. Сам думал встречу тебе назначить. Так что говори, что тебе сейчас от меня нужно, – боярин откинулся на обшитую мехом и бархатом стенку сиденья повозки.
 – Сегодня я еду в Александрову слободу… – начал было Ратмир.
 – Так я же тебе справил доездную память – бумагу для прохода по всей слободе и тамошним учреждениям, – недоумённо поднял брови боярин Саврасов. – Да и на подъезде к самой слободе тебя по ней как раз пропускать будут…
 – Я понял это, – чуть поморщился Ратмир. – Не о том спросить тебя хотел, Лука Дементьевич.
 – Говори тогда – чего хотел?
 – Изменилось ли что там за последние пять лет? Подъезд тот же самый остался?
 – Да, как будто, всё так и осталось. Впрочем, Ратмир, я сам сейчас туда направляюсь. Если хочешь, поехали со мной, – неожиданно предложил боярин Саврасов.
        – Поехали, – не раздумывая, согласился Ратмир. – Только сделаю кое-что.
Он вышел из повозки, снял с лошадки свою объёмистую котомку. Затем, переговорив с одним из ратников боярина Саврасова, передал ему поводья своей лошадки и направился опять к дверце повозки. Там он из котомки достал бархатный кафтан, расшитый разноцветными камнями, накладную бородку с усами, заранее заготовленное птичье яйцо. Разбив яйцо, белком промазал бороду изнутри и наложил на своё лицо.
 – Как человека меняет борода! – опять подивился боярин Саврасов, наблюдая за действиями Ратмира.
Через некоторое время повозка вместе с всадниками тронулась в сторону Александровой слободы. Путь составлял почти сто пятнадцать вёрст на северо-запад от Москвы.
Боярин Саврасов внимательно посмотрел на поблёскивавшие в мелькающих лучах солнца разноцветные камни на кафтане Ратмира.
 – В тот раз ещё хотел спросить тебя, Ратмир. Вот есть у тебя каменья драгоценные. Прямо в изобилии  и яхонты, и лалы. Смарагды вон я вижу. А почему живёшь в босяках-скоморохах?
 – Так это всё ненастоящие камни, Лука Дементьевич, – рассмеялся  Ратмир. – Подделка, и цена им – грош в базарный день.
 – Да  ну! – поразился боярин Саврасов. – Откуда  же они у тебя?
 – Сам  сделал.
 – Сам?!  Как такое возможно? – вытаращил глаза боярин.
Ратмир, видя изумлённый взгляд собеседника, пожал плечами:
 – Вот, если ты дашь мне в следующий раз такую возможность, то я тебе на твоей кузнице пару сапфиров отолью. Только не забудь, что дело это – преступное и Судебником наказуемое.
 – Прямо сам отольёшь?! И выглядеть будет как настоящее?!
 – Ну, эти же ты принял за настоящие, – усмехнулся Ратмир. Он провёл рукой по переливающимся камням на рукаве кафтана. – Вот,  к примеру, для того, чтобы отлить сапфир, нужны натриум, кристалл, ямчуг и ещё некоторые химические порошки. Всё это есть в китайских лавках.
 – И для чего ты их сделал тогда?
 – На настоящие у меня денег нет. А на костюмы вот для таких дел их не особо много нужно. Сделал себе и товарищам, – улыбнулся  Ратмир и посмотрел в окошечко. Повозка уже катила по колее вдоль широких полей с почти выгоревшими от жары пшеницей и рожью.
 – Ещё спросить тебя хочу, Ратмир, да всё не решаюсь, – немного  помолчав, боярин Саврасов поднял глаза на собеседника. – Из головы не идёт тот наш разговор в тот день, когда друга нашего Ивана Михайловича казнили. Крепко ты меня зацепил тогда.
 – Что именно тебя зацепило, Лука Дементьевич? – вздохнул скоморох.
 – Правду ли ты говорил, Ратмир, что у тебя есть свои люди в окружении Великого государя?
 – Всегда можно найти человека, готового за деньги на что угодно, – уклончиво  ответил Ратмир и добавил: – Не бери в голову, Лука Дементьевич. Раз не решился ты на этот шаг, то и забудь теперь об этом. Найдутся другие, кому уж совсем невтерпёж станет.
Боярин Саврасов потемнел лицом и опустил глаза. Потом вскинул голову и с каким-то вызовом посмотрел на скомороха:
 – А скажи-ка мне, Ратмир, сам-то почему не сделаешь этого через своего  человека?
Ратмир как-то внимательно и отстранённо посмотрел на собеседника и машинально рукой откинул назад прядь волос:
 – Неуместный вопрос ты мне сейчас задал, Лука Дементьевич.
 – Это почему же?
 – Вижу, что сильно терзает тебя что-то, раз пытаешся меня сейчас на ссору вызвать. Очень мне этого не хотелось бы, потому как ты – человек совестливый и дальновидный…
 – С чего это ты взял, Ратмир, что я с тобой ссоры ищу? – возмущённо перебил его боярин Саврасов. – Просто мне самому непонятно до сих пор – раз ты говоришь, что у тебя есть в окружении государя такие люди, то почему ты им не говоришь это сделать? Почему меня подстрекаешь? Как мне это расценивать? Я ведь тебя в друзьях своих числю.
Выражение досады появилось на лице Ратмира:
 – Расценивай это так, что именно вы – бояре – вот уже более семи лет от него терпите эти адовы муки. Вам и надлежит это остановить. А с моей стороны только помощь была бы.
 – Да-а, Ратмир, – протянул боярин Саврасов, не спуская с собеседника пристального взгляда. – С иной стороны я сейчас тебя увидел. Только вот неясно мне: с плохой ли или с хорошей…
 – Врагом я тебе, Лука Дементьевич, никогда не был и не буду,  – негромко произнёс Ратмир, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
 – Я ведь, Ратмир, понял в тот раз, что и у тебя самого, похоже, какие-то недовольства к Великому государю имеются, – боярин Саврасов пытливо смотрел на собеседника.
 – Почудилось тебе что-то не то, – неожиданно открыв глаза, как-то отстранённо посмотрел на него Ратмир. – Повторяю, Лука Дементьевич, не бери ты себе это в голову. По твоим делам я сейчас еду в Александрову слободу. Всё по убийству дочери твоего друга – боярина Скобелева – хлопочу.
 – За это тебе, Ратмир, от меня поклон низкий. Жаль только, что не дал ты мне полного ответа на мой первый вопрос, – утирая взмокшее от летней жары лицо, промолвил боярин Саврасов.
– Полный ответ на все вопросы знает только Господь наш Вседержитель. А мы всего лишь тля земная в помыслах своих и чаяньях,  – пожал печами Ратмир.
Так они проехали ещё некоторое время по колее, проложенной многочисленными повозками вдоль полей и пашен, под жарким летним солнцем. Вскорости показался первый охранный пункт в Александрову слободу. Добротная деревянная изба стояла чуть поодаль от колеи. Саму же колею перекрывала мощная деревянная балка, укреплённая на врытой в землю деревянной основе размером с добрый бочонок. К балке была привязана толстая конопляная верёвка, конец которой тянулся к небольшому навесу, стоявшему рядом с колеёй. Под навесом, на покрытых волчьими шкурами лавках, вальяжно сидели за широким деревянным столом три опричника в чёрных, грубого сукна рясах и монашеских шапках, подбитых козьим мехом поверх округлых шлемов. Тут же у бревенчатой стенки стояли остро заточенные колья.
 – Кого там несёт нелёгкая? – недовольно пробормотал один из них, заслышав доносившийся издалёка стук копыт и скрип колёс. Не поворачивая головы от стола, он потянулся рукой за колом.
 – Какая разница – кого, – философски заметил второй, пытаясь игрушечной деревянной сабелькой подцепить тоже игрушечный деревянный щит, находившийся сбоку в лежавших на столе горкой игрушечных воинских доспехах и снаряжении. – Всё одно – придётся вставать и проверять доездные бумаги.
– Ну, это лучше, чем вставать в полночь и стоять чуть ли не до утра на службе в церкви, – недовольно произнёс третий, внимательно следя за каждым движением руки второго. – Э-э, Фома! А вот мне кажется, что ты вон ту сабельку-то двинул чуток.
– Ага, как же! – пробормотал второй, пыхтя от напряжения, тщетно пытаясь сабелькой вытащить щит так, чтобы не потревожить остальные игрушки. – Если тебе чего кажется, то это совсем не значит, что так оно и есть.
 – Всё, останови, Фома. Ход за тобой. Подъезжает вон уже повозка-то, – прикрикнул на него первый опричник и, проведя широкой ладонью по тёмной, окладистой бороде, добавил: – Боярина Саврасова повозка. Может пусть его проезжает? Каждый день, почитай, туда-сюда ездит.
 – Порядок должен быть первым делом! – назидательным тоном произнёс оторванный от игры недовольный Фома и направился к повозке с колом в руках. Ратники, гарцевавшие рядом с повозкой, внимательно следили за опричниками. Один из них спешился и открыл дверь повозки. Из неё, потягиваясь, выбрался боярин Саврасов, следом появился Ратмир.
 – Доброго здравия вам, бояре! – кивнул им головой опричник Фома. – Память доездную извольте предъявить.
 – А это со всем нашим удовольствием, – бодро улыбнулся боярин Саврасов, доставая из-за широкого обшлага рукава кафтана исписанный лист. – Хоть ноженьки поразмять тут. А то едешь и едешь в повозке. На каждой ухабине трясёт аж мочи нет.
 – Это ещё пока сухо, боярин Лука Дементьевич, – дежурно   пробегая глазами по бумаге, произнёс опричник Фома. – Вот когда дожди начнутся, да земля размякнет – вот где будет самая преисподняя.
 – Это ты прав, служивый, – усмехнулся боярин Саврасов, принимая бумагу обратно. Он глянул на стол, где лежали горкой игрушечные доспехи и спросил: – Всё в бирюльки играете?
 – А что ещё прикажешь делать, Лука Дементьевич? Службу несём исправно, а в свободное время отчего же и не поиграть, – пожал  плечами опричник и перевёл взгляд на Ратмира: – Не видел я тебя ранее, боярин. Бумагу требуется предъявить, даже если ты и с Лукой Дементьевичем.
 – Не боярин я, – пояснил Ратмир, также доставая бумажный лист из обшлага рукава.
 – По печатному делу он мастер, – пояснил боярин Саврасов. – Изучал науки в Италии. Вот и выписали его для контроля за постройкой печатной мастерской. Великий государь затеял важное дело.
 – Ко двору-то сегодня представляться будешь? – спросил опричник Фома, внимательно изучив доездной лист Ратмира.
 – Это уж как Великий государь решит, – ответил за Ратмира боярин Саврасов и добавил: – А Ратмир теперь частенько будет сюда наведываться. Так вы уж его особо не задерживайте, братцы.
 – Да я и сам не прочь в бирюльки поиграть. Но уж в следующий раз только, – улыбнулся Ратмир.
 – Ну-ну, посмотрим. Среди наших я  – лучший игрок! – важно выкатил грудь второй опричник.
 – Это когда же ты, Фрол, стал лучшим? – изумлённо повернулся к нему опричник Фома. – Ты же вот только мне два раза уже проиграл! – и махнул рукой боярину Саврасову и Ратмиру: – Езжайте с Богом!
Те не стали испытывать терпение опричников и поспешили к повозке. Через пару минут они в сопровождении ратников двинулись дальше.
Так они проехали ещё через три кордона, и на каждом из них им пришлось доставать доездные памяти. На каждом из кордонов опричники внимательно изучали бумаги, на одном из них даже осмотрели всю повозку.
 – Каждый день вот так добираешся, Лука Дементьевич? – полуутвердительно спросил Ратмир.
 – Не каждый день, конечно, но частенько. Сам же знаешь – я  ведь и в земской Боярской Думе состою, – вздохнул  боярин Саврасов. – А здесь, в слободе, я для Великого государя иногда как толмач выступаю между земскими и опричниными приказами. Он же ни в какую не хочет с Боярской Думой мириться. Всё ему перевороты да козни боярские чудятся.
 – Между двух огней ты, Лука Дементьевич, – сочувственно заметил Ратмир.
 – Знаю. Каждую ночь под утро просыпаюсь и далее заснуть не в силах, – посетовал боярин Саврасов. – Всю судьбу моих убиенных товарищей боюсь повторить. Ну, а тебе, Ратмир, придется сегодня в слободе в мастерской по книгопечатанию объявиться, и будешь наезжать туда, контролировать печатные дела. Великий государь большой интерес к книгопечатанию проявляет. Может и к себе вызвать для отчёта. Да ты – человек грамотный – найдёшь, что ему рассказать.
 – Найти-то найду, – кивнул Ратмир. – Только не стоит забывать, что и сам царь Иван весьма начитан и умён.
 – Так ты же не обманывать его идёшь, а помочь в печатном деле. Сам же выбрал такой документ. Хотя мог бы просто корчму открыть. Было там местечко тёплое. Не захотел же ты!
 – Да, умственные упражнения мне больше по душе, – усмехнулся Ратмир, и опять глянул в окошечко повозки: – Вот и заветные три версты.
– Слава Богу, доезжаем! – вздохнул боярин Саврасов.
Выехав из густой лесной чащи, они оказались у ещё одного охранного поста и, пройдя очередной тщательный осмотр опричниками, выехали в чистое поле.
Ратмир смотрел на широкую равнину, разделявшую оставшуюся позади лесную чащу и видневшееся на горизонте городище. Вот уже более семи лет сочетание слов Александрова слобода внушало страх и ужас всему боярскому сословию, да и простым людям тоже. Ратмир уже бывал здесь несколько лет назад, но удивился тому, как быстро разросся этот некогда маленький городок.
Их повозка въехала на территорию, где в большом количестве рядами располагались деревянные терема и хозяйственные постройки.
Можно было заметить, что терема купцов держались особняком от изб ремесленных мастеров.
Сами царские хоромы с пристройками и теремами приближённых находились за высоким земляным валом, обложенным кирпичами, вокруг которого был вырыт глубокий ров, заполненный водой. Окружал слободу высокий забор из толстых, ошкуренных, с заточенными концами дубовых брёвен.
Повозка боярина Саврасова подъехала к единственному подъёмному мосту, соединявшему царские владения с остальной территорией.
Внушительного размера опричники, охранявшие въезд на мост, молча, проверили доездные бумаги боярина Саврасова и Ратмира, внимательно осмотрели повозку, оглядели сопровождавших их ратников и разрешили проезд на царскую территорию.

                Глава 12


На подворье боярина Скобелева жизнь шла своим чередом. Каждое утро тиун Устин вставал рано и начинал обход всего дворового хозяйства. При этом он давал задания холопам, выполнявшим те или иные обязанности, что-то записывал на листочке немецким карандашом.
В кузнице горел яркий огонь и рыжий, здоровенный кузнец Прохор метко командовал своими подмастерьями. Он ловко крутил, держа длинными, железными щипцами в огне горна раскалённую железную заготовку, потом кидал её на наковальню, и уже вместе с помощниками, с громким уханьем, они начинали поочерёдно плющить тяжёлыми молотами сверкающий золотисто-красными искрами кусок металла.
Птичий двор также с раннего утра оглашался кукареканьем петухов, клекотом куриц и подросших цыплят. Здесь же гоготали откормленные гуси, стройными рядами вышагивали к пруду утки с молодыми утятами. На скотном дворе в широких загонах, в грязных лужах блаженствовали упитанные свиньи, наблюдая за тем, как рядом копошатся с радостным визгом многочисленные поросята.
На пологих откосах вдоль реки, где, несмотря на засуху, трава ещё зеленела, паслись стада коров и лошадей. Тут же два молодых пастушка сгоняли в кучку непослушных, разбредающихся в разные стороны телят и жеребят. Босоногие холопские дети, весело перекликаясь, бродили между животных, подбирая за ними в специальные плетёные корзины ещё дымящиеся лепёшки навоза и относили их на край поля, сваливая в большие кучи. Затем этот навоз холопы после сбора урожая пшеницы, ржи, гречихи и проса обычно раскидывали по всему полю и вновь вспахивали поле уже под зимний отдых.
На самом подворье остальные холопы занимались каждый своим делом, которому он был обучен. Бабы ухаживали за птичьим загоном, кормили дворовую живность. Кухонные работники отлавливали кур, уток и гусей, резали их, ощипывали. Тут же дети постарше собирали пух и перья ощипанных птиц в разные корзины и относили к избам тех холопок, кто потом изготавливал из них подушки и перины.
Две упитанные краснолицые поварихи, гремя кастрюлями и половниками, успевали щедро раздавать подзатыльники носившимся по кухне поварятам. Последние в свою очередь задирали языкастых девочек-подростков, шустро чистивших репу, морковь, брюкву, перебиравших чечевицу, промывавших забитую птицу и птичьи потроха.
На большой просторной кухне, находившейся в полуподвальном помещении под одним из теремов, стояли три огромные печи. На них кипели большие горячие котлы. Здесь обычно готовили обильные блюда для гостей боярина Скобелева и простую еду для его холопов и ратников. Гости бывали нечасто, а вот холопов и ратников нужно было кормить два раза в день. Поэтому с раннего утра поварята заводили тесто и затапливали печи под большими медными котлами. К обеду из-под крышек этих котлов начинали вырываться клубы пара и разноситься по всему подворью вкусные запахи каш и пирогов с репой и брюквой.
Здесь же, но на отгороженной территории, стояла ещё одна большая печь. Тут отдельно готовилась еда для боярина Скобелева и членов его семьи. Занимался этим специально выученный поварскому делу в городе холоп боярина Скобелева сорокалетний Никита. Румяный, с окладистой бородой и выпирающим объёмным животом под чистым полотняным фартуком, он весело командовал тремя специально приставленными к нему поварятами постарше. Они внимательно слушали каждое его слово и с увлечением готовили под его руководством разные заморские блюда, о которых их родители никогда даже и не слышали. Обычно тиун Устин несколько раз за день приходил сюда и проверял работу повара и качество приготовляемой еды.

В то раннее утро скоморохи спали крепким сном и не услышали, как встал и уехал в город Ратмир. Первым проснулся Теодорка. Стараясь не шуметь, он вышел из избы. Завернув за угол, пошёл в сторону забора к стоявшему между кустов жасмина деревянному нужнику. Сделав свои дела, мальчишка огляделся по сторонам и подошёл к забору поближе. По уже знакомым ему признакам нашёл в заборе место, которое было тем самым тайным лазом с подворья, о которых ранее ему рассказали холопские ребятишки. Теодорка с удовлетвореньем присвистнул, лихо развернулся на одной ноге и направился в сторону избы. Там уже над большим жестяным тазом склонился по пояс раздетый силач Василий и удовлётворённо ухал, когда старик Никифор окатывал его из ковша колодезной водой.
 – Иди сюда, Теодорка! Становись следующим, – приглашающим жестом помахал ему пустым ковшом старик Никифор.
 – О-о-о…  – заныл Теодорка, передёрнувшись только от одной мысли о ледяной колодезной воде. – А можно меня сегодня не мучить этой казнью? Дяденька Ратмир ведь тоже не каждый день обливается этой холоднючей водой, а?
 – Не, брат! Не сбежишь, – рассмеялся Василий и, схватив в охапку Теодорку, поднёс его к тазу и крикнул старику Никифору: – Чего стоишь, Никифор?! Лей давай, пока я этого пострелёнка держу.
Стоявшие тут же дворовые мальчишки радостно рассмеялись, предвкушая увидеть забавное зрелище.
 – Ну, ладно, отпусти меня, дяденька Василий! Я – сам! – засмущался от  смеха мальчишек Теодорка и стал вырываться из его рук.
 – Ну, сам так сам,  – нехотя отпустил его Василий. – Давай, Никифор, благослови его этой водичкой тоже. А потом завтрак и пойдём на поляну упражнения гимнастические повторять. А то мы тут уже который день, а упражнения ни разу ещё не повторяли после того как выступили в тот вечер, когда боярышню погубили.
 – И то верно, – кивнул старик Никифор. – Правда без Ратмира на сегодня не всё получится повторить. Но форму нам терять никак нельзя.
Тут на крыльце показались Авдотья с Еленой.
 – Я смотрю, весело тут у вас. Что, Теодорка, опять под холодную воду тебя суют? – звонко пропищала карлица.
 – Ладно, сынок, терпи, – улыбнулась Елена. – Сам же знаешь, что как только Ратмир научил тебя обливаться холодной этой водой, так ты и перестал по ночам задыхаться. Помнишь, как ты мне тогда сипел, что тебе дышать невозможно?
 – Помню, помню, – кивнул Теодорка и обреченно наклонился над тазом. – Лей уж, дед Никифор.
Как только все закончили умываться, стоявшие здесь же дворовые мальчишки подскочили к тазу и, кряхтя от натуги, потащили его прямо к тем лужам, где барахтались свиньи. Они отогнали свиней из одной из лужи и аккуратно вылили воду в неё. Подождав немного, они потом позволили хрюшке и её поросятам забраться обратно в эту лужу.
В этот момент около избы скоморохов показались двое поварят, тащившие на деревянных подносах глиняные горшки с остатками вчерашних каш, пирогов. Улыбающаяся Лукерья несла кувшин с квасом.
 – Ура! Еду принесли! – радостно закричал Теодорка и кинулся помогать поварятам затаскивать подносы в избу.
 – Айда с нами, Луша, – пригласила молодую женщину карлица Авдотья.
 – Ой, нет! Не могу пока. С матушкой сейчас сядем кружева плести для боярыни. Позже подойду, когда Ратмир вернётся, – смущёно улыбнулась девушка и лёгким шагом поспешила в сторону терема тиуна Устина.
 – Кто бы сомневался, – пробормотала себе под нос карлица Авдотья.

Через несколько минут скоморохи уже сидели за деревянным столом, заставленным глиняными плошками и деревянными ложками, поочерёдно, доставали из горшка гречневую кашу, запивая её квасом. Теодорка не поленился сбегать в коровник и принёс оттуда кувшин парного молока. Он предложил скоморохам молочка, но согласилась только карлица Авдотья. Остальные допили из второго глиняного кувшина квас. Спустя некоторое время они вышли из избы и направились к воротам, захватив с собой сумки с какими-то вещами.
 – Далёко ли путь держите? К реке, небось, опять? – спросил их тиун Устин, о чём-то разговаривавший до этого с охранявшим ворота ратником Дормидонтом.
 – Ага, к речке сходим. Гимнастические упражнения надо повторить, – радостно пояснила карлица Авдотья.
– Что-то я промеж вас Ратмира вашего не вижу? Или он спит ещё до сих пор? – подслеповато щуря глаза, спросил тиун Устин.
 – А Ратмир наш ни свет, ни заря как умчался в город по делам твоего хозяина, Устин, – пояснил старик Никифор.
 – Как это? – удивился тот. – А конюх Леонтий мне ничего не доложил, поганец! Вот я сейчас пойду и всыплю ему за это, – как-то заволновался тиун Устин.
 – А что, без твоего ведома, Устин, здесь ничего не может произойти? – усмехнулся силач Василий.
 – Так я на то и приставлен к этой должности, – неожиданно раскрасневшись, зло отозвался тиун Устин и заторопился в сторону конюшни.
 – Работа у него такая, Василий, – покачал головой старик Никифор. – Обязан он бдеть за всем, да потом боярину докладывать.
 – Ишь, как шустро побежал-то Устин на конюшню. Ох, не миновать сейчас тому конюху розг! – вздохнула Елена.
 – С таким хозяином не забалуешь. Ни за что, ни про что вон плетей потом от него можешь получить, – в тон ей произнёс старик Никифор и махнул рукой в сторону речки: – Идёмте, ребята. А то уже солнце скоро высоко станет и для упражнений не будет никакой возможности. Итак, вон уж голова начинает побаливать.

Скоморохи дошли до речки и, найдя более ровную полянку, положили котомки на траву. Достали из них разноцветные шары, гладкие палки-палицы, какие-то верёвки. Авдотья с Еленой пошли в кусты переодеваться.
 – Жара, видать, сегодня будет сильная, – вздохнула Елена, натягивая на себя разноцветное трико. – Во рту вон уже сушит. Попить-то мы взяли с собой? Я там приготовила кувшин с квасом.
 – Так вроде бы допили его наши мужики-то, – воскликнула Авдотья.
 – Не-е, я с самого утра запас в кувшинчик-то отлила. Вот он нам сейчас и пригодится, – Елена глянула на небо. – Скорее бы уже осень. А то лето в этот раз прямо спалит скоро нас всех.
 – Ага – осень! Вспомни, Олёна, как в дожди-то повозку толкать приходилось! – звонко возмутилась карлица Авдотья, тоже натягивая на себя трико с разноцветными ромбами. – По мне так пусть такое лето, лишь бы дороги были сухие. Скоро уж тронемся, наверное. Ратмир говорил, что, вроде, дело к концу идёт. Вот уже и у меня теперь интерес большой – кто же боярышню погубил?  Кто этот нелюдь?
 – А ещё бабы у колодца вчера говорили, что в волостях уже люди начинают от голода пухнуть и человечину поедать. Кто-то ещё сказал, что и в Москве начинают людишки пропадать, – Елена поправила трико на бёдрах и схватилась за голову. – Прямо голова начинает гудеть. Пойдём уже. Отзанимаемся скоренько, да на лавочку – поваляться. Хоть в этом хорошо, что можно полежать от души. А так – сидим словно в темнице какой.

Они вышли к своим на полянку и увидели, что силач Василий, бережно поддерживая под руку, сажает старика Никифора в тенёк. Посадив его, Василий с бледным лицом, держась за живот, молча,  ушёл за кустарники.
 – Чой это ты, Никифор, от занятий решил отлынуть? Сам нас сюда затащил в такую жару. А сам же и в тенёк, – звонко возмутилась карлица Авдотья. Но увидев бледное лицо старика, тут же кинулась к нему:  – Что с тобой, Никифор? Или сердечко прихватило?
 – Муторно мне что-то стало враз, Дуняша, – едва слышно проговорил старик Никифор. – Голова закружилась, и дышать тяжеленько…
 – На солнце, видать, перегрелся, – покачала головой Авдотья и повернулась к Елене: – Надо тряпочку смочить водой и приложить ему… Ой, а ты-то что, Олёна?! Теодорка, иди быстро к ней! Смотри, еле за дерево держится!
 – Мамушка, что с тобой?! – закричал Теодорка, кидаясь к Елене, молча, осевшей около берёзы.
 – Господи! Да что же это с ними?! Василий, иди сюда быстро! Что ты там в кустах застрял?! – зазвенел отчаянный голос карлицы, заметавшейся между стариком Никифором и Еленой.
Кусты затрещали, и через них напролом вышел на полянку силач Василий. Он держался за живот, на взмокшем, бледном лице его была страдальческая гримаса.
 – Нехорошо мне что-то, Дуняша, – проговорил он. – Живот крутит, аж режет как будто. Тошнило сейчас. И Олёне с Никифором тоже, похоже, похужело, – он посмотрел на своих товарищей, потом на неё: – Ты-то сама как?
 – Да я-то ничего, – растерянно глянула на него карлица и перевела взгляд на мальчишку: – Ты как, Теодор? Болит у тебя чего или нет пока?
 – Дуняша, миленькая, я-то хорошо, а вот мамушке неможется. Что-то говорит едва-едва, а я и не разберу, – чуть не плача, ответил он. – Иди, послушай сама, что она там говорит.
Карлица быстро подбежала к берёзе, где прислонившись к дереву спиной, сидела Елена с закрытыми глазами. Авдотья приблизила своё ухо к её губам и еле-еле расслышала, как Елена прошептала: « Молока, быстрее молока»
 – Она молока просит, Василий! Несите, говорит, быстрее молока! – в отчаянии закричала в никуда карлица.
 – Беги, Теодорка, быстрее за молоком и зови подмогу, – просипел Василий, держась уже обеими руками за живот. На лице у него выступила испарина. – Ну, беги же скорее и тащи сюда тот кувшин с молоком.
Теодорка ещё раз растерянно глянул на мать, протянул было к ней руку, но тут же быстро развернулся и стремглав побежал  в сторону боярского подворья.

Спустя короткое время он  быстрым шагом уже торопился обратно на полянку, бережно прижимая к груди кувшин с молоком. Следом за ним торопилась раскрасневшаяся Лукерья, держа в руках второй кувшин с молоком. За ними, прихрамывая, шагал тиун Устин и ещё несколько мужиков-холопов. Из ворот подворья в том же направлении направилась лошадь с подводой. В самих же воротах стал толпиться народ, размахивающий руками и о чём-то жарко спорящий.

 – Мамушка, мамушка, вот молоко! – кинулся к матери Теодорка. Та приоткрыла глаза и, взяв дрожащими руками  запотевший  глиняный  кувшин, с трудом сделала несколько глотков. Потом она слабо протянула руку в сторону старика Никифора и из последних сил прошептала сыну: – Ему быстрее…быстрее дай.
 – А ты, мамушка?! – продолжая держать перед ней кувшин с молоком, воскликнул Теодорка.
 – Ему…скорее…я…потом, – выдохнула Елена и потеряла сознание.
– Мамушка! – отчаянно выкрикнул Теодорка, но бросился к старику Никифору. – Вот, дед Никифор, пей скорее, да побольше.
Старик Никифор в полузабытьи прикоснулся губами к краю кувшина и замер.
 – Да пей же ты скорее! – воскликнул Теодорка и потряс старика за плечо.  Взгляд старика Никифор слегка прояснился и он неверными губами, проливая молоко мимо рта, отпил немного из кувшина.
В это время Авдотья, стоя перед сидевшим на земле силачом Василием, вместе с Лукерьей держали перед ним второй кувшин с молоком. Более крепкий Василий самостоятельно отобрал у них кувшин и, выпив половину кувшина, благодарно посмотрел на жену.
Тиун Устин стоял на поляне и растерянно разводил руками:
 – Что же это такое?! Как же так?! Авдотья, хоть ты расскажи, что тут у вас произошло?
 – Сам не видишь, что ли?! – отозвалась карлица, не спуская глаз с Василия. – Ну, как ты, Василий! Лучше тебе?
  – Да я-то ещё бодрячком держусь… – силясь улыбнуться, простонал Василий. – Ты…это, Авдотья, беги к Елене скорее…Теодорка плачет…
Авдотья кивнула головой и кинулась к Теодорке, безуспешно трясшему за плечо потерявшую сознание Елену. Лукерья же кинулась к старику Никифору и поднесла к его губам кувшин с молоком. Он приоткрыл глаза и, глянув на неё мутным взглядом, тихо прошептал:
 – Отравили…отравили нас…
 – Да что ты такое говоришь, дед Никифор?! – ошарашено воскликнула Лукерья, в ужасе прижав пальцы к губам. – Кому же это нужно было вас травить?!
 – Что говорит? Отравили?! – услышал её тиун Устин и поспешил к ним. – Оно, конечно, похоже, что и отравили. Только, вроде, не было-то врагов у вас тут, Никифор. Вот ведь, беда какая! Ну да ладно, что сейчас толковать. Надо вас всех на повозку, да в избу скорее, да за лекарем послать.
Тут же по его знаку подбежали холопы и осторожно погрузили Елену с Никифором на телегу. Силач Василий взмахом руки отказался от помощи и, пошатываясь, сам добрёл до подводы. Один из холопов, наклонившись, подсадил Авдотью на подводу, где она тут же положила голову Елены себе на колени и начала обтирать ей лицо прохладной влажной тряпкой, смоченной в речной воде. Другой холоп, держа поводья в руке, громко причмокнул губами и воскликнул: «Но-о, пошла, милая!» Лошадь, прядая ушами, напрягла крепкую шею и пошла.
Теодорка, державший за руку, находившуюся в бесчувственном состоянии Елену, торопливо зашагал рядом с телегой, с отчаянием наблюдая за тем, как карлица Авдотья бережно обтирает лицо его матери.
 – Мамушка, мамушка, ты только не умирай, пожалуйста!.. Я тебя всегда буду слушаться во всём!.. И помогать всегда буду… Всегда-всегда...Только не умирай, мамушка моя любимая… – шептал он, не сводя глаз с землисто-бледного лица Елены.
 – Не плачь, Теодорка! – пыталась успокоить его растерянная карлица, но и в её голосе звучало отчаянье. – Вот сейчас пошлют за лекарем, и всё будет хорошо. Эх, жаль, что Ратмира с нами нет! Он бы точно сказал, что такое происходит.
Через короткое время подвода въехала в ворота боярского подворья и в окружении встревожено галдящей толпы холопов подъехала к избе, где жили скоморохи. Тиун Устин командовал холопами, а Лукерья и Теодорка помогали переносить Елену со стариком Никифором в избу. Их уложили на лавки, а силач Василий просто присел на пол и откинулся спиной к стене.
 – Надо Олёне ещё молока бы попить, – бормотала Лукерья, стоя рядом с лавкой, на которой без движения лежала Елена. Теодорка стоял на коленях перед бесчувственным телом матери и, не спуская глаз с её лица, гладил по руке. Он услышал слова Лукерьи и оглянулся в поисках Авдотьи. Тут он увидел, что старик Никифор рукой подзывает его к себе. Теодорка кинулся к нему и через несколько секунд подскочил к карлице Авдотье:
– Дуняша, Дуняша! Дед Никифор хочет тебе что-то сказать…
Карлица, обтирая влажной тряпкой лицо силача Василия, кинула быстрый взгляд на старика Никифора. Увидев, что он пальцем манит её к себе, тут же вскочила с коленок и подбежала к нему.
 – Что, Никифор? – склонилась она к нему. – Худо тебе совсем?! Теодорка, неси сюда другую тряпку. Только смочи её вон там в ведре с холодной водой… Ишь,  как чесноком-то от вас всех несёт.
 – Не то…не то… – прошептал старик Никифор, обливаясь холодным потом. – Посылай скорее за Ратмиром…скорее посылай. Он всё поймёт…Отравили нас, Дуняша… У Ратмира снадобья есть…всякие…Посылай скорее…
 – Да кто же и чем же могли отравить вас, скоморохи? – сокрушённо произнёс тиун Устин, растерянно стоя посередине избы и наблюдая за происходящим.
 – Какая разница теперь – чем?! – воскликнула подскочившая к нему карлица Авдотья. – Давай, старый, быстрее посылай за Ратмиром! Он в город уехал по боярским делам.
 – Да где же я сыщу его сейчас там?! – растерянно развёл руками тиун Устин. – Мне же никто не докладывал, куда он поехал.
 – Вот дед Никифор опять чего-то шепчет, – Теодорка кинулся с мокрой тряпкой в руках к старику Никифору и, осторожно промокнув ему лоб, прислушался к шёпоту и, спустя минуту, быстро обернулся к присутствующим.  – Он говорит, что Ратмир поехал в Александрову слободу. Надо туда ехать!
 – О, господи! В Александрову слободу?! Да туда же только по царской бумаге доезд разрешён! – воскликнул поражённый тиун Устин и растерянно развёл руками. – Что же он забыл в этой слободе? Даже и не знаю, что теперь делать!
 – Зато я знаю! – неожиданно у входной двери послышался мягкий, но решительный голос боярыни Скобелевой. В избе сразу наступила тишина, и люди почтительно расступились, пропуская в избу хозяйку.
 – Ох, матушка! – фальцетом от неожиданности воскликнул тиун Устин. – И до тебя уже долетело это дурное известие. Только я всё никак в толк не возьму – откуда здесь зелью-то взяться?! Да всё у нас на кухне хорошо! Я ведь сам по несколько раз на дню проверяю там и чистоту, и чтобы всё в свежести было. Может скоморохи сами каких ядовитых грибов или волчьих ягод без нашего ведома поели?
 – Замолчи, Устин! – неожиданно оборвала его боярыня. Она с сочувствием посмотрела на корчившегося от боли старика Никифора и бледного как полотно силача Василия. С тревогой глянула на лежавшую без чувств Елену. Теодорка, сидел рядом с Еленой и крепко держал мать за руку. Он не спускал с боярыни заплаканных глаз.
 – Иди сюда, отрок,  – кивнула она мальчишке. – Вижу, что среди своих товарищей ты более здоровый. Пойдём со мной.
Боярыня направилась к выходу.
Теодорка оглянулся на мать, потом на старика Никифора, кинулся вслед за ней. Запнувшись ногой о порожек, он  слегка ткнулся лицом в широкую спину женщины.
 – Да осторожнее ты, торопыга, – беззлобно одёрнула она его за рукав и, отведя в сторону, махнула рукой стоявшим чуть поодаль холопам: – А вы марш по своим местам работать. Нечего тут глазеть.
Боярыня поправила на голове богато вышитый платок и внимательно посмотрела на мальчишку:
 – Не слушай этого прилипалу Устина. Есть способ найти вашего Ратмира. Жаль, что Светозар Алексеевич мой по делам отбыл спозаранку во Владимир и сам не может вам помочь. У него-то как раз есть эта память на доезд в Александрову слободу. Но у меня другая придумка.
 – Так говори же скорее, боярыня! А то ведь, не дай бог, помрут наши! Та же мамушка моя…как же я без неё-то?! – со слезами в голосе воскликнул Теодорка.
 – Не торопи меня, отрок. У меня самой в голове из-за всего этого полная сумятица. Никак не пойму я – откуда могла взяться отрава? – она опять внимательно осмотрела на Теодорку. – На лошадях умеешь ездить?
 – А как же! Хоть с седлом, хоть – без седла. Дед Никифор давно уже обучил меня этому.
 – Это хорошо. Дам тебе сейчас провожатого. Поскачешь с ним ко двору в Москву. Он поможет тебе найти там боярина Усова Семёна Ивановича. Вот ему-то ты всё и расскажешь. И у него есть память на доезд в Александрову слободу.
 – Боярин Усов?! – возмущённо воскликнул Теодорка. – Это тот, который тогда пытал нас с Ратмиром?!
 – Он прямо сам вас пытал? – пристально посмотрела ему в глаза боярыня Скобелева.
 – Ну, нет…не сам. Только он там сидел всё время и смотрел на всё это! – продолжил горячиться мальчишка.
 – Успокойся, отрок. В жизни иногда не всё так бывает, как тебе видится на первый взгляд, – неожиданно приобняла его за плечи боярыня Скобелева. Увидев вдруг направлявшегося в их сторону тиуна Устина, махнула ему рукой: – Нет, нет, Устин! Не подходи пока. Мы ещё не закончили.
Старик склонился в почтительном поклоне и, закивав головой как китайский болванчик, ретировался обратно.
 – Как тебя зовут, отрок? – спросила боярыня Скобелева и неожиданно по-матерински ласково провела рукой по его тёмным кудрям.
 – Теодор я, боярыня.
 – Непривычное имя, иноземное. Ну, да ладно, Теодор. Слушай меня внимательно, – взгляд боярыни вновь стал более жестким. – Боярин Усов – свой человек. Ещё ранее мой супруг Светозар Алексеевич предупреждал меня, чтобы в случае каких-нибудь нежданных бед бежать или к нему, или к боярину Саврасову. Так что не сердись на него. Значит, не мог он в тот день поступить по-другому.
 – А кто из них важнее? – неожиданно спросил Теодорка.
 – Какая теперь разница? – пожала плечами боярыня Скобелева. – Чин-то у боярина Саврасова, конечно, поболее будет. А так они этим никогда не бахвалятся…
 – Понял я про них, – нетерпеливо прервал её Теодорка. – Что дальше-то мне делать, боярыня? Ну, расскажу я ему всё. И что?
 – Экий ты нетерпеливый! Там боярин Усов сам решит, как побыстрее найти вашего Ратмира в той слободе и сообщить ему обо всём. Ясно теперь?
 – Ага, боярыня, ясно. И с кем же мне теперь отправляться?
 – Пойдём со мной, Теодор. И ответь мне: что, ваш Ратмир и в ядах толк знает?
 – Эх, боярыня! – как-то по-взрослому вздохнул мальчишка, явно повторяя чью-то интонацию. – Наш дяденька Ратмир чего только не знает!

Спустя короткое время из высоких дубовых ворот подворья боярина Скобелева показались два всадника на породистых скакунах и поскакали в сторону Москвы.

                Глава  13

 – Ну, здесь я тебя покидаю, Ратмир, – кивнул головой боярин Саврасов, когда они оба вышли за двери царской печатни, и хитро усмехнулся. – Сам всё теперь будешь видеть и слышать, если что. Тут теперь важные дела происходить будут.
 – Это правда, – согласился Ратмир, оглядывая здание печатни и всё вокруг. – Большое дело затеял государь. И – очень нужное. Книгопечатание в государстве всегда считалось признаком достойного развития его граждан. Теперь можно будет здесь полезные книги печатать, которых в Европе уже множество. Жаль только, что управителя печатни сегодня нет здесь.
 – Ничего, в следующий раз застанешь его.
 – Да, тогда и поговорим с ним о печатных делах на Руси. Чтение книг много пользы даёт человеку.
 – Вот ты и проследи за этим, Ратмир, на пользу русскому народу. А мне пора. Свидимся на досуге, – боярин Саврасов вальяжно зашагал к своей повозке. Его ратник уже привязал поводья лошадки Ратмира к большому железному кольцу, вбитому в деревянную стену, и дожидался возвращения хозяина, приоткрыв дверцу повозки.
 – Благодарствуй, Лука Дементьевич! – ответил ему Ратмир и направился к своей лошади. Проследив за тем, как повозка боярина Саврасова скрылась за поворотом, он легко запрыгнул в седло и дёрнул за поводья. Лошадь слегка всхрапнула и пошла вперёд.
Ратмир неторопливо ехал по широким улицам слободы и разглядывал всё на пути. Последний раз он был здесь несколько лет назад и поэтому примечал все новшества, стараясь запомнить их. Завидев незнакомую большую, богатую харчевню, он направился к ней. Дверь в харчевню была распахнута, и оттуда доносились голоса, шум, звон чаш и звуки гуслей. На всю округу одуряющее пахло жареными гусями и курами, запах браги и пива чувствовался уже при входе в корчму. Рядом с харчевней стояли на привязи лошади. Среди них выделялись несколько откормленных, чёрных скакунов, к сёдлам которых были приторочены новенькие мётлы.
 – Заходи, добрый человек! В первый раз ты, видать, в слободе-то. Что-то я раньше тебя не видел, – радушно встретил его высокий, плотный хозяин харчевни в сером с вышивкой фартуке на объёмистом животе.
 – Благодарствуй! – улыбнулся Ратмир. – Только я в слободе бывал и раньше, а вот твою харчевню вижу в первый раз.
 – Это же когда ты здесь бывал, паря?! – удивился корчмарь. – Моя харчевня здесь уже, почитай, третий год стоит.
 – Вот где-то три года меня здесь и не было, – Ратмир облокотился об прилавок, спиной чувствуя, как в зале наступает тишина и сидящие вокруг люди внимательно прислушиваются к их разговору.
 – А покажи-ка ты, мил человек, доездную память свою, – неожиданно из-за ближнего стола поднялся рослый опричник в чёрной, груботканой рясе поверх богатого кафтана и в металлическом конусообразном шлеме с выбитой арабской вязью по краю шлема. Он поправил висевшую на боку саблю и направился прямо к скомороху.
Ратмир обернулся и внимательно посмотрел на подходившего опричника. Затем он кинул взгляд на людей в зале и неторопливо достал из-за обшлага рукава кафтана лист бумаги. Протянул её опричнику:
 – По государевым печатным делам я приехал на днях из Италии. Поэтому и не было меня здесь три года, что в Италии изучал печатные науки.
Опричник окинул его придирчивым взглядом и, уткнувшись лицом в бумагу, стал изучать текст, написанный на ней, и сверять печати. Потом пожал плечами и, вздохнув, протянул бумагу обратно Ратмиру:
 – Держи свою память, брат. Всё у него в порядке! – крикнул он глазевшим на них посетителям и сразу же в харчевне вновь возобновились шум и гам. Находившиеся в помещении посетители моментально потеряли интерес к Ратмиру. Он же, заказав себе ковш с медовухой и жареную на вертеле курицу, прошёл к столу у окошка, выходившего прямо на улицу. Сидя на широкой, отполированной многими посетителями лавке, Ратмир в ожидании еды и напитка незаметно рассматривал сидящих поблизости людей и посматривал в небольшое зарешечённое окошечко.
Массивные медные подсвечники с толстыми свечами, развешанные по стенам, освещали полумрак, царивший в зале. За тяжёлыми, добела выскобленными ножами столами сидели многочисленные посетители. Они стучали глиняными кружками по столам и требовали у носившихся между ними мальчишек-подростков в белых фартуках долить вина или водки и принести побольше еды.
В углу справа от стойки сидел седовласый слепой старик в когда-то белой вышитой рубахе и видавшем виды сером суконном кафтане. Он привычно перебирал струны на потемневших от времени гуслях. Звук струн был на удивление чист и звонок, и исполняемая слепым гусляром мелодия бередила душу выпивающих.
   – Давай, Серафимушка, сыграй ещё! Вон как за душу цепляет проклятая! – прокричал из-за стоявшего неподалёку стола какой-то приказной чин в роскошном кафтане с высоким, переливающимся в свете свечей самоцветами, воротом. И старик согласно кивнул, и вновь коснулся старческими, узловатыми пальцами натянутых струн. И опять под низкими сводами шумной харчевни раздались почти небесные звуки гуслей.
 – Вот, красавчик, твои курица и медовуха. Позови меня, коли ещё что потребуется. Я для таких, как ты много чего вкусненького могу поднести, – неожиданно над ухом Ратмира раздался грубоватый женский голос. Погрузившийся до этого в звуки гуслей, Ратмир недовольно повернул лицо и увидел около своего стола разбитную молодуху с насурьмленными бровями и натёртыми свеклой скулами. Глаза женщины похотливо сверкали, и от неё несло вчерашним перегаром.
Ратмир поморщился:
 – Ставь на стол и иди.
 – А что так неласково? – назойливо продолжила молодуха.
 – Как могу, – сухо произнёс Ратмир и, достав из кармана кафтана медную монетку, положил её на стол. – На, милая, за заботу и больше не подходи ко мне пока сам не позову.
Молодуха жадно глянула на монетку и, медленно протянув к ней руку с обгрызенными ногтями, с сомнением произнесла:
 – А не шутки ли ты со мной шутишь, красавчик? Это много за курицу и ковш медовухи.
 – Я знаю. Просто бери и иди себе с богом, – Ратмир пригубил глиняный ковш с медовухой и, отвернувшись от назойливой молодухи, уставился в окно.
В этот момент неожиданно за окошечком послышался топот множества копыт, грубые мужские голоса, крики и смех. Посетители корчмы притихли и выжидательно смотрели на входную дверь. В корчму ввалилась ватага опричников в чёрных рясах поверх золочёных кафтанов. Те опричники, что уже находились в корчме, радостно повскакали со своих мест и кинулись обниматься со своими товарищами.
 – Эй, Митроха, принимай гостей! – на весь зал прозвучал густой бас их предводителя. Невысокого роста, с огненно-рыжей бородой, он пронзительным взглядом из-под густых бровей окинул сидящих в зале и вновь обернулся к хозяину харчевни Митрохе. Тот моментально изобразил на лице радость и громко закричал в сторону подвала, из которого шустрые подростки бегом поднимали тяжелые подносы с едой и выпивкой:
– Лизка! Лизаветта! Беги быстрее сюда! Встречай дорогого гостя! Сам Григорий Лукьянович к нам пожаловали!
У Ратмира перехватило дыхание. Он сразу узнал в коротышке того садиста, что с нескрываемым удовлетворением принимал участие в недавних казнях на Троицкой площади и сам лично отрезал ухо у дьяка посольского приказа Висковатого. Ратмир опустил глаза, пряча ненавидящий взгляд, и мысленно повторил про себя, запоминая: «Григорий Лукьянович».
 – Да где же ты, проклятая дура?! – засуетился Митроха и, не выдержав, сам кинулся обслуживать дорогого гостя. Схватив по ковшу с водкой и пивом в руки, он угодливо закивал в сторону свободного широкого стола в нише каменной стены. Прямо над нишей   был укреплён один из многочисленных подсвечников с горящей толстой восковой свечой: – А вот сюда, вот сюда присаживайся, Григорий Лукьянович! Вот местечко для тебя и твоих ребят. И свет вам тут, и шума с улицы не будет слышно.
 – Это почему же туда?! – недовольно прогудел тот и махнул рукой в сторону стола, за которым сидел Ратмир. – Я хочу сюда – на своё место! Ты забыл, что ли, Митроха, что я в прошлый раз это место приказал за мной оставить.
 – Ой, голова моя пустая! Не изволь гневаться, Григорий Лукьянович! Сейчас всё уладим! – Митроха кинулся к Ратмиру и жалостливо зашептал ему прямо в ухо: – Брат, выручай! Видишь же что за человек! Уступи ему это местечко, а? А я с тебя за ужин-то ни полушки не возьму в этот раз.
 – Хочу на своё место! Я тут завсегда сижу! – рыжебородый Григорий Лукьянович уставился на Ратмира тяжелым буравящим взглядом из-под густых, медного цвета, бровей.
Ратмир внимательно посмотрел ему прямо в глаза и усмехнулся:
 – А я, Григорий Лукьянович, и не против. Раз тебе сподручнее здесь сидеть, то и мне не составит никакого труда пересесть на другое место.
 – Так ты знаешь меня? – удивлённо вскинул брови невысокий опричник, и недоверчиво добавил: – И спорить со мною не станешь?
В зале опять наступила тишина.
Опричник подошёл к столу и, шумно сопя, забрался на скамью с противоположной от Ратмира стороны.
 – Кто же тебя не знает, Григорий Лукьянович, – пожал плечами Ратмир. – Да и было бы из-за чего спорить.
Он потянулся было за своим ковшом с медовухой, но ковш вдруг выскользнул у него из рук и заскользил прямо в сторону опричника. Тот откинулся было к стене, но Ратмир быстро привстал и, нагнувшись над столом, схватил ковш у самого края стола, задев при этом нечаянно бороду опричника.
 – Ох, ты смотри мне – аккуратнее! – недовольно пробурчал тот, приглаживая рукой свою рыжую бороду. Из-под грубой чёрной рясы у него просвечивал золоченый кафтан, усыпанный самоцветами. – Чуть всю бородёнку-то мне не выдергал.
 – Прости, Григорий Лукьянович, – обезоруживающе улыбнулся Ратмир. – Иначе на тебя бы всё пролилось.
Он забрал свой ковш с тарелкой и отсел за стол в нише, который  в начале предлагал опричнику Митроха. Последний с благодарностью посмотрел на Ратмира и вновь засуетился вокруг рыжебородого опричника.
Ратмир, сидя за столом, незаметно достал из кармана кафтана белую тряпицу и, завернув в неё несколько рыжих волосков из бороды опричника, быстро спрятал её обратно в карман.
 – Эй, Митроха! Давай, живо неси всё, что я люблю! – довольно рявкнул рыжебородый опричник и сделал рукой приглашающий жест  своим товарищам: – Айда, братия! Все садимся кучнее! Едим и по теремам своим спать. А то в полночь опять службу стоять с царём-батюшкой…Эй, Митроха, и Лизку свою сюда зови. Как же нам без неё!
Опричники с радостными возгласами расселись за широким столом и начали стучать кулаками по столу, требуя еды и выпивку.
Запыхавшийся  Митроха самолично сбегал в подвал и, тяжело дыша, принёс оттуда три большие стеклянные бутыли. Он едва дотащил их до стола с опричниками. Подскочившие мальчишки-половые тут же помогли ему поставить их на стол.
 – Вот, Григорий Лукьянович, твой любимый ром. Специально для царского стола, для Саввы Печерского и тебя в тот раз заказал я аглицким купцам, – подобострастно склонился перед столом с опричниками хозяин харчевни  Митроха.
У Григория Лукьяновича аж лицо перекосило:
 – Ты мне больше этого Савву Печерского-то не припоминай, Митроха.
 – Что так, Григорий Лукьянович? – удивился корчмарь. – Ты же сам с ним в прошлый раз сюда захаживал.
 – Вот и забудь про то, – свёл брови рыжебородый опричник. – Спёкся твой Савва Печерский. Изменщиком оказался.
 – О, Господи! Кто бы знал-то! – воскликнул корчмарь и быстро перекрестился. – И что теперь с ним будет?
 – Завтра услышишь царский указ! Казнить его будем здесь завтра! Сам распну! – не скрывая радости, вдруг ощерился в страшной улыбке рыжебородый опричник. – Да где же твоя Лизка-то?! Митроха, живо тащи её сюда, иначе не миновать тебе плетей.
В корчме стало жарко и некоторые из опричников поснимали свои рясы и шапки. Неожиданно взгляд Ратмира наткнулся на ещё одного рыжеволосого опричника. Он узнал в нём того молчаливого молодого мужчину, что ехал день назад в числе опричников, сопровождавших телегу, везшую на казнь дьяка Посольского приказа Висковатого и других служак из этого Приказа. Этот же мужчина был на площади перед трактиром, после того как один из опричников разрубил пополам боярышню Сказовскую.
Глаза Ратмира прищурились, и он о чём-то призадумался, машинально беря с блюда куриную ножку.
Неожиданно в корчму заглянул мальчишка лет двенадцати, с пшеничными волосами, стриженными под горшок, и пронзительно крикнул:  – Есть ли здесь человек по имени Ратмир?
Ратмир чуть не поперхнулся куском курятины, которую поглощал в тот момент с отменным аппетитом.
– Я – Ратмир, – встал он из-за стола.
– Слава богу, нашёлся! А то я уже которую лавку и трактир бегом оббегаю, – с облегчением воскликнул мальчишка. – Иди сюда быстрее, дяденька. Меня за тобой жёнка твоя прислала.
Глаза Ратмира на секунду расширились, но он, молча, пожал плечами и направился к выходу.
 – Эй, Ратмир! – вдруг крикнул ему в спину рыжебородый опричник. – Плохо свою жёнку воспитал. Баба должна своё место знать и не мешать мужику царскую казну пополнять в харчевне.
 – Сейчас пойду – воспитаю как надо, – обернувшись, улыбнулся ему Ратмир, подошёл к Митрохе и о чём-то быстро с ним переговорив, оставил ему пару монет. Тот радостно улыбнулся и кивнул. После чего Ратмир быстро шагнул за порог корчмы.

Спустя короткое время, сжав челюсти, он уже нёсся на своей лошади из Александровой слободы в сторону подворья боярина Скобелева. Рядом с ним скакал,  держась изо всех сил за седло, взволнованный Теодорка.



         














    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ – ТАЙНА СМЕРТИ БОЯРЫШНИ БОГДАНУШКИ


                Глава 1


Через два часа Ратмир с Теодоркой буквально ворвались на лошадях в заранее распахнутые стражником Дормидонтом ворота подворья боярина Скобелева.
 – Я уж вас прямо с горки вон там приметил, – прокричал он вслед влетевшим во двор всадникам. – Потому и ворота вам нараспашку!
 – Прими и оботри насухо! – Ратмир кинул поводья своей лошади подбежавшим конюху Леонтию и его сыну Максимке, буквально на скаку спрыгивая с неё. – И со второй лошадью так же! Давай, Теодорка, бегом со мной!
Они оба устремились к своей избе, где у входа можно было увидеть несколько человек.
 – Ох, Ратмир! Что же будет теперь?! – кинулся к нему со сложенными лодочкой ладонями тиун Устин.
 – Не до тебя пока, Устин! После, после… – отрывисто бросил ему Ратмир и забежал в избу. Быстрым взглядом окинул лежавших на лавках старика Никифора, силача Василия и Елену. После сразу кинулся к лежавшей без сознания женщине и, положив свои пальцы на её запястье, приник ухом к её губам, несколько вдохнул носом её дыхание. Лицо его потемнело, и в глазах сверкнула ярость:
 – Arsenicum!
 – Что значит – арсеникум? – тихо спросила его встревоженная карлица Авдотья. – Ты сможешь помочь им, Ратмир?
 – Постараюсь. Но мне тоже понадобится твоя помощь. И Теодорку давай сюда. И скажи, чтобы быстрее несли уксуса побольше, – Ратмир вскочил на ноги и подбежал к одной из стоявшего у стены сундучка. Быстро полез в него и через пару мгновений достал какую-то коробку, завёрнутую в красно-чёрную тряпицу.
 – Быстро неси уксус! – пронзительно-детским голосом приказала Авдотья стоявшей в проёме двери Лукерье. Та только кивнула головой и кинулась за дверь. Тут же в избу заглянул растерянный тиун Устин и дрожащими пальцами перекрестился: «Господи, помилуй рабов твоих…». Ратмир кинул быстрый взгляд на бестолково топтавшегося на пороге избы тиуна и тихо сказал Авдотье:
 – Постарайся незаметно собрать всю посуду, из которой вы ели без меня, в кучу под лавку. Я потом посмотрю. Только никому ни слова.
Та понятливо тряхнула головой:
 – Это я сделаю. Что ещё нужно? Ты говори.
 – Когда принесут уксус, налей ковш в эту бадью с водой и начинайте с Теодоркой поить наших с ложечки. В первую очередь – Елену. Ей хуже всех сейчас. Василий, вон смотрю, держится. Так дай ему чашку с ложкой, пусть сам пьёт, – отрывисто и тихо произносил Ратмир, аккуратно разворачивая свою коробку.
В избу забежала Лукерья, держа в руках большую бутыль с уксусом. Авдотья подскочила к ней и потянула за собой к большой бадье с водой, стоявшей в углу комнаты.
 – Погоди, Дуняша, – Ратмир подошёл к бадье и, окунув палец в воду, поднёс его к лицу. Закрыв глаза, понюхал, потом тихонько лизнул палец и снова подождал. Сплюнул в угол и показал рукой на бутыль:
 – Налей ровно половину в бадью и перемешай. А ты, Лукерья, иди к себе. Мы сами справимся, – неожиданно жёстко произнёс Ратмир и показал ей жестом на дверь. – И ты, Устин, иди. Сейчас здесь будут не самые красивые и смешные сценки.
 – Зачем же ты так, Ратмир?! – глаза Лукерьи расширились от обиды. – Я же вам помочь хочу…
 – Иди, Лукерья! Не заставляй меня ещё раз тебе это повторять! – сверкнул на неё глазами Ратмир. – Когда нужно будет – сам позову.
Молодая женщина опустила голову и, всхлипнув, вышла из комнаты. Вслед за ней, молча, вышел и тиун Устин.
Ратмир сел за стол и положил перед собой коробку.
 – Ты, Теодорка, давай пить по ложечке ту воду деду Никифору. Дуняша, ты уж постарайся, сколько сможешь, поить Елену. А ты, Василий, давай сам понемногу.
Ратмир аккуратно достал из деревянной коробки старинную, большую, толстую книгу в кожаном переплёте, с двумя металлическими застёжками на боку. Он бережно отстегнул застёжки и, открыв обложку, поставил книгу на попа. Книга оказалась искусно сделанным тайником с множеством одинаковых, маленьких ящичков. На каждом ящичке белели листочки с надписями на латыни. На обратной стороне обложки был изображён скелет, опиравшийся на вилы. Над головой скелета находилась слегка выгоревшая от времени надпись также на латинском языке: «Vita nostra brevis est ». Среди ящичков нашлось местечко и для маленькой стеклянной бутылочки. Ратмир быстро достал два ящичка, бутылочку, и, зацепив как бы торчащий из середины страниц книги кусочек листа, приоткрыл второе отделение тайника. Здесь также были ящички, но уже разных размеров. Из одного из них Ратмир достал изящные мерные весы, из другого маленькую серебряную мерную ложечку. Всё это он положил перед собой и, не торопясь начал священнодействовать. Вот он с усилием открыл первый ящичек и с помощью маленькой ложечки зачерпнул из него какой-то белый порошок, пересыпал его на весы, а потом и в бутылочку. Так он сделал несколько раз. После этого тщательно закрыл первый ящичек и пододвинул к себе второй.
Авдотья с Теодоркой, отпаивая кислой водой старика Никифора и Елену, с тревогой и надеждой посматривали в его сторону, изредка переглядываясь между собой. В избе стояла тишина, прерываемая редкими громкими глотательными звуками, издаваемыми находящейся до сих пор в полубессознательном состоянии Еленой.
  – Готово, – наконец-то негромко произнёс Ратмир и подошёл с бутылочкой к Авдотье, стоявшей на коленях перед Еленой. Ратмир отобрал у Авдотьи ковш с кислой водой, вылил её в пустое ведро и быстро зачерпнул им воды из бадьи. Отлил обратно, оставив немного на дне, и накапал туда несколько капель жидкости из бутылочки.
 – Вот, – протянул он ей ковш обратно. – Теперь продолжай давать из ложечки вот это.
 – А что это, Ратмир? – спросила карлица, бережно принимая ковш.
 – Это – Antidotum Arsenici. По-нашему – противоядие от мышьяка, – пояснил он, увидев непонимающий взгляд Авдотьи. – Очень надеюсь, что я не опоздал с этим противоядием.
 – Значит, кто-то их отравил, дяденька Ратмир? Специально отравил? – поднял на Ратмира пронзительно-грустный взгляд Теодорка, когда тот подошёл и к нему.
 – Похоже, что так, – вздохнул Ратмир, протягивая мальчишке второй ковш с готовым снадобьем. Он посмотрел на измученное лицо старика Никифора и улыбнулся ему: – Держись, Никифор, сейчас выпьешь вот это и назавтра будешь как огурчик.
Тот попытался слабо улыбнуться и, проглотив первую ложку жидкости, поморщился и прошептал:
 – Похоже, что ты слишком близко подобрался к …к тайне смерти боярышни? Ты ведь тоже должен был выпить эту отраву, если бы не уехал так рано в город…
 – Возможно, Никифор. Я уже и сам подумал об этом. Хотя для меня это очень неожиданно. Никак не могу понять связь между тем, что произошло с вами, и возможным убийцей. Или убийцами…. Ладно, потом поговорим,  – Ратмир опустился на колени перед силачом Василием и, проделав все те же манипуляции с бутылочкой, поднёс к его губам третий ковш с противоядием. – Давай, Василий, пей по глоточку.
 – А потом? – обливаясь холодным потом, шепотом спросил силач Василий.
 – А потом все дружно два пальца в рот и всё, что выпили – в ведро, – пожал плечами Ратмир.
 – Олёна не сможет, – озабоченно произнесла Авдотья, поддерживая голову женщины и бережно заливая ей в рот прохладную жидкость.
 – Хорошо, что сама глотает. А там я ей помогу. Ты пока давай, пои её этим снадобьем, – подбадривающе произнёс Ратмир и подошёл к лавке, под которую карлица припрятала по его указанию всю посуду со стола. Он по одной стал подносить поближе к глазам каждую плошку и кружку. Внимательно разглядывал и обнюхивал их. Поставив на пол последнюю кружку, он задумчиво посмотрел на входную дверь. Взгляд его стал сумрачным:
– Дуняша и Теодорка, вспомните всех, кто бывал в этой избе сегодня с утра.
– Да кого только не было! Что-то не так, Ратмир? – тревожно посмотрела на него карлица Авдотья.
 – Нет той посуды, где был мышьяк. Из напитков на столе были, как обычно, квас и молоко. Молоко само нейтрализует мышьяк. Значит, остаётся квас. Можно и в похлёбке, но похлёбки с утра не было. Так ведь, Дуняша?
 – Так, – кивнула головой карлица, вливая в этот момент в приоткрытый рот Елены воду из ложечки.
 – Кто принёс квас сегодня? Вспоминайте, ребята, – обратился Ратмир ко всем присутствующим. – Нет того кувшина, в котором был квас.
 – А ты сам-то утром чего пил, прежде чем в город уехать? – спросила его Авдотья.
 – Воды я выпил из бадьи. Да кусок пирога вчерашнего уговорил. При мне еду ещё не приносили. И в город я уехал рано, никому ничего не говоря. Только Никифор знал, да мальчишка этот на конюшне с охранником у ворот.
 – Э-э, – махнула рукой Авдотья. – Это, считай, уже все могли знать. А снедь потом принесли, как обычно, мальчишки-поварята с кухни.
 – А кувшин с квасом кто принёс? – повторил свой вопрос Ратмир.
 – Лукерья, – грустно ответил Теодорка, не сводя глаз с лица Елены.
В избе наступила тишина.
 – Теперь ты понимаешь, Дуняша, что сейчас я здесь никому не могу доверять, кроме нас самих? – обратился Ратмир к залившейся краской карлице. – Каждый из них мог сделать это. Поэтому больше не нужно мне кидать таких жалостливых взглядов при Лукерье. Пока точно не узнаю, чьих рук это дело – до той поры каждый из них для меня возможный отравитель.
 – Прости, Ратмир. Кругом ты прав. Только тебя буду слушать всегда, – по-детски пролепетала Авдотья и поднесла следующую ложку ко рту Елены.
 – Проливаешь всё, Теодор, – беззлобно прошептал старик Никифор и неуверенной рукой отобрал у него ложку и ковш с лекарством. – Дай-ка мне. Я сам теперь смогу. Вроде как легчает мне. Только мутить начинает. А ты иди к Олёне, начинай её за руку пощипывать. Пора бы ей уже в себя приходить.
 Словно услышав его, Елена застонала и несколько раз глубоко вдохнула.
 – Ой, мамушка моя! – радостно воскликнул Теодорка и припал к её груди.
 – Ты дурак что ли, Теодорка?! – возмущённо воскликнула карлица и сильной рукой оторвала его от матери. – Ей и так тяжело дышать. А ты на неё ложишся ещё! Сядь рядком и держись за ручку. Вон она уже и глаза открывает, болезная наша. Как тебе, Олёна? Сильно неможется?
Ратмир подошёл к ним и с явным облегчением улыбнулся приходившей в себя Елене:
 – Вот и славно. Надо допить всё, что в ковше, Елена.
 – Что со мной? – прошептала она, пытаясь неверной рукой дотянуться до лица сына.
 – Тебя, мамушка, с дедом Никифором и Василием потравили, – припал лицом к её ладони мальчишка и, громко затараторил: – А дяденька Ратмир вас всех сейчас спасает. А до этого сама боярыня Скобелева  меня по волосам гладила и сынком называла. А потом я вместе с боярином Усовым ускакал в Александрову слободу. Только меня туда не пустили, а его пустили. И я дожидался дяденьку Ратмира на посту с опричниками. И играл с ними в бирюльки. А потом прискакал из слободы дяденька Ратмир, и мы вместе с ним поскакали обратно вас спасать…
 – Ой, да помолчи уже, Теодорка-тараторка, – осадила его звонким, детским голоском карлица Авдотья и обратилась к Елене: – Это правда, Олёна. Видать подсыпали мышьяку в квас. И все, кто пил квас – потравились.
 – Да-да-да… я вспомнила, – слабым голосом откликнулась та. – Я же поняла тогда, что это – мышьяк и стала просить скорее молока принести…
 – Точно! Всё так и было. И Лукерья бегом прибежала с молоком, – Авдотья опять быстро глянула на Ратмира. Тот никак не среагировал на её взгляд и протянул к Елене руку: – Давай, Елена, поднимайся. Теперь самое неприятное. Теодорка, поставь ведро рядом с матерью своей.
– Ага, мигом, – мальчишка быстро принёс ведро и поставил рядом с Еленой.
– А теперь все, кому это будет неприятно, можете отвернуться, – Ратмир склонился над Еленой.
– Погоди, Ратмир, – отстранила она его от себя рукой. – А что надо-то теперь делать?
 – Надо два пальца в рот и всё из желудка долой в ведро. Хотел тебе помочь.
 – Не надо. Я сама попробую, – покачала головой Елена и склонилась над ведром.
Через час все процедуры были закончены.
Теодорка вынес ведро, Авдотья помыла полы, в избе нараспашку открыли все окна и дверь. Дед Никифор, Василий и Елена лежали на своих скамьях и постепенно приходили в себя. Уставший Ратмир спрятал свой ящичек с тайной книгой обратно в котомку и тоже прилёг на лавку. Подложив под голову правую руку, прикрыл глаза. По его осунувшемуся лицу иногда пробегала странная гримаса.
 – Что теперь, Ратмир? – подал голос отдыхавший от пережитого старик Никифор.
 – Будем съезжать отсюда. Становится опасным оставаться здесь, – глухо произнёс он. – Сейчас передохну и пойду с боярыней разговаривать. А вы пока вещи все соберите.
 – Да уже давно всё собрано, – тоже усталым голосом произнесла карлица. – Сидим тут как на пороховой бочке. Что это там за шум во дворе? Глянь, Теодорка.
 – А это сам боярин Скобелев во двор заезжает, – живо откликнулся мальчишка и робко спросил в никуда: – А у нас ничего покушать не найдётся? Я с утра почти ничего не ел.
 – Вот и хорошо, что сам боярин вернулся, – произнёс Ратмир тоном, не предвещающим ничего хорошего. – А ты, Теодорка, потерпи ещё чуток. Не бойся, мы тебе не дадим умереть с голоду.
В этот момент на крыльце послышались шаги и чей-то несильный стук. И показалась седая голова тиуна Устина. Он смущённо кашлянул в кулак:
 – Э-э…Ратмир…там Светозар Алексеевич тебя к себе просит зайти. Что ему передать?
 – Передай, что сейчас буду, – ответил скоморох и, подождав, пока за тиуном закроется дверь, обратился к карлице: – А ты, Авдотья, проследи, чтобы здесь пока никто ничего не ел и не пил. И достань из моей котомки линзы. Они мне сейчас понадобятся, – Ратмир поднялся из-за стола и направился к выходу.
Через некоторое время он поднялся по ступенькам терема боярина Скобелева. Ратник, стоявший на охране, без слов распахнул перед ним дверь.
Боярин Скобелев стоял у окна и смотрел на своё подворье. Заслышав шаги Ратмира, повернулся к нему и, пригласив жестом присесть, участливо спросил:
 – Как там твои скоморохи?
 – Успел я, слава Богу, – озабоченно произнёс Ратмир. – Разговор у меня есть к тебе короткий, Светозар Алексеевич.
 – Вот как! А я-то подумал, что это я тебя к себе на разговор позвал, – невесело усмехнулся боярин Скобелев.
 – Я и сам собирался к тебе сейчас зайти, – Ратмир откинул с лица черные пряди волос. – Вижу, что ты уже знаешь о том, что здесь сегодня утром случилось.
 – Да, боярыня моя мне всё рассказала. Я очень сожалею о том, что случилось. Но я могу поклясться чем угодно, что ни я, ни мои родные в этом невиновны, – с жаром воскликнул боярин Скобелев.
 – Чужая душа – всегда потёмки. Не стал бы вот так ручаться за всех гуртом, – нахмурился Ратмир. – Тут иногда сам от себя не знаешь чего ждать.
 – Возможно, ты и прав, Ратмир. Только одно мне невдомёк – как это могло произойти? Кому здесь могло понадобиться травить твоих людей?! И, главное – для чего?
 – У самого голова кругом, боярин. Кому-то очень не по нраву или наше пребывание у тебя на подворье, или то, что я занимаюсь розыском убийцы твоей дочери, – глухо отозвался Ратмир. – Но как бы там ни было – мы сейчас съезжаем с твоего двора.
В светлице наступила тишина. Боярин Скобелев тяжело вздохнул:
 – Имеешь право, Ратмир. Отговаривать не стану. Только куда же вы сейчас поедете?
 – В лесу сейчас будет безопаснее, чем здесь оставаться, – невесело усмехнулся Ратмир. – Не беспокойся, боярин, в городе постоялых дворов много – найдём где остановиться. И своего обещания я не отменяю – убийцу твоей дочери разыщу. Тем более, что, возможно, я его уже и видел сегодня в городе.
 – Вот как?! – встрепенулся боярин Скобелев. – Так говори скорее – кто он?!
 – Нет, Светозар Алексеевич. Как только я сам получу от него доказательства, что это он сделал, так я его и привезу к тебе на подворье, как и обещал. А так огульно не имею права человека винить, – Ратмир с усилием потёр ладонью лоб. – И имей ввиду, боярин, кто пытался отравить моих людей, тот может и на твоих покуситься. Если только это всё не с твоего ведома, – Ратмир пристально посмотрел на собеседника.
Лицо боярина Скобелева полыхнуло красным:
– Зачем так обижаешь, Ратмир?!
        – Прости, боярин, если я не прав. Уж очень неожидан для меня этот подлый удар. До этого момента я был уверен, что иду по верному следу. А теперь мне нужно хорошенько всё обдумать. Мы сейчас съедем от тебя, а завтра я приеду, потому как теперь мне придётся говорить ещё с несколькими твоими людьми. И просьба у меня к тебе – не пробуй пока выяснять, кто это сделал.
 – Почему?
 – Боюсь, спугнёшь того, кто яду нам подсыпал. Ещё ударится в бега…
 – В бега?! – удивился боярин Скобелев. – Ну, если только в леса. Так-то кругом документ требуется. А все документы у меня в сундуке под замком.
 – Всё, боярин. Пора нам, скоро вечереть начнёт, а ещё пока до города доберёмся, – встал Ратмир со скамьи и направился к выходу.
 – Погоди, Ратмир, – боярин Скобелев тяжело поднялся с места и, подойдя к тяжелому сундуку, повозился с замком и поднял кованую крышку. Достал оттуда маленький туго набитый тёмно-красный бархатный мешочек и подошёл к Ратмиру. – Вот, возьми.
 – Мы же договорились посчитаться после того, как я доставлю к тебе твоего обидчика? – удивился Ратмир.
 – Это сверх того, – нахмурил брови боярин Скобелев. – За то, что на моём подворье так вас обидели.
  – Надо же! Не ожидал. Благодарствую, боярин, не откажусь. Как раз и пригодится на оплату за постоялый двор и кормёжку, – Ратмир быстро сунул звенящий монетками мешочек в карман кафтана. – Жди меня завтра, Светозар Алексеевич.
 – Ответь, Ратмир, а ты и взаправду видел его сегодня? – тихо спросил боярин Скобелев, подняв на собеседника взгляд, полный ожидания и тоски.
 – Я же тебе сказал, Светозар Алексеевич, что пока у меня не будет доказательств, что это именно он, я и не могу утверждать точно, – с досадой произнёс Ратмир.
 – Бог тебе в помощь, Ратмир. На тебя одна надежда, – всё так же тихо произнёс боярин Скобелев и неожиданно добавил: – Тоскую я сильно по своей Богданушке.
Он быстро отвернулся и махнул рукой:
  – Иди, Ратмир. Бог вам в дорогу. Жду тебя завтра здесь.

Ратмир быстрым шагом вернулся в избу, где его уже ожидали сидя на лавках скоморохи. Рядом с ними стояли собранные сундучки, баулы и котомки. Он быстрым взглядом окинул ещё слабых после процедур товарищей и спросил:
 – Как вы – сдюжите? А то, может, останемся до завтра?
 – Нет, нет! Едем, Ратмир, едем! Хоть прямо сейчас! – сразу оживились и дружно загалдели скоморохи. Даже бледная Елена усиленно закачала головой и только губами шептала: – Едем, едем, скорее отсюда!
 – Всё- всё! Я понял, – успокаивающе махнул им рукой Ратмир. – Только одно дело быстренько сделаю. Иначе не будет мне покоя до ночи. Дуняша, ты мне приготовила линзы, как я тебя просил?
 – А как же! Вон, всё на столе, – звонко отозвалась карлица и бегом кинулась к столу занимать место. Следом подбежал Теодорка и тоже взгромоздился на лавку, выжидательно поглядывая на Ратмира.
 – Прекрасно! – воскликнул Ратмир и полез в карман кафтана. Вначале он вытащил тёмно-красный, туго набитый мешочек с деньгами и протянул его карлице. – На вот, Дуняша. Тут боярин Скобелев нам возмещение сделал за то, что наших потравили. Как раз нам сейчас пригодятся. Ты знаешь, куда их положить.
 – Ух, ты, сколько! – радостно произнёс Теодорка, провожая взглядом мешочек с деньгами. – А вечером мне можно будет пару монеток?
 – А как же! Каждый получит свою долю. Остальное – в запас! – тоже радостно проверещала Авдотья, с деловым видом припрятывая мешочек в свой кафтан. – Потом положу куда надо.
Ратмир усмехнулся и, достав из кармана белую тряпицу, развернул её перед собой. Потом достал из другого кармана вторую белую тряпицу и, развернув, положил её рядом. Быстро сложил конструкцию из линз и аккуратно положил перед собой пару рыжих волосков. В комнате наступила тишина. Ратмир внимательно разглядывал волоски. Остальные следили за ним, затаив дыхание.
Наконец он оторвался от линз и покачал головой:
 – Не он.
 – Это плохо, дяденька Ратмир? – с тревогой в глазах спросил у него мальчишка.
 – Даже и не знаю, что тебе ответить, Теодорка, – вздохнул Ратмир, заворачивая обратно тряпицы и разбирая конструкцию из двух линз. – Есть у меня ещё одна мыслишка. Но это уже на завтра. Всё, собирайтесь и выходим. Лошади с подводами уже готовые должны стоять около избы.
Так оно и было. Две крытые парусиной подводы, запряженные крепкими татарскими лошадями, стояли у крыльца. Дворовые люди стояли вокруг них и тихонько обсуждали между собой отъезд скоморохов. В окне терема виднелись женские фигуры. Тут же стоял тиун Устин, выражая всем своим видом сожаление и недоумение. Чуть поодаль, кусая края платка и чуть не плача, стояла Лукерья.
Первыми на подводу погрузили сундучки, затем баулы с вещами. Их разложили так, чтобы обессилевшим Елене, Василию и деду Никифору было сподручнее на них лежать. Затем Ратмир подсадил на вторую подводу Теодорку и вручил ему поводья:
 – Трогай, как только я свистну.
 – Хорошо, дяденька Ратмир, – с достоинством ответил мальчишка и приосанился, поглядывая на дворовых девчонок-подростков, хихикавших в стороне.
Сам Ратмир пошёл к первой подводе. Кинув взгляд на глядевшую на него в отчаянии Лукерью, направился в её сторону. Та, вспыхнув маковым цветом, опустила голову и сжала побелевшими пальцами платочек. Он подошёл к молодой женщине, и, склонившись, что-то тихо произнёс. Лукерья вскинула голову, глаза её засияли, и она часто-часто закивала, что-то тихо шепча ему. Ратмир тоже кивнул, развернулся и вновь направился к первой подводе. По лицу тиуна Устина пробежала странная гримаса.
 – Прощайте, люди добрые! – поклонился Ратмир в пояс всем присутствовавшим. – Благодарствуйте за кров и хлеб-соль!
В ответ дворовые люди загалдели, желая путникам хорошей дороги. Ратмир громко свистнул, и подводы, выехав из широких, дубовых ворот подворья боярина Скобелева, двинулись в сторону города.
 
                ГЛАВА  2

Остановились скоморохи на постоялом дворе купца Петрова, что находился в пригороде Москвы и в часе езды от подворья боярина Скобелева.
Взяли они в этот раз три комнаты на втором этаже: в одной поселились  Елена с Теодоркой, во второй – силач Василий с карлицей Авдотьей, в третьей – старик Никифор и Ратмир. Ещё пошатываясь от слабости, Никифор проверил прочность всех лавок в комнатах, мягкость и свежесть перин на гусином пуху. В каждой комнате было по деревянному столу, большому глиняному кувшину с чистой водой и глиняные же кружки.
Ратмир убедился, что все его больные товарищи уже отдыхают на своих лавках и, оставив Авдотью следить за ними, спустился вместе с Теодоркой на первый этаж, где располагалась небольшая корчма. В самом заведении стоял полумрак, несмотря на множество небольших окон, затянутых бычьим пузырём. Несколько тяжеловесных деревянных столов занимали почти всю большую комнату. Лавки стояли почти впритык друг к другу. Но, несмотря на тесноту, в корчме было многолюдно и шумно. Невысокий, румяный, начинающий лысеть корчмарь в красной полотняной рубахе и белом фартуке приветливо помахал Ратмиру и Теодорке рукой:
 – Проходите сюда,  ребята! В первый раз я вас здесь вижу.
 – Да мы вот только что в комнатах здешних поселились, – улыбнулся ему Ратмир.
Голодный Теодорка хищно принюхивался к витавшим в воздухе ароматам жареной, варёной и печёной снеди и, крутя головой, жадным взором провожал каждую тарелку с едой, что мимо него проносили мальчишки-половые в бело-серых фартуках до полу.
 –А-а, так вы и есть те скоморохи, что сегодня к нам заехали. Ключница наша – Катерина уже сказала мне про вас. За пять дней вперёд, она сказала, вы заплатили. Правда ли?
 – Правда, – ответил Ратмир.
 – Вот и прекрасно! – радостно закивал корчмарь. – А представление-то когда давать будете? Очень мне по нраву, когда скоморохи потешки всякие представляют. И сынки мои порадуются.
 – Приболели наши скоморохи немного. Вот как придут в себя, так и дадим представление. Можем прямо здесь во дворе, – усмехнулся Ратмир и резко повернул голову в сторону стоявшего и дёргавшего его за рукав Теодорки. – Ну, что, Теодор?! Видишь ведь, что я разговариваю с корчмарём.
 – Очень кушать  хочется, – прошептал мальчишка.
 – Прости, сейчас, – покачал головой Ратмир, вспомнив, что ели скоморохи только утром, а сейчас уже на дворе начинало темнеть. – Говори корчмарю, чего тебе хочется.
 – А всё можно? – хитро прищурил глаз Теодорка.
 – Да, всё-всё! – опять усмехнулся Ратмир. Он нашёл Теодорке место за столом и проследил, чтобы ему принесли всё, что он попросил. Потом заказал питья и еды полегче и попостнее для скоморохов и сам поднялся с мальчишками-половыми на этаж, чтобы проводить их в комнаты скоморохов. Каждому мальчишке он дал по мелкой монете, и те с радостными возгласами побежали вниз. Только после этого Ратмир попросил принести и себе еды, и устало присел рядом с Теодоркой.
 – Аккуратней, Теодор, не чавкай так! – вполголоса произнёс он, кинув взгляд на жадно поедавшего перловую кашу с мясом мальчишку. – И не нужно торопиться. Ешь спокойно, не давись. Никто у тебя эту еду не отнимет.
Теодорка послушно старался не чавкать, но кашу и пироги продолжал поглощать с отменным аппетитом. Тут, тяжело пыхтя, к их столу пробрался маленький мальчишка лет семи, с трудом удерживавший большой медный поднос с тарелками и большой оловянной кружкой со сбитнем.
 – Вот, сударь, твоя еда! – со значением произнёс он, с трудом удерживая свою ношу на весу. Ратмир тут же подхватил поднос и, поставив его перед собой, посмеиваясь, спросил: – А почему «сударь»?
 – А мы тут так всех зовём, кто нам копеечку за работу может дать. Хлопцы вон уже похвастались, что ты им за работу по две полушки дал, – с серьёзным выражением лица, как-то по-взрослому посмотрел на него тот.
 – Понял, – кивнул головой Ратмир и полез в карман кафтана за монеткой. – Держи за хорошую работу.
Мальчишка с достоинством взял монетку, тут же сунул её за щеку и важно произнёс: – Доброго вам здоровьичка! Кушайте с аппетитом!
 – Почему ты им всегда даёшь деньги, дяденька Ратмир? Мог бы скопить и потом себе хороший дом купить у реки, – провожая мальчишку взглядом, спросил Теодорка.
 – Я тебе уже говорил, Теодор, что за каждую работу нужно платить, – Ратмир пододвинул к себе поближе тарелку с дымящимися оранжево-коричневыми кусками запечённой тыквы и куском отварной говядины. – Вот ты когда на ярмарках выступаешь – ты же ждёшь, что кто-то кинет тебе монетку, и ты потом сможешь на неё купить пирог или пряник медовый. Это оплата за работу. У тебя работа – народ развлекать. У них работа – таскать еду постояльцам при постоялом дворе и зашедшим потрапезничать  людям. Ты можешь дать им монетку, а можешь и не дать, если ты думаешь, что они плохо работали.
 – Я хочу быть как ты, дяденька Ратмир, – откусив  кусок от пирога с рыбой, с набитым ртом попытался произнести мальчишка.
 – Прожуй сначала. Сколько я тебе уже говорил, что разговаривать с набитым ртом не только некрасиво, но и опасно. Подавишься и задохнешься,  – с досадой произнёс Ратмир.
Теодорка кивнул головой и усиленно зажевал. Потом запил сбитнем из кружки и чётко повторил:
 – Я хочу быть как ты, дяденька Ратмир. Мама говорит, что ты – чародей,  – столько всего знаешь и умеешь.
 – Запомни, Теодорка, что это только в сказаниях да былинах бывают чародеи и их волшебные палочки. Очень легко быть сильным, знающим и непобедимым, если у тебя есть волшебная палочка или какие-то сказочные силы. Махнул разок палочкой и всё – у тебя мешок золота и ума палата. А вот ты попробуй многое уметь делать и знать, когда у тебя нет  ничего кроме твоего разума и усердия.
 – Я знаю… Ты уже говорил, что для этого нужно много учиться и тренироваться, – вздохнул мальчишка и опустил глаза. – Я стараюсь, но иногда так лень всё это делать: книжки читать, писать, гимнастические упражнения выполнять каждый день.
 – Но ты же это всё делаешь, и у тебя многое уже хорошо получается, – возразил Ратмир, вдумчиво глядя на Теодорку.
 – Правда?! – вскинул голову мальчишка, и глаза его радостно засверкали. – Раньше ты мне, дяденька Ратмир, такого не говорил.
 – Просто раньше не очень было заметно, а теперь ты больше стараешся и поэтому уже можно и говорить, – усмехнулся Ратмир.
 – Значит, я скоро стану как ты?
 – Если поедешь учиться, куда я скажу, – с прищуром посмотрел на него Ратмир и добавил: – Но я тебя не тороплю. Когда сам решишь, что хочешь учиться, тогда и поедешь.
 – А можно я ещё чуть-чуть подумаю? – нерешительно спросил Теодорка, глядя просительным взглядом на собеседника.
 – Думай, конечно, – кивнул головой Ратмир, поднося к губам кружку со сбитнем. – На то тебе голова и дана, чтобы думать.
 – И ещё, чтобы есть, – звонко рассмеялся мальчишка.

Утром Ратмир поднялся рано, перекусил в корчме и, сев на свою лошадь, направился в сторону подворья боярина Скобелева.
Стражник Дормидонт начал отворять ворота ещё до того как Ратмир подъехал к самому подворью.
 – Заезжай, скоморох. И боярин, и Устин уже справлялись о тебе, – озабоченно проговорил он, пропуская Ратмира во двор.
 – Чего случилось тут за ночь? – спросил Ратмир, спешиваясь с коня.
 – Да что тут могло случиться? – пожал плечами охранник Дормидонт и философски заметил: – Всё страшное, что могло случиться – уже случилось.
Ратмир с любопытством посмотрел на него, но промолчал. Он отдал поводья своей лошадки подбежавшему сыну конюха Максимке и направился в сторону терема боярина Скобелева.
 – Скажи боярину, что я иду в терем на женскую сторону, – предупредил он ратника, беспрекословно открывшего ему дверь в терем.
 – Боярин велел ни в чём тебе не перечить, а потому иди. Сейчас Анфиску кликну, она тебя проводит. Эй, Анфиса Степановна! – крикнул ратник куда-то в темноту, и через несколько секунд из мрака появилась объёмная женская безликая фигура в темной одежде и тёмном же платке с горящей свечой в руке.
Ратмир пошёл за ней по уже знакомому коридору. Колеблющийся огонь от свечи создавал причудливую игру теней на стенах коридора, слышался только  шелест платья женщины и её тяжёлое дыхание.
«Тяжело дышит. Грудная болезнь может быть…», – только и успел подумать Ратмир, как в этот момент свечка впереди вдруг погасла, и через секунду страшный удар по голове отключил его сознание.

                ГЛАВА  3

Невероятно красивые ангельские детские голоса легко и звонко выводили: «Ave, Maria, gratia plena; Dominus tectum benedicta tu in milleribus…»
«Маэстро да Палестрина… Как же я давно его не видел! Я пою эту молитву вместе с мальчишками, и маэстро дирижирует… «Ave, Maria...»… Почему так тяжело шевелить руками? И ноги как каменные… Дышать невозможно, словно грудь сковали железным обручем… Хочется вздохнуть полной грудью и подхватить вслед за мальчишками: «Ave, Maria…» Почему же так тяжело дышать!...»
Неожиданно Ратмир почувствовал резкий рывок за плечи и в его сознание сквозь отзвуки детских голосов стали просачиваться непонятные звуки, плеск воды и женский или детский плач. Начал бить сильный кашель, и во рту почувствовался вкус речной воды. Странное сопение и стоны перемежались всхлипыванием и каким-то шёпотом. «Кажется, идёт дождь… Он капает мне на лицо…  такие тёплые капли дождя…» – подумал Ратмир и вдруг ясно  осознал, что всё его тело омывает холодная вода, и кто-то, поддерживая его голову над водой, рывками тянет куда-то за плечи. Наконец-то удалось глубоко вздохнуть. Он попытался помочь себе руками, но с ужасом осознал, что и руки, и ноги у него крепко связаны. Ратмир опять услышал над головой непонятный стон и плач, и вновь почувствовал, как горячие капельки упали ему на лицо. Он чуть приоткрыл глаза и увидел над собой раскрасневшееся от натуги лицо незнакомого ему мальчишки лет тринадцати. Ратмир понял, что тот изо всех сил тащит его из воды на берег. Ратмир попытался опять пошевелить ногами, но тугая верёвка, закрученная вокруг тела, полностью сковывала его движения. Ратмир поостерёгся спугнуть мальчишку и позволил ему дотащить себя до берега. Почувствовав под спиной заросший травой берег реки, Ратмир полностью открыл глаза и, глядя в лицо взмокшему от усилий мальчишке, охрипшим голосом тихо произнёс: «И помоги мне ещё руки и ноги развязать, пожалуйста».
Мальчишка от неожиданности вздрогнул всем телом и отпрянул в сторону. Он с испугом посмотрел на Ратмира, словно раздумывая, что же ему теперь делать.
 – У тебя есть нож? – так же тихо спросил Ратмир, не спуская с мальчишки  глаз.
Тот, не двигаясь, молча, посмотрел на Ратмира, готовый в любой момент сорваться с места.
 – Очень руки болят, – Ратмир глянул ему прямо в глаза. – Ты же уже спас мне жизнь, не дал утонуть. Помоги же и дальше. Принеси нож и разрежь эти верёвки. А я тебе за это подарю… Что ты хочешь, чтобы я тебе  подарил за спасение? Новый кафтан, сапоги, кольцо золотое, пироги с рыбой? Стой, куда же ты?!
Ратмир с невыразимой досадой посмотрел вслед убежавшему вдруг мальчишке. Он понял, что придётся самому как-то выпутываться из этой истории и, повернув лицо к правому плечу, начал зубами рвать мокрую толстую конопляную веревку, обвивавшуюся вокруг всего тела. Он понимал, что нужно спешить – верёвка по жаре начнёт сохнуть, и тогда уже полностью впившись в тело, просто окончательно обездвижит его. Да и тот, кто решил сегодня так с ним расправиться, может в любой момент вернуться к реке, чтобы убедиться, что он точно утонул, и что тело его уже далеко унесло вниз по течению…
 – Ну, что же ты меня так тянешь?! Да иду я, иду! Господи, что же ты там такого нашёл?! Клад, что ли? – неожиданно Ратмир услышал издали приближавшийся женский голос и треск ломаемых веток. Он замер и выжидательно посмотрел в ту сторону, откуда послышался этот голос.
 – О, Господи! – только и смогла произнести худая, жилистая женщина в поношенном сарафане и, выцветшем от времени, кокошнике на голове. Она с ужасом посмотрела  на связанного мужчину:  –  Кто же это тебя так, мил человек?!
 – Хотел бы я и сам узнать, кто это сделал, – мрачно усмехнулся Ратмир и, внимательно посмотрев на женщину, спросил, показав глазами на мальчишку:  –  Сын твой?
 – Да, Андрейка мой, сынок, – пробормотала женщина и кинулась к лежащему на земле Ратмиру. – Ну-ка, дай я попробую развязать тебя, барин… Верёвка мокрая, узлы насмерть завязаны… Эй, Андрейка… беги, сынок, принеси из норки своей ножичек, – кивнула она стоявшему чуть поодаль мальчишке.
Тот стремглав кинулся в кусты.
 – Как тебя зовут? – спросил Ратмир, благодарно глядя на неожиданную спасительницу.
 – Акулина я, барин, – просто ответила женщина. – Холопы мы с сынком моим у боярина Скобелева.
 – А с рукой у тебя что? – Ратмир показал глазами на странно скрюченную правую руку женщины.
 – А это я, барин, ещё в девках когда была, посылали нас тогда траву косить. Вот один из наших хлопцев тогда по нечаянности и малолетству своему косой мне по руке-то и саданул. Кровища тогда хлестала! Насилу жива осталась… Хорошо с нами в тот раз на поле старик Кузьма был, тоже косил. Он-то мне и руку быстро верёвкой обвязал накрепко, и на повозке к лекарю довёз. А там лекарь и сказал, что жилы, оказывается, у меня перерезаны. С тех пор и зовут меня наши криворукой Акулиной. Кузьма-то хотел мне потом руку распрямить, а куда уже там… Жаль, сам он помер прошлым годом. А так много чего знал и умел, – вздохнула женщина. В этот момент в кустах едва слышно зашелестело, и к ним почти бесшумно вышел Андрейка. В руке у него был старенький ножик…

Через несколько минут Ратмир сидел на земле и, едва сдерживая стоны,  медленными движениями растирал себе затекшие руки и ноги. Тут же на земле сидела Акулина и перебирала в руках обрезки крепкой верёвки. Мальчишка стоял чуть поодаль и сочувственно смотрел на Ратмира.
 – Он у тебя немой что ли? – спросил тот, глянув на Андрейку.
 – Да, нет, барин, – махнула скрюченной рукой женщина и вздохнула:  – Обычный он у меня был: и играл со всеми, и разговаривал, и по хозяйству помогал… Пастушком тут начинал служить. А вот прошлым летом по его недосмотру коровы на  поля зашли, потраву учинили… Тут-то боярин наш и взбеленился совсем – велел пороть Андрейку по-взрослому, – как-то бесстрастно произнесла она.
 – Не каждый взрослый выдержит плетей, – Ратмир внимательно посмотрел на Андрейку.
 – Оно и верно, барин. А только не пожалел его боярин наш. Сынок мой потом месяц в беспамятстве лежал…  Думала уже, что и не жилец он вовсе. Ан  нет – оклемался помаленьку, на ноги встал. Только с головкой-то у него не заладилось – боится всего. В лесу вот вырыл себе ямку и хоронится теперь здесь, – криворукая Акулина подозвала к себе мальчишку и, когда тот присел радом, обняла его за плечи. – Вот и ношу я ему сюда еду да одежонку.
 – А что боярин? Откупился чем от тебя? – посмотрел на неё Ратмир, продолжая  поочерёдно растирать руки и ноги.
 – А с чего ему откупаться? Мы же его холопы. Он вначале хотел Андрейку в пастушки опять вернуть, а когда увидел, что мальчонка теперь к никакой работе не способный, так и махнул на него рукой. Спасибо, хоть не запрещает навещать его здесь.
 – Так он теперь всё время здесь и живёт в земляной яме?
 – Ну, да, барин, живёт. Он же боится всех и разговаривает теперь так, что и я его порой не понимаю, – покачала головой женщина.
 – Спроси его, Акулина, видел ли он – кто меня в реку кинул? – Ратмир выжидательно посмотрел на мальчишку. В какой-то момент ему показалось, что мальчишка понял, о чём он спросил его мать.
Женщина повернулась к сыну и повторила вопрос. Тот засмущался и стал издавать какие-то странные звуки ей на ухо, размахивая руками.
 – Вроде говорит, что рыбу ловил на том месте, где тебя скинули. Место-то и вправду глубокое, рыбы на дне много от жары и мелководья хоронится там… А он как услышал голоса чьи-то, так и залез под откос на берегу. И, говорит, что только видел, как ты, барин, в воду упал и бултыхаться там начал… Так, говорит, ты сильно бултыхался, что ему очень тебя жалко стало, и поплыл Андрейка тебя спасать. А плавает у меня сынок хорошо, сама научила еще, когда маленький был.
 – « чьи-то голоса…»… Значит, их несколько человек было – двое или больше, – задумчиво произнёс Ратмир. – Спроси, какие он голоса слышал? Может он сказать, чьи это были голоса?
Женщина опять повторила за Ратмиром его вопросы и покачала головой:
 – Нет, барин, навряд ли он голоса признает. Говорит, что очень ему страшно было. Только помнит, что женский был голос и мужской.
Ратмир поднял брови:
 – Женский?!  Неожиданно…
 – А ведь я признала тебя, барин, – вдруг произнесла женщина и пытливо посмотрела Ратмиру в глаза. – Ты же тот скоморох, что с нашей Лушкой шашни водил.
 – Был такой грех, – усмехнулся Ратмир. – Осуждаешь?
 – Бог с тобой, барин! – махнула скрюченной рукой Акулина. – Моё дело здесь – сторона. Да и Лукерья – баба справная, жизнью не балованная. Мужика бы ей хорошего… Только этот упырь – Тимоха – боярский сынок всё ей проходу не даёт. Она уже и беременела от него, и плод травила…  Ой, батюшки, может я что лишнего сейчас, барин, несу. Так ты уж не обессудь…
 – Да знаю я всё про это, – нахмурился Ратмир. – Лукерья мне сама тогда всё рассказала. Слушай меня внимательно, Акулина. Я теперь в большом долгу перед тобой и твоим сыном.
 – А-а, барин, – махнула рукой женщина. – Сынок мой богоугодное дело сделал. Хороший он у меня, только вот после побоев сам видишь, какой.
 – Зря ты так, Акулина, – покачал головой Ратмир и, подойдя на неверных ногах к ним, присел на корточки и неожиданно погладил мальчишку по голове. Тот сначала было отдёрнулся в сторону, но тут же успокоился и с какой-то виноватой улыбкой посмотрел в глаза Ратмиру. Тот тепло улыбнулся ему и продолжил: – Хочу ещё просить вас о помощи. За всё хорошо отблагодарю – хочешь деньгами, хочешь вещами какими.
 – От благодарности какой не откажусь. Мальчишку вон приодеть нужно, да и самой может что-нибудь прикупить к зиме. Говори, барин, чем тебе ещё помочь. Только скорее, а то мне уже на подворье возвращаться пора. Я ведь птичницей числюсь у боярина нашего, – оживилась женщина.
 – Первое что мне от вас нужно – чтобы никто не знал, что я жив остался. Пусть тот, кто решил меня утопить, продолжает думать, что всё так и есть,  – Ратмир провёл рукой по подсыхающим волосам.
 – Это можно, – кивнула головой женщина.
 – И второе – слаб я пока – не доберусь до города своим ходом. Разреши переночевать в землянке у твоего сына.
 – А это ты у него сам спроси, барин. Он же ту землянку рыл, да деревьями обкладывал, – улыбнулась Акулина и ласково потрепала сына за вихры.
 – Понял, – в ответ тоже улыбнулся Ратмир и посмотрел мальчишке в глаза: – Ну, что, Андрейка, разрешишь мне ночку у тебя переночевать? А я потом тебе сам из города привезу одежды и конфет всяких с сахарной головой. Смотри, Акулина, он же у тебя всё понимает!
Мальчишка смущенно заулыбался в ответ и неопределённо пожал плечами.
 – Надо же, барин. Ты – первый, кому мой сынок стал улыбаться. Видать, хороший ты человек, – покачала головой Акулина и засобиралась. – Вы оставайтесь тут. Андрейка сам покажет тебе свою землянку. Там я ему горшочек с кашей и хлебом принесла, вам на вечер должно хватить. А я завтра с утра придумаю чего-нибудь для Устина, чтобы он меня к сыночку пораньше отпустил, и опять принесу вам чего-нибудь поесть.
 – Только никому ни слова, Акулина! – серьёзно посмотрел на неё Ратмир.
 – Не беспокойся, барин. Я своё слово умею держать, – сказала, как отрезала женщина и направилась в сторону подворья боярина Скобелева.

                ГЛАВА  4

 – А что – неплохую ты себе землянку построил, Андрейка, – Ратмир прикоснулся рукой к стенке из стволов осины в руку толщиной и заглянул вовнутрь. На него пахнуло прохладным земляным духом и полевыми травами, в изобилии развешанными вдоль деревянных стен. На полу лежала свежескошенная трава с речного берега. В красном углу едва теплилась лампадка, освещая лики образов, стоявших на маленькой деревянной полочке.
Мальчишка смущённо улыбнулся.
 – Всё сам делал или помогал кто? – Ратмир, пригнувшись, шагнул в узкий лаз. В полумраке он смог разглядеть небольшой рубленный из дерева топчан с истёртой волчьей полостью, грубую невысокую деревянную лавку, какой-то старый сундучок, заменявший хозяину стол. На сундучке стоял глиняный горшок с немного отбитым горлышком и чашка без ручки. В углу землянки находилось подобие печки, топившейся по-чёрному. Здесь же лежал какой-то свёрток, завёрнутый в белую холщовую тряпицу. В землянке неожиданно очень вкусно пахло свежим хлебом.
 – Можно мне присесть? – спросил Ратмир у мальчишки. Тот кивнул и показал рукой на топчан. Потом Андрейка быстро развернул свёрток и достал оттуда половину ковриги свежеиспечённого хлеба. Продолжая смущённо улыбаться, он тут же ножичком отрезал от неё два крупных ломтя. Пододвинул их к горшку с кашей, достал из-за образов две деревянные ложки и жестом пригласил Ратмира к импровизированному столу.
 – Добрый ты малый, Андрейка! – прочувствованно произнёс Ратмир. – Пожалуй, пойду-ка я с себя мокрую рубаху сниму, да на кустах здесь рядом развешаю – пусть сохнет. Я сейчас приду.
Мальчишка кивнул головой и потянулся за кувшином, стоявшим рядом с топчаном.
Ратмир выбрался из землянки и огляделся вокруг. Летний лес из-за стоявшей жары был необычайно тих. И даже редкий птичий гомон казался слабым и негромким. Только сейчас Ратмир почувствовал, как у него болит затылок. Он дотронулся рукой и ощутил под пальцами очень болезненное уплотнение. Ратмир прижал ладони к лицу и тяжело выдохнув, подумал: «Как же я мог так просчитаться?! Ведь уже вчера мне точно стало ясно, что кому-то на подворье очень не нужна правда, которую так жаждет боярин Скобелев. Но кто бы мог подумать, что ловушка меня поджидает в самом, казалось, безопасном месте – женской половине терема! А ещё говорят, что молния в одно и то же место дважды не бьёт… И, если бы не этот Андрейка… Пошёл бы я сегодня на корм ракам… » – Ратмир оторвал руки от лица, не торопясь снял с себя рубаху и повесил её на ближайший куст.
Он вернулся в землянку и увидел вопросительный взгляд Андрейки.
 – Ничего, Андрейка, всё хорошо. Ты ешь, давай, на меня не смотри. Мне, главное, здесь до утра пробыть, а потом я не буду тебе мешать, уйду, – Ратмир присел на деревянный ящичек у стены.
Мальчишка издал странные гортанные звуки и быстро замотал головой. Он кинулся к Ратмиру и, жалобно глядя ему в глаза, продолжал издавать непонятные звуки, явно пытался что-то ему сказать.
 – Так не годится, Андрейка, – отрицательно качал головой Ратмир. – Я тебя не понимаю. Успокойся и давай медленно попробуй повторить, что ты мне хотел сказать. Ты же раньше нормально говорил. Так ведь?
Мальчишка печально кивнул.  Потом он провёл рукой у себя по шее, прямо под подбородком и, издав опять непонятный звук, пожал плечами.
 – Теперь у тебя не получается хорошо говорить, но ты обязательно будешь говорить как раньше, – Ратмир пристально посмотрел ему в глаза.
 Потом они быстро поели каши с душистым хлебом.
 Начинало темнеть, и скоморох стал посматривать на топчан.
 – Я, пожалуй, прилягу, Андрейка, – устало произнёс он. Мальчишка кивнул и опять попытался что-то сказать Ратмиру. Тот вздохнул:
 – Ты хочешь, чтобы я тут остался?
Мальчишка отрицательно покачал головой.
 – Хочешь уйти отсюда со мной? – наобум спросил Ратмир. Мальчишка живо подскочил к нему и, схватив за руку, быстро-быстро закивал. Он умоляющими глазами посмотрел на скомороха.
 – Вот как! – поднял брови Ратмир. – Ты хочешь быть свободным? Нет? А что же ты тогда хочешь?
Мальчишка рукой указал на него и несколько раз поклонился ему.
 – Ты хочешь быть моим холопом?
Андрейка сложил руки лодочкой и опять кивнул.
 – Так у меня нет холопов, Андрейка, – пожал плечами Ратмир и увидел, как сразу затуманился и повлажнел взгляд мальчишки. Последний тяжело вздохнул и, повернувшись спиной к Ратмиру, опустился на земляной пол покрытый душистой травой.
Ратмир задумчиво посмотрел на него и негромко продолжил:
 – У меня есть только друзья, Андрейка. Хочешь быть моим другом?
Он увидел, как вдруг напряглась спина мальчишки. Андрейка резко обернулся и впился взглядом в глаза Ратмира. Убедившись, что тот говорит всерьёз, не смеётся над ним, он с рыданьями бросился скомороху на шею.
 – Ну, полно, полно, – погладил его по спине растерявшийся от столь бурных проявлений эмоций Ратмир. – Не годится такому большому хлопцу плакать подобно бабе. Ты спас мне жизнь, Андрейка. И этого я не забуду до самой смерти. Ты уже мне друг навсегда. И я очень хочу тебе помочь. Тебе и твоей матери. Только скажи, чем я могу помочь. Выпросить вам у боярина вольную?
Мальчишка отстранился от него и как-то неопределённо пожал плечами.
 – Хорошо, – внимательно посмотрел на него Ратмир. – Вот придёт твоя мать – тогда мы и поговорим, хорошо?
Мальчишка согласно кивнул и, не сводя с Ратмира светящихся радостью глаз,  показал ему рукой на топчан.
 – Да, я, пожалуй, прилягу, – Ратмир зевнул и с удовольствием растянулся на топчане. – Нет ли у тебя случайно, Андрейка, бумаги с пером?  Хотя, навряд ли…
Тут он вдруг увидел, как мальчишка резво соскочил со своего места и полез куда-то под закопчённый, деревянный потолок своей землянки. Андрейка вытащил оттуда небольшой деревянный ящичек и поставил перед Ратмиром. Открыв его, Ратмир с изумлением обнаружил в нём дорогие листы бумаги, перья, оловянную бутылочку с чернилами. На листах были написаны неуверенной рукой буквы.
 – Откуда это у тебя?! Украл у боярина?
Мальчишка отчаянно затряс головой и жестами стал показывать в сторону подворья боярина Скобелева, затем рукой изобразил заплетаемую косу у себя на голове.
 – Богданушка? – неожиданно для себя спросил вдруг догадавшийся Ратмир. – Ну, правильно! Кто ещё здесь так любил сирых, больных и обиженных боярином Светозаром Алексеевичем.
При  последних словах мальчишка вдруг напрягся и помрачнел лицом.
Ратмир, перебирая исписанные листы бумаги, от неожиданности даже присвистнул – на нескольких из них он увидел тщательно прорисованные углём рисунки деревьев, цветов, лесных птиц и зверушек. Следующий лист поразил его ещё больше – с листа, как живая, на него смотрела мать Андрейки – криворукая Акулина. Со следующего листа Ратмиру улыбалась сама Богданушка…
 – Это ты рисовал? – Ратмир с изумлением посмотрел на мальчишку. Тот неловко кивнул и растерянно улыбнулся.
 – Тогда я точно знаю, что с тобой делать дальше, – весело улыбнулся ему Ратмир. – Ну, что, давай уже тоже ложись спать, Андрейка. Думаю, что тебя ждёт блестящее будущее. А ящичек этот пока убери на место. Передумал я писать сейчас. С утра напишу, чего задумал.

                Глава  5

Светало…  Старик Никифор задул огарок свечи и тяжело вздохнул:
 – Ну, что же. Значит, сейчас будим Теодорку, и я с ним еду к боярину Саврасову.
 – Куда тебе, Никифор! – воскликнул озабоченно силач Василий. – Поеду я! Мне уже лучше, и сил, я чувствую, прибавилось.
 – Да уж, Никифор. Пусть мой Василий едет. А ты думай, давай, что такого могло приключиться, что Ратмир ни сам не приехал, ни гонца не прислал, – полушёпотом, стараясь не будить прикорнувшую здесь же на лавке Елену и раскинувшегося на медвежьей полости на полу Теодорку, произнесла карлица Авдотья.
 – Ага, Дуняша! Тут сейчас такого можно напридумывать, – покачал старик Никифор. – Уже давно же обговорено, что и как поступать, если такое случается. Поэтому сейчас едем к боярину, а он уж решит, как дальше быть. Ратмир же говорил, что боярин сам знает, как он сможет ему помочь. И выручал он его уже не  раз – сами видели. Давай, Дуняша, буди Теодорку. Ишь, пострелёнок – грозился всю ночь ждать Ратмира, а всё одно – уснул.
 – Так он же дитё ещё, – не открывая глаз, пробормотала Елена. – Буди его скорее, Дуняша. Уж очень сильно я переживаю за Ратмира. Уехал к этому страшному боярину и до сих пор нет никаких известий от него.

Спустя час заспанный ратник боярина Саврасова постучал в массивную деревянную дверь его опочивальни.
 – Заходи, Сашко, не сплю я уже. Чего там у тебя? – послышался чуть охрипший голос боярина Саврасова
 – Тут, барин, посыльный мальчишка. Говорит – от Ратмира.
 – От Ратмира?! Пусть войдёт.
Теодорка вошёл в опочивальню боярина. Там стоял полумрак, и горела всего лишь одна свеча. На широкой лавке в перинах сидел в белой, длинной шелковой рубахе боярин Саврасов.
 – Узнал я тебя, Теодорка, – он неприветливо посмотрел на мальчишку. – Говори – с чем тебя прислал Ратмир? Или опять стряслось чего?
 – Доброго утречка тебе, боярин! Наши прислали меня к тебе за милостью, – поклонился ему в пояс Теодорка.
 – Ну, говори скорее, не томи.
 – Ратмир наш пропал…

Через несколько часов богато украшенная повозка боярина Саврасова уже въезжала в подворье боярина Скобелева. На самом подворье царила суматоха, а грозный рык боярина Светозара Алексеевича доносился аж до самых его дальних уголков. Боярин Скобелев, завидев знакомую повозку, медленно спустился по ступенькам своего терема и остался ждать на месте.
 – Вот ведь какие дела творятся, Лука Дементьевич! – воскликнул он, как только из повозки показалась голова боярина Саврасова. – Как сквозь землю провалился! А ты-то откуда так скоро прознал про это?
 – Да людишки его с самого ранья прискакали – мол, пропал их Ратмир. Так ты сам-то видел его вчера здесь, Светозар Алексеевич? – спросил боярин Саврасов.
 – Видеть – не видел, но Дормидонт ему ворота отворял, да и лошадь его вон на конюшне стоит до сих пор. А самого как будто какая неведомая сила со двора унесла. Мои холопы уже все уголки обыскали, – развёл руками боярин Скобелев.
Боярин Саврасов внимательно посмотрел на него, потом обвёл взглядом вокруг: взбудораженные холопы носились по всему подворью. Бледный тиун Устин гонял их в поисках пропавшего скомороха. Неподалёку стояла заплаканная Лукерья и, судорожно сжимая в руках конец головного платка, смотрела в их сторону.
 – Милости прошу, Лука Дементьевич, к столу, – пригласил его боярин Скобелев. – Холопы пусть ищут, а мы с тобой пока пойдем, перекусим, чем Бог послал, и порешаем, как дальше быть.
 – Пойдём, – неохотно согласился тот. – Только недолго. Мне же ещё с утра при дворе нужно быть, а я вот тут, у тебя околачиваюсь. Тут ещё у меня в повозке мальчишка-скоморох, что с ними был. Всё переживает за своего старшего товарища. Скажи, пусть и ему уж чего-нибудь дадут поесть.
 – Ничего, перебьётся, – сумрачно ответил боярин Скобелев. – Я его сегодня сюда не звал.
 – Как знаешь, – пожал плечами боярин Саврасов и пошёл вслед за ним в терем.

 – Ух, насилу вырвалась! – запыхавшаяся Акулина стала доставать из платочка вареную редьку, брюкву, куски пирогов с яблоками и грибами. – Подсаживайся, барин, поешь, чего Бог послал. Извини, если не по чину твоему еда – да только холопам всяческие разносолы не положены.
 – Да не зови ты меня барином, Акулина! – поморщился Ратмир. – Какой из меня барин! Просто Ратмиром зови.
 – Ну, как скажешь, батюшка. Могу и Ратмиром кликать, коли тебе так приятнее, – шумно выдохнул Акулина, и обтёрла концом платка вспотевшее лицо. – Ужасть чего на дворе-то у нас сейчас творится. Боярин прознал про твою пропажу, и теперь все холопы рыскают по всему подворью, тебя ищут. Лушка слезами обливается, Устин еле ноги передвигает – он же за всё перед боярином на подворье в ответе. Боярыня сама спускалась, весь терем обошла, все сараи и погреба. Боярин Саврасов откуда-то прознал и приехал тоже…
 – Приехал уже Лука Дементьевич? – оживился Ратмир, сидя на топчане и допивая из глиняной чашки принесённый Акулиной настоенный иван-чай. Андрейка сидел рядом и, поедая пирог с грибами, внимательно слушал всё, что рассказывала его мать.
 – Приехал, приехал. Тоже весь такой недовольный, важный. Пошли потом с боярином нашим в светлицу. Видать решать стали, где и как тебя дальше искать. Только вот и непонятно мне, кто же тогда так тебя по голове ударил, да и в реку выкинул,  –  она сочувственно посмотрела на Ратмира.
 – Теперь, Акулина, мне от тебя ещё помощь понадобится, – произнёс Ратмир и повернулся к Андрейке. – Где там у тебя тот ящичек с бумагами, Андрейка?
Мальчишка быстро вскочил, полез рукой под свод землянки и, достав оттуда ящичек, подал его Ратмиру. Тот достал лист бумаги, перо, чернильницу и стал что-то писать, поскрипывая гусиным пером. Потом сложил лист бумаги в несколько раз и протянул его Акулине:
 – Вот это нужно быстрее незаметно передать боярину Саврасову, когда он будет выезжать с подворья.
Женщина взяла, было, записку, но с сомнением покачала головой:
 – Как же я незаметно передам?! Там вокруг него всегда народ толпится, сам Светозар Алексеевич его завсегда до ворот провожает. Да и кто птичницу до боярина допустит? И рада бы тебе помочь здесь, Ратмир, да только боюсь, что у меня ничего не выйдет.
 – Пожалуй, ты права, Акулина, – с досадой произнёс Ратмир и забрал у неё записку. – Надо что-то придумать.
В этот момент Андрейка наклонился к матери и попытался теми же странными звуками что-то ей сказать.
 – Ой, сыночек! Даже и не знаю! – воскликнула она, с беспокойством посмотрев на сына. Потом она перевела взгляд на Ратмира и развела руками: – Говорит, что сам пойдёт с твоей запиской на дорогу. Встретит боярскую повозку и сам передаст её боярину Саврасову.
Ратмир пристально посмотрел на мальчишку и, молча, протянул ему руку для рукопожатия.

 – Ну, бывай, Светозар Алексеевич, – обратился боярин Саврасов к своему собеседнику, спускаясь по ступенькам терема к повозке. Остановившись прямо около неё, он повернулся к боярину Скобелеву: – Пусть уж твои люди ещё поищут этого скомороха. Даже странно, что на твоём подворье такой случай произошёл.
 – Я и сам в растерянности. Он же так и не нашёл мне моего обидчика, хотя обмолвился в последний раз, что уже видел его.
 – Вот даже как! – поднял брови боярин Саврасов. – Значит, Ратмир вышел на след убийцы твоей дочери и вдруг пропал у тебя же на подворье. Странно это… На своих ни на кого не думаешь? – боярин Саврасов внимательно посмотрел на своего собеседника.
 – Разное уже передумал, Лука Дементьевич, – махнул рукой тот. – Только в последнее время всё на Ратмира твоего рассчитывал. А он вот обнадёжил да и пропал.
 – Кто его знает, может оно и к лучшему, – неожиданно прищурив глаз, негромко произнёс боярин Саврасов.
 – Как это? – теперь уже удивился боярин Скобелев. – Ты же к нему так благоволил!
 – Было дело, – неохотно согласился боярин Саврасов. – Только речи его в последнее время мне не по душе стали. И так мы, бояре, как на пороховой бочке каждый день, так и он ещё с подстрекательствами своими…
 – Вот так новость! – поразился боярин Скобелев. – И к чему такому он тебя подстрекал? Уж поведай мне по старой дружбе.
 – Да, так, – махнул рукой боярин Саврасов. – Не хочу сейчас ни тебе, ни себе смуту в умах наводить. Пусть уж лучше найдётся и закончит с твоим делом. А там посмотрим. Может, и другого курьера подыщем, если с Ратмиром и дальше возиться придётся.
Ратник, стоявший тут же, открыл перед своим боярином дверцу повозки и тот, шумно дыша, тяжело сел на деревянное сиденье, застланное в несколько слоёв мягким бархатом.
 – Ох, ты! А я и забыл уже про тебя, – досадливо поморщился боярин Скобелев, увидев на противоположном сиденье заморенного жарой Теодорку. – Поехали обратно, паря. Не нашли пока тут вашего Ратмира. Но будут искать дальше. Куда-то же он делся! И, если что с ним приключилось бы нехорошее – так хоть тело-то нашли бы или ещё чего… Нету пока ничего! Значит – жив и здоров. И скоро объявится.
Боярин Саврасов опять поморщился, стараясь не смотреть в растерянные глаза сидевшего напротив мальчишки.
Повозка в сопровождении четверых конных ратников выехала с подворья и направилась по знакомой колее в сторону Москвы. Только она проехала сторожевой пост боярина Скобелева на пригорке, как неожиданно перед лошадиной упряжкой, словно из-под земли, выросла фигура мальчишки-подростка.
 – Кто таков? Чего надо? – подскочил к нему один из ратников. Тот, молча, протянул ему сложенный лист бумаги.
Боярин Скобелев, удивлённый нежданной остановкой, выглянул в небольшое окошечко: – Что там, Сидор?
Ратник подскакал к повозке и протянул в окошечко сложенный лист бумаги: – Вот, Лука Дементьевич, написано, чтобы только вам в руки передать.
 – Ну, ну, глянем, что здесь за оказия такая… – боярин Саврасов развернул лист, и брови его поползли наверх. Потом он вздохнул: – Чудны дела твои,  Господи!
Тут же глянул на притихшего в углу повозки Теодорку: – Вот видишь, Теодорка, я был прав. Жив ваш Ратмир. Радуйся. Сейчас отъедем в лесок и дождёмся его.
Боярин приоткрыл дверь повозки и жестом подозвал к себе Андрейку. Тот шустро подбежал и выжидательно уставился на боярина Саврасова.
 – Беги к Ратмиру и скажи, что я его жду вон в том лесочке. Пусть полем пробирается, раз уж решил пока хорониться, – боярин Саврасов рукой указал на лесную чащу на краю поля.
Андрейка кивнул головой и машинально перевёл взгляд вглубь повозки. Оттуда на него во все глаза смотрел Теодорка.

Спустя некоторое время повозка боярина Саврасова выехала из лесной чащи и опять направилась в сторону Москвы. Только ехали в ней уже три человека. Счастливый Теодорка сидел на лавке, тесно прижавшись к Ратмиру и крепко держа его за руку. Он внимательно слушал рассказ скомороха и изредка бросал искоса странные взгляды на сидевшего напротив боярина Саврасова.
 – Вот так всё и произошло, Лука Дементьевич, – Ратмир закончил рассказ о своих последних злоключениях и машинально откинул со лба тёмную прядь волос.
 – Даже и не знаю, что тебе и сказать, Ратмир, – подивился боярин Саврасов. – Сам-то на кого думаешь? Ведь это кто-то из своих…
 – Вот это-то и самое страшное, Лука Дементьевич. А на кого думать? На того, у кого есть причина решиться на такие дела. Значит, нужно понять причину. Если узнать её, то будет проще понять, на кого думать.
 – Умные вещи говоришь, Ратмир. Только вот в чужую голову не залезешь, чтобы прочитать чужие мысли, – вздохнул опять боярин Саврасов. – Я вас сейчас довезу, куда скажешь, и мне дальше нужно ехать ко двору. И так подзадержался я сегодня с твоими приключениями, Ратмир. Держи уж меня в курсе. Правду ли сказал мне сегодня боярин Скобелев, что ты уже видел его обидчика?
 – Возможно, – уклончиво ответил Ратмир. – Сам знаешь, что я открываю имя обидчика только после того, как сам буду уверен, что это именно он.
 – Значит, скоро всё станет известно?
 – Дай-то Бог! – вздохнул уже Ратмир.

                Глава  6

Вернувшись с Теодоркой на постоялый двор, Ратмир собрал всех скоморохов в одной из комнат и негромко поведал им о своих приключениях. Он от всей души поблагодарил их за то, что они не оставили его в беде. Ужасавшиеся до того момента его рассказу скоморохи польщено заулыбались и стали уверять его в своей искренней дружбе и любви. После этого он послал Авдотью с Василием в корчму за едой, а сам ушел в свою комнату и при помощи большого медного таза и кувшина с водой стал приводить себя в порядок. Лежавший здесь же на своей лавке старик Никифор задавал ему вопросы по сегодняшнему приключению. Внезапно дверь в комнату скрипнула, и послышался голос Теодорки:
 – Можно я войду, дяденька Ратмир. Мне надо что-то тебе сказать.
 – Ну, заходи, раз есть что сказать, – обнаженный Ратмир стоял в тазу и аккуратно поливал себя из большого кувшина. Мокрые, чёрные волосы вились вдоль его лица. На запястьях рук и на лодыжках ног багровели следы от верёвок.
 – Я это…что хочу сказать-то, – хмурый Теодорка смотрел себе под ноги. – Боярин-то этот…  Ну, который боярин Саврасов. Не друг он тебе нисколько, дяденька Ратмир! – выпалил мальчишка. – А ты его всегда нам как друга своего представлял.
 – Мал ты ещё чтобы такие вещи понимать, – нахмурился старик Никифор.
 – А вот и нет! – воскликнул Теодорка. – Я уже много чего понимаю. Ты же сам мне это говорил, дяденька Ратмир.
Ратмир отстранил от себя кувшин с водой и внимательно посмотрел на него:
 – Думаю, у тебя есть серьёзные причины утверждать такое? – полуутвердительно спросил он.
 – Я нечаянно подслушал разговор, когда он утром разговаривал с боярином Скобелевым. Я помню, что подслушивать нехорошо, – торопливо вставил Теодорка последнюю фразу.
 – Конечно, это некрасиво, – вздохнул Ратмир и, выйдя из таза, потянулся за большим рушником. – Только в некоторых случаях подслушанное решает важные дела.
 – Так ты не сердишся на меня за то, что я подслушал? – оживился мальчишка.
 – Нисколько. Ты же не специально это делал, – странно усмехнулся Ратмир. – Так что ты услышал, Теодор? Только давай точно, только то, что слышал.
 – Это правда, что не специально. Я ведь сидел в повозке, а они встали прямо рядом с ней, и давай говорить. И боярин Саврасов сказал, что это… как бы и неплохо, чтобы ты пропал…
 – Вот как! – поднял брови Ратмир, натягивая на себя чистую, шелковую зелёную рубаху. – Не показалось ли тебе это?
 – А что такое – подстрекать? – неожиданно спросил Теодорка и пытливо посмотрел в глаза Ратмира. Лицо Ратмира на мгновение окаменело:
 – Это слово ты тоже там услышал?
 – Да, боярин Саврасов сказал, что ты его под…подстрекаешь… Что значит – «подстрекаешь»? – повторил свой вопрос мальчишка
 – Подстрекаешь – значит уговариваешь сделать что-то…скорее всего – что-то не очень хорошее, – спокойным голосом ответил Ратмир, но старик Никифор почувствовал в этом спокойствии нечто зловещее. Он кинул на Ратмира быстрый внимательный взгляд и перевёл его на возбуждённого мальчишку:
 – Что ещё ты услышал, неслух?
 – Обидные твои слова, дедушка Никифор. Почему это я вдруг «неслух»? – нахмурился Теодорка и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Боярин Скобелев сильно удивился словам боярина Саврасова и спросил, мол, почему он так стал думать о тебе. А тот ответил, что, мол, если даже ты найдешся, то им всё одно можно будет менять курьера…
Ратмир переглянулся с Никифором и пожал плечами:
 – Придумать такое он сам не смог бы. Значит, разговор и, вправду, был. Просто из этого нужно сделать определённые выводы.
 – Какие? – нетерпеливо спросил Теодорка.
Ратмир присел на лавку и с усилием потёр правой рукой по лицу:
 – Я тебе уже как-то говорил, Теодор, что не бывает людей – ангелов или людей – чертей. В каждом из нас есть сколько-то и от ангелов, и от чертей. У каждого по-разному. Поэтому не удивляйся, когда в твоей жизни друг вдруг станет твоим врагом или просто завистником… Даже закоренелый преступник-грабастик когда-то совершал и, может быть, совершает иногда добрые дела. А у самого добропорядочного человека иногда могут быть какие-то нехорошие поступки в прошлом или он может сделать их в будущем…
 – То есть, ты вдруг можешь стать моим врагом?! – изумлённо спросил мальчишка.
 – Эк, куда ты загнул! – возмущённо покачал головой старик Никифор.
 – При определённых обстоятельствах всё возможно, – философски заметил Ратмир. Было видно по его лицу, что он чем-то расстроен или озадачен.
 – Нет, нет, дяденька Ратмир! Я не хочу, чтобы ты стал моим врагом. Я обещаю тебе, что всегда-всегда буду твоим другом! – с отчаяньем в голосе воскликнул мальчишка. Он кинулся к надевавшему красивый кафтан Ратмиру и крепко его обнял.
 – Никогда не забывай потом своих слов, – усмехнулся Ратмир и погладил Теодорку по голове. – Всё, Теодор, я тоже тебе обещаю, что навсегда останусь твоим другом. А теперь мне пора. Я еду в Александрову слободу. Думаю, что к ночи  вернусь, – обратился он к лежавшему на лавке старику Никифору. – Если не вернусь к завтрашней ночи – обращайтесь опять к боярину Саврасову – он поможет.
 – Так он же… – растерянно произнёс Теодорка.
 – Я тебе уже всё объяснил, Теодор. В крайнем случае – опять к боярину Усову.
 – Не волнуйся, Ратмир, всё сделаем, – кряхтя, поднялся с лавки старик Никифор. – Езжай с Богом! Скорее бы ты уже со всем этим разделался!
 – Возможно, что сегодня всё и закончится, – обронил Ратмир и опять перекинулся взглядом с Никифором. Тот просто кивнул и перекрестил собеседника.

                Глава  7

В Александровой слободе Ратмир был через пять часов. По дороге он успел переодеться и наклеить себе бороду с усами. Первым делом заехал в печатню, и в этот раз ему удалось встретиться с управителем печатни Андроником Невежей. Тому было примерно столько же лет, что и Ратмиру. С густой бородой и стриженными под горшок светло-русыми волосами, Андроник Невежа очень обрадовался, узнав, что новый мастер, выписанный из Италии, родом из Руси. Он с удовольствием сам стал показывать ему помещение под печатню и первые печатные станки, завезённые сюда из Москвы. Ратмир, в своё время из простого любопытства изучавший это дело, успел дать ему лишь несколько дельных советов, потому что Андроник Невежа торопился, как он сказал, на очень необычное действо.
 – Понимаешь ли, братец ты мой, нашёлся безумец, который решил, что он может летать. Даже сам Великий государь заинтересовался этим и будет сейчас с сыновьями на площади. Хочешь – пошли со мной, – возбуждённо произнёс он.
 – Как же я могу пропустить такое! – воскликнул Ратмир. – Увидеть летающего человека! Что может быть интереснее! А где это будет происходить?
 – Да бежим же к Распятской церкви. Сейчас всё сами и увидим! – воскликнул Андроник Невежа, и они оба поспешили на выход. Уже на подходе к площади, где высилась большая Распятская церковь, было не протолкнуться. Казалось, что весь люд Александровой слободы столпился здесь, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Андронику и Ратмиру удалось пробраться поближе к церкви, и они увидели, что часть площади перед самой церковью была свободна от толпы и охранялась опричниками. Находились на ней только трое крепких мужиков и целая гора каких-то деревянных деталей. С верхушки церкви были спущены крепкие веревки, с помощью которых мужики прикрепляли эти детали и отправляли их наверх. Наверху их принимали другие мужики и под руководством молодого бойкого мужчины в белой рубахе скрепляли между собой. Неподалёку от церкви стоял постамент, накрытый красным персидским ковром, на котором стоял пока пустой царский трон. Вокруг постамента стояли опричники с саблями наголо и с мрачными лицами переговаривались между собой. Народ волновался и шумел, поглядывая на саму колокольню и на царский трон.
 – Царь, царь! – неожиданно пронеслось над площадью, и вдруг наступила звенящая тишина. Побледневший Ратмир пристально стал следить за человеком, которого вот уже много лет боялись не только бояре, но и, пожалуй, все жители Руси и присоединённых к ней земель. А правители соседних государств просто старались не злить непредсказуемого нравом и поступками московского царя.
Великий государь взошёл на помост быстрыми резкими шагами. Он был в чёрной монашеской рясе из грубой ткани поверх блестевшего золотом и самоцветами бархатного кафтана. На голове поверх царской шапки была надета золотая остроконечная корона. Орлиным взором он окинул замершую на площади толпу и махнул рукой следовавшим за ним сыновьям в роскошных одеждах. Те с любопытством оглядели площадь и громко рассмеялись, переговариваясь о чём-то своём. Площадь молчала и не спускала глаз с помоста. Так прошло несколько минут. Наконец все детали были подняты наверх, и в этот момент около царя появился дьяк Лаврентий. Он что-то прошептал царю на ухо. Иван Четвёртый поморщился и что-то пробурчал в ответ. Тогда дьяк Лаврентий махнул кому-то на верхушке Распятской церкви и пронзительно крикнул: – Давай, прыгай, Никитка!
Народ на площади заволновался и устремил свои взоры на верхушку церкви. Опричники плотнее сомкнули своё оцепление вокруг помоста с Великим государем и его сыновьями.
Ратмир с изумлением увидел, как на верхушке церкви вдруг появились несколько человеческих фигур. Вот одна из них склонилась, подняла деревянное крыло, и другие фигуры помогли ей прикрепить это крыло к правой руке. Затем ей же прикрепили деревянное крыло к левой руке, и фигура стала похожа на летучую мышь в полёте.
Площадь замерла, затаив дыхание, и через несколько секунд громко ахнула и вдруг разразилась криками восторга и недоверия – прямо над нею парил на деревянных крыльях человек. На глазах Ратмира выступили слёзы:
 – Благодарю тебя, пресвятая дева Мария, что ты дала мне возможность увидеть это! Сам великий Леонардо мечтал об этом!
Человек парил над Александровой слободой, и тысячи зевак, словно сойдя с ума, кто с ужасом, а кто с восторгом орали друг на друга не щадя глоток, обнимались, махали руками и подпрыгивали на месте.
Ратмир кинул взгляд на Великого государя, и его поразило выражение лица последнего. Побледневший, царь Иван Четвёртый, закусив губу, молча, следил за полётом Никиты Холопа, и только кадык его нервно дёргался вверх-вниз. Он весь вытянулся вперёд, сжимая пальцами с побелевшими костяшками подлокотники трона. Стоявшие за спиной царевичи радостно махали руками парившему в небе человеку. Глядя на них, бесновалась от восторга и ужаса вся толпа.
Наконец бесстрашный Никита Холоп начал снижаться, но ветром его унесло за стены Александровой слободы.
Ратмир увидел, как недовольный Великий государь пальцем подозвал к себе кого-то из опричников. К нему тут же подошёл невысокий, рыжий мужчина, в котором Ратмир сразу признал своего недавнего знакомого Григория Лукьяновича.
 – Ого, сам Малюта Скуратов, – произнёс рядом чей-то мужской голос. – Ох, не к добру это.
Рыжий опричник почтительно склонился к царю, и тот стал что-то быстро шептать ему на ухо, сверкая глазами и бурно жестикулируя. На лице опричника появился уже знакомый Ратмиру хищный оскал, и он угодливо закивал… У Ратмира похолодело всё внутри. Опричник что-то скомандовал своим подчинённым, и те, вскочив на чёрных, лоснящихся скакунов, резко направили их в толпу, плетьми расчищая себе дорогу. Оставшиеся опричники, взяв под охрану помост с царём и царевичами, начали оттеснять от него людей, озлобленно действуя плетьми и остроконечными кольями. Послышались крики ужаса и боли, и толпа начала метаться в разные стороны, пытаясь спастись от ударов опричников.
 – Иди скорее сюда, брат, иначе сейчас задавят! – Андроник Невежа резко дёрнул Ратмира за рукав и потащил в ближайшую нишу здания церкви. Им удалось протиснуться в неширокий зазор между двумя каменными стенами. Вокруг церкви творился ад. Стоны и крики раненых и покалеченных раздавались со всех сторон. Грубые окрики опричников, ржание лошадей дополнились зловещим карканьем потревоженных шумом ворон, стаями закружившихся над Александровой слободой. Люди, находившиеся с краю, спешно покидали площадь.
Бледный Ратмир, прикрыв глаза, одними губами зашептал: «O bone Jesu, exaudi me. Intra tua vulnera absconde me...»
 – Что ты там шепчешь, брат? – возбуждённо спросил у него Андроник Невежа. – Нам с тобой повезло, что мы как тараканы забились в эту щель. Сейчас народ сбежит с площади, и мы тогда тоже сможем выйти.
 – Благодарю тебя, Андроник! Сегодня ты – второй человек, который спасает мне жизнь. Боюсь, что в третий раз может так не повезти, – усмехнулся одними губами растерянный Ратмир.
Постепенно крики и шум на площади стали стихать, и Андроник выглянул из убежища.
 – Ну, как я и говорил, – он повернулся лицом к Ратмиру, – людишки разбегаются. А вот трон-то царский на месте стоит. Да и сам Великий государь с царевичами на месте. Значит, будет ещё что-то. Давай, Ратмир, выбирайся, брат.
Они выбрались из щели и, отряхиваясь от пыли, огляделись вокруг: тут и там лежали мёртвые и раненые жители Александровой слободы: мужики, бабы, детишки...  Крики пострадавших и пронзительный женский плач явно вызывали у Великого государя какие-то приятные ощущения, потому что теперь он с улыбкой смотрел на происходящее вокруг и что-то с довольным видом объяснял своим сыновьям.
 – Думаю, что и нам не мешало бы уже поскорее уйти отсюда, – глухо произнёс Ратмир, не сводя ненавидящего взгляда с Великого государя.
 – Пожалуй, ты прав, брат. Только неясно мне, почему сам Великий государь до сих пор здесь, – продолжая отряхиваться, произнёс Андроник. Он глянул в дальний конец улицы и оживился: – А вон опричники обратно скачут. Этого Никитку, скорее всего, везут. Давай уж, брат Ратмир, останемся да посмотрим, как царь-батюшка наградит Никитку Холопа за удаль и отвагу. Это ведь не каждый решится на такое – летать как вольная птица.
 – Ну, давай, если уж тебе так хочется, – как-то нерешительно произнёс Ратмир, мучимый какими-то смутными предчувствиями. Он посмотрел на рыжего опричника, стоявшего рядом с троном царя. Тот радостно смеялся в унисон с Иваном Четвёртым, плотоядно щерясь крепкими, белыми зубами и оглядываясь по сторонам. В какой-то момент Ратмир поймал на себе его цепкий взгляд, но глаз не стал отводить, как делали другие. Он увидел, как рыжий Малюта криво усмехнулся и отвернулся сам, склонившись к Великому государю.
Опричники доскакали до площади, и из-за спины одного из них показался радостно улыбающийся Никита Холоп. Он ловко спрыгнул с лошади и нерешительно остановился, глядя в сторону помоста. Тут же прискакали ещё двое опричников, таща за собой на верёвке деревянные крылья. Оставшийся отчаянный люд с интересом продолжал наблюдать за происходящим.
 – А ну, цыц всем! Молчать! Великий государь слово молвит! – неожиданно на всю площадь гаркнул рыжий опричник.
Тут же всё стихло, и только редкие вороны продолжали каркать, летая над площадью.
 – Человек – не птица, крыльев у него нет, – громко крикнул царь Иван Четвёртый и продолжил: – Тот, кто приставляет себе деревянные крылья – тот совершает богопротивные вещи. За связь с нечистой силой приказываю выдумщику Никите Холопу отрубить голову, а тулово его выкинуть на корм свиньям. А над дьявольскими крыльями этими прочесть литургию и сжечь. Выполняйте приказ! – царь махнул рукой опричникам.
Над площадью было всё так же тихо. Никита Холоп, до которого только начал доходить смысл сказанного Великим государем, с растерянной улыбкой оглядывался вокруг, жалобно ища глазами поддержки окружающих. Но стоявшие на площади люди поспешно отводили глаза в сторону.
 – Какой ужас! – тихонько пробормотал ошарашенный услышанным Андроник Невежа. – Кажется, я начинаю понимать, почему мой учитель покинул эту страну. Я не хочу смотреть на это. Давай уйдём…
 – Нет, мне ещё кое-что нужно было здесь сделать, – негромко произнёс не менее обескураженный Ратмир. Ему говорили, что царь Иван Четвёртый недальновиден, но он даже и не подозревал, что настолько. Это при том-то, что царь везде твердил о своей образованности и стремлении к культурному развитию.
Ратмир потряс головой, приходя в себя. Он мысленно ещё раз напомнил сам себе, для чего явился сегодня в Александрову слободу, и стал внимательно разглядывать опричников. Происходящее на площади уже не интересовало его, так как он никаким способом не мог повлиять на эту ситуацию…
Молодого рыжеволосого опричника Ратмир нашёл не сразу. Тот как всегда находился где-то в стороне и почти без эмоций наблюдал за происходящим.


                Глава  8 
   

Спустя некоторое время Ратмир остался в толпе зевак один. Его спутник – печатных дел мастер Андроник Невежа – ушёл с площади, сказавшись усталым и больным.
Ратмир остался на том же месте и иногда поглядывал в сторону рыжего опричника. Участь же несчастного Никиты Холопа была решена за несколько минут: двое здоровенных опричников заломили ему руки за спину. А сам Малюта Скуратов одним взмахом острой сабли отсёк несчастному голову. Догнав покатившуюся по земле светловолосую голову первого человека, посмевшего взлететь в небо, рыжий Григорий Лукьянович с показательным удовольствием пнул её в сторону помоста. На мягких его сапогах остались кровавые пятна.
 – Вот, Великий государь, всё как ты велел! – радостно обратился он к уже вставшему рядом с троном царю.
 – Вот этим ты и купил меня, Григорий, что, не рассуждая, выполняешь приказы мои, – удовлетворённо кивнул тот. Погладил по головам своих сыновей и подтолкнул их вон с помоста: – Всё, сынки, нагляделись на дурачка. Пора и домой, трапезничать будем.
Опричники оживились и, построившись живым щитом, двинулись в сторону царского терема. В центре этого построения неторопливо, обняв сыновей за плечи, пошёл Иван  Четвёртый.
Ратмир пошёл в том же направлении, придерживаясь безопасной дистанции. Через несколько минут площадь перед Распятской церковью опустела. Неподалёку от неё, потрескивая, разгорался костёр из хорошо просушенных и проклеенных вековой смолой деревянных крыльев. А за церковью специальный человек разрубил топором тело казнённого и, сложив останки в холщовый мешок, потащил его прямо к царскому свинарнику.
Ратмир уже продумал план действий в отношении молодого рыжего опричника. Он собирался дождаться, когда тот выйдет из царского терема и направится к себе домой. Ратмир даже занял удобную позицию в тени раскидистого дуба неподалёку от входа на территорию царского терема. Но в этот момент он вдруг увидел, как два других опричника направились прямо в его сторону.
Ратмир чуть прищурился, почувствовав опасность, но с места не сдвинулся.
 – Эй, боярин! Тебя Ратмиром кличут? – на подходе к нему обратился один из них.
 – Да, я – Ратмир! – кивнул скоморох. – Только я не боярин, а печатных дел мастер.
 – Мне всё равно, кто ты есть, – усмехнулся один из них. – Пошли с нами. Тебя Григорий Лукьянович кличет. И не вздумай ерепениться – враз колом промеж лопаток получишь.
 – Да я и не собирался ерепениться, – пожал плечами Ратмир и шагнул к ним навстречу. – Пошли, коли зовёт. Такого человека нельзя не уважить.
Они втроём пошли в сторону царского терема.
Невысокий Малюта Скуратов стоял неподалёку от входа и, размахивая кулаком перед лицом одного из своих опричников, громко грозился ему всяческими карами за какой-то проступок. Увидев подходивших, он оттолкнул от себя провинившегося опричника и хозяйским жестом поманил к себе Ратмира.
 – Шпионишь за кем, Ратмир? Уж, не за мной ли? – вкрадчиво спросил он, буравя подозрительным взглядом скомороха.
 – Никак нет, Григорий Лукьянович. Наоборот, искал встречи с тобой, да там – на площади – так и не решился к тебе подойти. Так уж ты занят был, – сделал благостное лицо Ратмир.
 – Встречи, говоришь, искал? Смотри у меня! Я ведь тебя тогда ещё на площади приметил. Недобро ты на меня посмотрел, ох – недобро, – усмехнулся одними губами Григорий Лукьянович. При этом взгляд его был холоден и пытлив.
 – Показалось вам, Григорий Лукьянович, – покачал головой Ратмир. – Одно я не пойму – зачем было казнить такого мастера?
 – А это уже не нашего с тобой ума дело! Великому государю виднее – кого казнить, а кого – милостями осыпать. Так какое у тебя может быть ко мне дело, мастер печатных дел? Прямо жуть как интересно, – прищурил глаз рыжеволосый мужчина.
 – Стало мне известно, что ты теперь чуть ли не правая рука Великого государя, Григорий Лукьянович.
 – Ну, – польщено приосанился тот, – и какого лешего тебе теперь от меня нужно?
 – Так я не для себя прошу, Григорий Лукьянович, а для государственных нужд, – продолжал тянуть резину Ратмир, наблюдая за реакцией собеседника.
 – Да говори же уже! – нетерпеливо воскликнул тот, теряя терпение.
 – Для печатания первых книг в этой печатне нужно найти самые нужные сейчас книжки. А поискать их можно в царской библиотеке. И мне нужен туда допуск.
 – Так тебе память с допуском нужна, что ли? Так бы и говорил сразу. А то тянешь кота за хвост! – недовольно покачал головой Григорий Лукьянович. – Знаешь уже сам, наверное, что царь эту библиотеку под замком держит. Многих денег, говорит, стоит. Но для печатников он доступ разрешил. Зайди завтра в Печатный приказ и скажи, что я разрешил тебе такую память выдать.
 – Вот тебе от меня, Григорий Лукьянович, прямо земной поклон за это! – радостно воскликнул Ратмир и действительно отвесил рыжему опричнику поклон до земли.
 – А чего так радуешся, как-будто мешок с золотом нашёл? – искренне удивился тот.
 – Ой, нет, Григорий Лукьянович! Это для меня больше, чем мешок с золотом! – пряча ухмылку в бороде, опять воскликнул Ратмир. – В благодарность за это хочу тебя и твоих смелых воинов, Григорий Лукьянович, позвать в корчму. Хочу всех угостить медовухой и всякой снедью.
Стоявшие неподалёку опричники тут же повернули головы в их сторону и оживленно зашептались между собой.
 – Угостить говоришь… – недоверчиво посмотрел на него Григорий Лукьянович и тут же пожал плечами: – Ну, а почему бы и нет! Только хватит ли у тебя деньжат, Ратмир? Нас много. Ну, да ладно! Если что – корчмарь добавит! – неожиданно расплылся он в своей жуткой улыбке и крикнул хриплым голосом стоявшим в стороне опричникам: – Эй, Митроха и Васятка! Кликайте сюда всех наших, кто свободен. Тут у нас Ратмир гужбанить надумал.
Те радостно закивали и быстрым шагом направились в сторону одноэтажного здания, в котором обитали опричники. Через несколько секунд оттуда с радостными возгласами повалили люди в чёрном. Оставшиеся на дежурстве их товарищи с нескрываемой завистью посмотрели им вслед. Ратмир приметил среди торопившихся к ним опричников нужного ему рыжеволосого молодого мужчину и тут же перевёл взгляд на Малюту Скуратова: – Может быть, я вперёд поскачу, да корчмарю наказы сделаю?
 – Не надо. Зачем? Вот сейчас вместе все доберёмся и возьмём разлюбезного за жабры, – довольно расхохотался тот и гаркнул своим опричникам: – А ну всем по коням, да за нами!
Через несколько минут шумная, тёмная стая всадников пронеслась по мгновенно обезлюдевшим улочкам Александровой слободы.
В корчму опричники ввалились всей толпой со смехом и громкими криками. Лицо корчмаря пошло красными пятнами, и писклявым от волнения голосом он, пытаясь перекричать горластых опричников, стал торопить своих мальчиков-половых.
 – Эй, Ратмир! Где ты там?! – поднял брови Малюта Скуратов, не обнаружив вдруг подле себя мастера печатных дел.
 – Вот он я – здесь, – откликнулся тот, протискиваясь к нему из-за спины молодого рыжеволосого опричника. Тот на мгновение поморщился и отдёрнул голову.
 – Ой, брат, прости, – тронул его за плечо Ратмир и извиняюще улыбнулся. – Нечаянно тебя слегка за кудри твои зацепил. Проходи, брат, скорее к столу. Угощать вас всех буду.
Рыжеволосый опричник неожиданно улыбнулся в ответ и согласно кивнул.
Ратмир быстрым движением руки сунул за пазуху несколько волосков опричника и поспешил к Малюте Скуратову.
 – Медовуху потреблять разумно! Снеди можете съесть, сколько душа пожелает. О службе не забывать! – громко командовал тот и помахал рукой Ратмиру. – Ну, давай, брат, садись рядком, да расскажи мне, какие книжки первыми печатать начнёшь.
Спустя примерно час Ратмир вышел из-за стола, сказав, что ему нужно по нужде. Выйдя во двор, он быстрым шагом обошёл большое здание и через заднюю дверь поднялся в небольшую комнатку, заранее выкупленную на тот день у корчмаря. Привычно достал из котомки две тщательно обвязанные мягкой тканью линзы и складные деревянные крепления. Мигом соединив их, он поставил конструкцию на стол прямо у окошка и аккуратно достал из-за пазухи несколько рыжих волосков, добытых минут двадцать назад из прядей молодого рыжего опричника. Достал из кармана кафтана белую тряпицу, развернул её. На ней лежал один единственный рыжий волос, найденный им около тела убитой боярышни. Он, едва сдерживая нетерпение, положил рядом с ним один из только что принесённых волосков и подложил тряпицу под сооружение из линз. Долго смотрел на них через стекло…
 – Эй, Ратмир! Куда ты подевался?! Тебя Григорий Лукьянович требует,  – неожиданно во дворе корчмы раздался мужской пьяный голос.
Ратмир вздрогнул от неожиданности.
 – Ну, вот и всё, – вздохнул он и, достав откуда-то из потайного кармана кафтана старинный серебряный перстень с синим сапфиром-кабошоном, надел его на безымянный палец левой руки. Оттуда же достал маленький серебряный флакончик и, высыпав на ладонь пять каких-то малюсеньких серебристых шариков, закинул их себе в рот и проглотил. Потом аккуратно завернул тряпицу с волосками и сунул её к себе опять за пазуху. Быстро разобрал конструкцию из линз и бережно завернул каждую в мягкую ветошь. Убрал всё в котомку и, закинув её за плечо, двинулся быстрым шагом к выходу…
 – Что-то ты долго прохаживался, мастер печатных дел! – воскликнул Малюта Скуратов, обращаясь к появившемуся около его стола Ратмиру.
 – Главное, что уже на месте, – улыбнулся Ратмир и, оглядев галдевших за столом опричников, крикнул стоявшему за прилавком корчмарю Митрохе: – А неси-ка ты нам, Митроха, ещё с десяток бургундского.
Опричники радостно загоготали и стали поторапливать засуетившегося Митроху. Тот в сопровождении двух мальчишек кинулся в подвал, приговаривая на ходу: – Сей момент, сей момент, сударь!
 – Кучеряво живёшь, Ратмир! – одобрительно кивнул ему Малюта Скуратов и повернул голову в сторону своего соседа справа.
Ратмир ещё раз окинул быстрым взглядом присутствующих и пошёл в сторону подвала. Там он подхватил пару бутылок у одного из мальчишек и, зайдя за дверь, ведущую в подвал, заученно-быстрым движением руки вытащил пробку из бутылки. Затем Ратмир ногтем мизинца зацепил краешек камня у перстня, сдвинул его в сторону и высыпал белый порошок, находившийся прямо под камнем, в горлышко бутылки. Тут же указательным пальцем вернул камень на место, и, потрясая бутылками, вышел в зал. Там уже опричники, смеясь и гогоча, разливали вино из принесённых мальчишками бутылок.
 – Ну, что, брат, давай выпьем за то, что я тебя чуть без волос не оставил. Ты уж извини меня – так получилось, – Ратмир аккуратно втиснулся между опричниками, радостно улыбаясь молодому рыжеволосому опричнику. Тот настороженно посмотрел на него, но пододвинулся, уступая место.
 – Я не очень люблю русскую водку, – с лёгким акцентом, чуть запинаясь от выпитой медовухи, произнёс опричник.
 – Так я тебе водку и не предлагаю. Вот бургундское! Ты же любишь бургундское?! – полуутвердительно спросил Ратмир. – Ты сам-то родом откуда? То, что ты не русский – это сразу видно.
 – Да и ты не особо похож на русича, – отбрил его рыжий опричник и пьяно ухмыльнулся. – Да-а, бургундское я люблю! И ещё люблю мадеру. Там, где я раньше жил, эти вина пьют все. Наливай, печатник. Так ведь, кажется, правильно называется то, чем ты занимаешся? – он поднял вопросительно рыжие брови над зелёно-серыми глазами.
 – Правильно, – кивнул ему Ратмир и налил себе и ему полные кубки пенистого, искрящегося бургундского. Опричник внимательно посмотрел, как пьёт Ратмир, и вслед за ним выпил свой кубок тоже до дна.
Через час Малюта Скуратов резко поднялся с места и скомандовал опричникам идти на выход. Разморенные едой и выпивкой люди в чёрных рясах потянулись к выходу.
 – Эй, как тебя там? Всё время позабываю твоё имя, – обратился Малюта Скуратов к спавшему, положив руки на стол, рыжему опричнику. – Вставай, давай, пора идти.
Опричник продолжал спать, не реагируя ни на что.
 – Вот ведь набрался, ливонская свинья! – выругался Малюта. – Ох, как я не люблю этих иноземных наймитов. Пить и то толком не умеют. Эй, корчмарь, пригляди за ним. Нам пора к вечерней службе. А за этим я пришлю потом кого-нибудь.
 – Я могу присмотреть, – приподнялся из-за стола Ратмир и покачнулся, глупо улыбаясь.
 – Да ты и сам едва на ногах стоишь, – махнул на него рукой Малюта. – Ну, да ладно! Присмотри, а то, может, и до дома доведёшь. Сам-то он один живёт.
 – Доведу, – пьяно качнул головой Ратмир. – Только, если мне кто-нибудь покажет, где он живёт.
 – Я покажу, если денежку дашь, – раздался мальчишеский голос из-за прилавка. Один из мальчиков-половых выжидательно посмотрел на Ратмира.
 – Будет тебе денежка. Веди, давай, куда надо. Только ты-то откуда знаешь, где он живёт?
 – Да моя мать ходит к нему убираться каждую неделю и стирать, – мальчишка шустро выбрался из-за прилавка и вопросительно глянул на корчмаря: – Можно, хозяин?
 – А кто же его спрашивать будет?! Иди шустрее!– воскликнул Малюта Скуратов и махнул рукой Ратмиру: – Оттащи его до дома, Ратмир, и не забудь завтра за памятью в приказ зайти. Я своё слово всегда держу.
И толпа опричников на породистых скакунах во главе со своим предводителем исчезла за углом ближайшего дома.
Мальчишка показал дорогу, и через короткое время Ратмир буквально затаскивал по ступенькам рыжего опричника в его собственный небольшой домик. Потом он расплатился с мальчишкой и потащил опричника в горницу. Там он закинул его на лавку и предусмотрительно крепко связал по рукам и ногам. После этого Ратмир ещё раз глянул на опричника и, убедившись, что тот спит, принялся ловко рыскать по ящикам, сундукам и шкафам. На дне глубокого сундука он нашёл небольшой свёрток, завёрнутый в тёмно-красную мягкую ткань. Положив его перед собой, аккуратно развернул и замер. Перед ним лежал синий атласный сапожок, украшенный изображением единорога из слоновой кости и белыми жемчужинками. Точно такой же, что был на ножке убитой боярышни. Под сапожком Ратмир увидел толстую золотую цепочку с медальоном. Он взял медальон в руки и аккуратно открыл. Молодой, бородатый мужчина смотрел на него с писаного маслом портрета. Ратмиру показалось знакомым это лицо и, внимательнее вглядевшись, Ратмир даже присвистнул от удивления.
Потом он встал, достал свой серебряный флакон и, отсыпав на ладонь пять малюсеньких серебристых шариков, сунул флакон опять в потайной карман кафтана. Захватив с собой найденные вещи, он подошёл к спящему опричнику и, насильно открыв тому рот, положил ему под язык эти шарики…
 – Ну, давай, рассказывай, – произнёс он, увидев, что опричник открыл глаза, и взор его начал проясняться. Ратмир поднёс к его лицу синий атласный сапожок и медальон на цепочке. Увидев их, опричник вздрогнул, затем издал странный звук и задёргался всем телом, пытаясь освободиться от пут на руках и ногах.

                Глава 9


 – Открывай, Дормидонт, это я – Ратмир, – скоморох сильно постучал рукоятью плетки по деревянным воротам подворья боярина Скобелева.
 – Открывай, открывай! Это и взаправду он! – в унисон ему крикнул один из боярских ратников, стоявших на охране на дальних подступах к подворью. Он взялся сопроводить возок аж до самых ворот.
 –Так ты же, вроде бы, как и пропал, Ратмир, – озадаченно произнёс стоявший на воротах ратник Дормидонт, в замешательстве почёсывая свою бороду. – Вона и лошадь твоя до сих пор у нас на конюшне стоит.
 – Это хорошо, что лошадка моя здесь. Как раз понадобится, – усмехнулся Ратмир.
Возок въехал в широко раскрытые ворота боярского подворья и остановился у самого крыльца. Ратмир легко спрыгнул с козел и, поднявшись по ступенькам, направился прямо в боярские покои. Ратники, сторожившие вход, изумлённо уставились на него и молча, расступились.
Боярин Скобелев стоял у окна и смотрел вниз на повозку, вокруг которой начал собираться местный люд.
 – Здрав будь, боярин! – произнёс Ратмир, заходя в большую горницу.
 – И тебе того же, Ратмир. Жив и здоров ты, как я посмотрю. А то тут такой шум из-за тебя подняли… И похоже, что не с пустыми руками ты приехал, – боярин повернулся к нему лицом. В его глазах Ратмир прочитал немой вопрос.
 – Угадал, боярин. Привёз я, как и обещал, твоего обидчика.
 – Это точно он?
 – Точнее не бывает, боярин. Сам признался без пыток и уговоров.
 – С трудом верится.
 – Ну, это твоё дело, боярин. Хочешь – верь, не хочешь – не верь. Но я своё обещание выполнил, – Ратмир посмотрел прямо в глаза боярину Скобелеву.
 – Я тоже готов выполнить своё обещание. Оплачу щедро, если это он, – негромко произнёс боярин Скобелев. – Но сначала хочу увидеть этого нелюдя и услышать сам от него, что всё это его рук дело. Хочу увидеть, что это за тварь такая, что лишила жизни невинное дитя.
 – Это можно. Только он говорит, что у него на то были свои причины,– вздохнул Ратмир и без спросу присел на лавку. – Присядь-ка и ты, боярин. Есть у меня к тебе ещё пара вопросов.
–  Только за то, что ты нашёл убийцу моей дочери, я прощаю тебе твою наглость и борзоту, скоморох, – сдвинул брови боярин Скобелев, но послушался и тяжело опустился на лавку.
 – Найти-то я нашёл. Только вот не знаю, что ты теперь с этим будешь делать, – опять вздохнул Ратмир.
– Я сам знаю, что делать! Сейчас скажу холопам, и начнут они воду в большом котле кипятить. Какие там у тебя ещё ко мне вопросы? Не тяни время.
– Посмотри вот на это, боярин, – Ратмир приподнялся со скамьи и, подойдя ближе, положил на стол перед боярином золотой медальон на цепочке. Боярин Скобелев замер и медленно потянулся рукой к нему. Осторожно взял его своими волосатыми толстыми пальцами и, открыв крышку, шумно выдохнул: – Откуда это у тебя, Ратмир?!
 – Это не у меня, боярин. Это было у убийцы твоей дочери, – Ратмир сел на прежнее место и внимательно следил за боярином.
 – У убийцы моей дочери?! – боярин поднял на Ратмира изумлённый взгляд. – Но как он мог у него оказаться?
 – А про это нужно у тебя спросить, боярин. Это ведь твой медальон, боярин? – спросил Ратмир, не спуская с лица боярина Скобелева внимательного взгляда.
 – Мой.
 – И портрет там твой, так ведь?
 – Всё правда.
 – Сколько там тебе лет на портрете, Светозар Алексеевич?
 – Около тридцати.
 – И где ты мог потерять этот медальон, когда тебе было тридцать лет?
 – Я не знаю…  У меня его украли, – опустив глаза, глухо пробормотал боярин Скобелев. Лицо его залило красной краской.
 – Врёшь ты, боярин, как сивый мерин. Никто его у тебя не крал, – тряхнул головой Ратмир. – Или мне тебе напомнить?
 – Как ты смеешь, скоморох, меня сивым мерином обзывать?! – стукнул по столу кулаком боярин Скобелев, и лицо его побагровело от гнева ещё больше. – Сейчас прикажу, и тебя повесят на суку рядом с убийцей моей дочери!
 – То есть рядом с твоим сыном? – полуутвердительно спросил Ратмир.
В комнате наступила звенящая тишина.
 – П-п-почему с … моим сыном? – запнувшись, вдруг осевшим голосом спросил боярин Скобелев.
 – Да потому что убийцей твоей дочери стал твой сын, которого родила от тебя невинная ливонская девушка по имени Бируте. Двадцать пять лет назад ты был в войске у Великого государя и ходили вы тогда в Ливонию воевать. Помнишь, боярин?
Боярин Скобелев молча, не отрываясь, смотрел на медальон.
 – Значит, помнишь, – уверенно произнёс Ратмир. – И там, на постое в одном из завоёванных ливонских дворов ты насиловал всё то время, что там находился, четырнадцатилетнюю дочку хозяев этого дома. Помнишь её – рыжеволосую невинную девочку?  Родители девочки не могли никак её от тебя защитить, иначе их всех сожгли бы заживо в доме, как вы сжигали там целые деревни. Ты же помнишь, что у неё там были маленькие братья и сёстры.
 – Это была война, – глухо пробормотал боярин Скобелев.
 – Ага, война. Но с воинами, а не с мирными жителями, – жёстко произнёс Ратмир.
 – Её семья не погибла только благодаря мне, – осёкшимся голосом пробормотал боярин.
 – Это правда. Пока ты там жил и насиловал каждую ночь их дочь, они были в безопасности. Они же должны ещё были благодарными быть тебе за это, боярин? Ты это хочешь сказать? – Ратмир не спускал с боярина холодного взгляда серо-голубых глаз.
Боярин Скобелев поднял на него сумрачный взгляд и упрямо повторил:
 – Это была война, и я по молодости не понимал что делал.
 – Очень удобно списать все свои грехи на войну и на молодость. Думал, что на этом история закончится? – спросил Ратмир. – Так почему ты не помог ей, когда она два года спустя подошла к тебе на базаре за помощью с младенцем на руках? А ты её кнутом отстегал и сыну своему тогда чуть голову не снёс. У него ведь до сих пор шрам на голове …  А медальон этот ты сам забыл на окне, когда ваше войско покидало эту деревню. Вот она и хранила его, и сыну вашему потом передала…
 – Откуда тебе известно это всё, скоморох? – изумлённо поднял брови боярин Скобелев.
 – Ты сам просил меня провести дознание по убийству твоей дочери. Кто же знал, что при этом всплывут грязные делишки твоей молодости, – с горечью произнёс Ратмир и добавил. – Все под Богом ходим, и каждому он воздаёт по заслугам. Стегая кнутом несчастную женщину с младенцем на руках, ты ведь уже тогда знал, что деревню их всё-таки тоже сожгли дотла и что родные её погибли в том пожаре. Только она сумела выбраться из огня и при этом спасла вашего общего сына. И, тем не менее, ты даже не стал с ней разговаривать.
 – Я не знал, что это мой сын. И я сам отвечу за свои дела перед Богом. Ты мне здесь не указ, – жёстко отрезал боярин Скобелев. – Убирайся прочь, скоморох!  Нет у меня к тебе больше вопросов. Ты своё дело сделал. И, если кому проболтаешся о том, что здесь было сказано, то не миновать тебе виселицы.
 – Теперь ты понимаешь, боярин, почему я стараюсь не браться за такие дела, – ответил Ратмир, продолжая спокойно сидеть за столом. – И  к тебе у меня всё та же просьба – никогда и никому не советуй меня для какого-либо дознания. Видишь, каким боком потом это может выйти, А мне ваши боярские тайны даром не нужны. Своих хватает… Кстати, сына твоего зовут Кестутис…
 – Уходи, скоморох,  – глухо повторил боярин Скобелев.
 – Ты забыл расплатиться со мной, боярин. Или боярское слово теперь пустое место? – не поднимаясь с места, произнёс Ратмир.
Боярин Скобелев, было, вспыхнул, сверкнул глазами, но сдержался. Тяжело встал с лавки и, подойдя к сундуку, стоявшему в дальнем углу горницы, поднял крышку. Немного нагнувшись, он покопался там и, сжав в руке какой-то мешочек, опустил крышку.
 – Вот, забирай и проваливай с моего двора, – кинул он на стол тяжелый, красного цвета, бархатный мешочек. Из полураскрытого отверстия мешочка на стол со звоном выкатились несколько монет.
 – Здесь много, – Ратмир кинул взгляд на серебряные монетки.
 – Остальное за молчание.
 – Откупаешся, значит, боярин, – Ратмир потянулся за мешочком. – Ты прав, в наше время молчание дорогого стоит. Я буду молчать, боярин, но только до того момента, пока это вдруг не коснётся меня или моих людей. Поэтому и ты уж, Светозар Алексеевич, если где свидимся – не становись на моём пути.
 – Пшёл вон, скоморох! – рявкнул боярин Скобелев.
 – Уже ухожу, – легко поднялся с лавки Ратмир и направился к выходу. Тут, что-то вспомнив, он приостановился: – И ещё одна просьба к тебе. Уж не откажи, боярин Светозар Алексеевич.
 – Мы с тобой в расчёте, скоморох! – кинул на него недовольный взгляд боярин Скобелев.
Ратмир подошёл к столу и высыпал на него из красного бархатного мешочка половину монет.
 – Ну и? – выжидательно исподлобья уставился на него боярин Скобелев.
 – Выкупить хочу у тебя мальчишку Андрейку, что живёт в землянке на берегу Сетуни.
 – Умом тронутого мальца? – удивлённо поднял брови боярин Скобелев. – На кой ляд он тебе сдался?
 – Не хочу напоминать тебе, благодаря кому он стал умом тронутый, – нахмурился Ратмир. – Или тебе ещё денег добавить?
 – Да забирай даром, коли он тебе по душе пришёлся, – отмахнулся боярин и добавил: – Мне в хозяйстве от него всё одно проку никакого. Лишний рот… А вот мать его здесь останется. Птичница она знатная, и твоих денег не хватит, чтобы её выкупить.
 – А она и не хочет, чтобы я её выкупал. Сказала, что здесь её дом – на твоём подворье. Но сына отпускает со мной, – пояснил Ратмир и живо поинтересовался: – Так ты говоришь, что даром могу его забрать? Вот и хорошо – деньги нам пригодятся.
Ратмир ловко собрал все монетки со стола обратно в мешочек и добавил: – Ты, боярин, документы на отрока Андрейку уж сразу мне отдай…
Боярин Скобелев только мрачно сверкнул глазами из-под густых бровей и вновь подошёл к массивному сундуку.
Через короткое время Ратмир вышел из боярского терема и направился в сторону птичьего двора.
Он едва успел дойти до бани, как услышал за спиной топот ног. Вслед за ним неслись несколько боярских слуг.
 – Стой! Эй, стой! – кричали они и махали ему руками. Ратмир остановился и, прищурив глаза, посмотрел на них.
 – Эй, Ратмир, ты только на нас не сердись. Но боярин велел мигом притащить тебя к нему, – обратился к Ратмиру высокий холоп Арсений. – Иди уж сам. Не заставляй нас силу применять. Сам знаешь – мы люди подневольные. Велено пока никого со двора не выпускать.
Ратмир с досадой тряхнул головой и недовольно произнёс:
 – Так и быть, идёмте, ребята, к вашему боярину.

Ратмир в сопровождении мужчин прошёл по широкому двору мимо, молча, глазевших на процессию дворовых мужиков и баб с детьми. Повозка стояла там же, но дверцы её были распахнуты. Шагнул было к знакомому высокому крыльцу, но чья-то рука легла ему на плечо.
 – Не туда, – остановил его холоп Арсений. – Тебе сейчас вот сюда, – он указал на низенькую дверь в подклеть.
 – А этот где? – спросил Ратмир у Арсения, кивнув в сторону повозки.
 – И этот тоже там. И боярин там же. Так что иди, дружище,  не бойся,   – открыл перед ним дверь в подклеть Арсений. – А мы тут, снаружи подождём, пока боярин не позовёт.
Ратмир шагнул, пригнувшись, в подклеть, и закашлялся от спёртого воздуха. В полумраке он не сразу разглядел стоявшего у маленького, затянутого бычьим пузырём окошка боярина Скобелева, рядом с которым на полу валялся связанный рыжеволосый Кестутис.
 – Что это, скоморох? – тихо, но грозно спросил боярин Скобелев и, повысив голос, рявкнул: – Или погубить ты меня решил?!
 – В чём ты меня обвиняешь, боярин? – спросил Ратмир, кинув взгляд на связанного мужчину с кляпом во рту.
 – Ты мне привёз опричника! Опричника!! Ты знаешь, что теперь будет, если до Великого государя дойдёт слух, что бояре стали брать в полон опричников?! Меня же сразу четвертуют или в лучшем случае отправят в ссылку!
 – Ты просил найти убийцу твоей дочери. Вот он перед тобой. А то, что нельзя было трогать опричников – ты мне об этом ничего не говорил, боярин. Кто же знал, что твой сын станет опричником, – Ратмир пожал плечами.
 – И это не мой сын! У него рыжие волосы, скоморох! Рыжие!!
 – И что? Что тебя смущает, боярин?
 – Ты умом, что ли, рехнулся, скоморох?! – прорычал, потемнев лицом, боярин Скобелев. – Посмотри, какого цвета волосы у меня и моих детей! А этот опричник – рыжий! Ты решил просто надуть и погубить меня, смерд! Я сейчас же прикажу за это вздёрнуть тебя на виселицу, и никто не успеет помешать мне это сделать. Ни один из твоих бояр-защитников. А я ещё потом и расскажу им, каков ты на самом деле!
 – Не торопись, боярин, остынь! – прикрикнул на него Ратмир. – Вспомни ещё раз, какого цвета были волосы у девочки Бируте, которую ты насиловал целый месяц в Ливонии?
Лежавший на полу мужчина зашевелился и что-то попытался промычать сквозь кляп. Лицо его налилось кровью, и он с ненавистью уставился на боярина Скобелева.
 – У неё были рыжие волосы, боярин, – негромко произнёс Ратмир. – И ты знаешь, что от рыжих часто рождаются рыжие. У тебя среди бояр есть такие знакомые. А то, что он твой сын, он и сам сейчас скажет тебе об этом, – Ратмир наклонился к лежащему на грязном земляном полу Кестутису и с силой вытащил кляп у него изо рта.
 – Да, я твой сын! – прохрипел тот с явным акцентом, извиваясь всем телом на полу и с ненавистью глядя налитыми кровью глазами на боярина Скобелева. – И я счастлив, что наконец-то смог отомстить тебе за себя и свою мать! Я рад, что заставил тебя страдать так же, как страдала моя бедная матушка.
 – Если я – причина твоих страданий, то почему ты не убил меня, а лишил жизни невинную девочку?! – воскликнул боярин Скобелев, вдруг сразу поверивший в то, что этот здоровенный рыжеволосый опричник действительно его сын.
 – Почему я должен быть лучше и порядочней тебя?! Ведь я – твой сын, твоя кровь. Ты вверг мою матушку и меня в нищету и голод, не думая о своей совести и порядочности. Не думая о том, как мы жили всё это время и живы ли мы вообще. Почему я должен был думать о какой-то там безвинной девчонке! – задыхаясь от ненависти, хрипел Кестутис. – Я думал только об одном – как побольнее наказать тебя за свою матушку и за того голодного, замерзающего на улице мальчишку, каким я был много лет назад благодаря тебе. И я рад, очень рад, что мне это удалось! Убить тебя было бы слишком просто. А вот отнять у тебя то, что было тебе всего дороже, надругаться над этим – вот было высшее блаженство для меня!
Боярин Скобелев, не выдержав, с размаху пнул Кестутиса ногой прямо в лицо. У последнего тут же побежала кровь из разбитой губы и носа.
 – Остановись, боярин! Мы так не договаривались! – крикнул ему Ратмир и прикрыл своим телом лежащего на земле опричника. – У меня нет никакого желания быть свидетелем ещё одного убийства, совершенного тобой, тем более опричника. Теперь ты точно знаешь, что это твой сын и что именно он – убийца твоей дочери. Поэтому, ты, боярин, сейчас выпустишь меня со своего двора и потом делай здесь всё, что тебе заблагорассудится.
 – А если я и тебя сейчас положу рядом с ним и прикажу закопать в лесу? Ведь тогда вообще никто никогда ничего об этом и не узнает, – неожиданно тихо произнёс боярин Скобелев, поднимая на Ратмира безумный взгляд. – И всё – все концы в воду. А остальным скажу, что ты, мол, с моего двора-то выехал, а уж куда там дальше тебя нелёгкая занесла – одному Богу известно.
 – Не получится! Так у меня уже недавно было. Ох, уж эти мне, проповедники честности! – вздохнул Ратмир, незаметно залезая правой рукой в глубокий карман штанов. – Ищете только для себя правды и закона. А когда дело касается ваших делишек, то так и норовите для себя поблажек побольше сделать. Я ведь и это предусмотрел, боярин.
 – Ты о чём, скоморох?
 – Да я о том, что, изучив твою подлую натуру, Светозар Алексеевич, заранее написал письмо, где описал все твои преступления. И, если я не выеду с твоего двора к вечеру, то человек с этим письмом поедет к одному из приближённых к Великому государю людей и тот немедленно передаст это письмо прямо в руки государю. И что там дальше будет с тобой – сам знаешь. Либо, как ты уже сам сказал, в лучшем случае ссылка, либо – виселица. Так что выбирай, боярин.

Боярин Скобелев только крякнул, опять потемнел лицом и неожиданно вышел из горницы, хлопнув дверью.

 – Слушай меня внимательно, Кестутис… Ты мстил за свою мать и своё погубленное детство. Я тебя понимаю, у самого почти такая же судьба, только способ мести я избрал иной, – Ратмир быстро наклонился к лежащему на полу мужчине и сунул ему что-то в связанные за спиной руки. – И всё же – я очень не люблю убийц маленьких безвинных девочек, несмотря ни на какие там причины. Но и твою – вот такую смерть – мне брать на душу не хочется. Я тебе дал кинжал. Это твой шанс. Успеешь им воспользоваться – твоё счастье. Нет – меня уже это не касается. Если останешься в живых – просто постарайся больше никого не убивать и не попадаться мне на пути. Думаю, что и твоей матушке это больше понравилось бы, – негромко произнёс Ратмир и направился к двери.
Мужчина кинул на Ратмира острый взгляд, и, не теряя времени, принялся, молча и быстро перерезать кинжалом связывавшие его верёвки.

Неожиданно входная дверь опять распахнулась, и яркий свет ослепил Ратмира. Он невольно отшатнулся, ожидая удара, но входивший в подклеть боярин Скобелев, напротив, посторонился, давая ему дорогу. Опричник замер на месте.
 – Прощай, скоморох. Бог даст – больше никогда не свидимся, – глухо произнёс боярин и направился прямо к своему пленнику.
 Ратмир кинул на них последний взгляд и шагнул за дверь подклети.


                Глава 10


Ратмир вышел на двор. Уже смеркалось…  Он всей грудью вдохнул свежий воздух и, оглядевшись по сторонам, кого-то поискал взглядом. Не найдя, Ратмир уверенно направился к дому тиуна Устина. Подойдя к уже знакомой двери, он постучал кулаком по ней. Дверь распахнулась, и в проёме двери показалась полная, безликая женская фигура в тёмном. Увидев Ратмира, она громко охнула и прижала ладони к лицу, стараясь сдержать шумное дыхание
 – Ну, здравствуй, Анфиса Степановна! Вижу, что узнала, – одними губами усмехнулся Ратмир, не сводя прищуренных глаз с испуганной женщины.
 – Я… я.. не хотела! Видит Бог, я правда не хотела… – залепетала она, тяжело дыша и не спуская с него полных ужаса глаз.
  – Где Устин? – Ратмир шагнул в сени. Не услышав ответа, уверенно направился по уже знакомому коридору и зашёл в большую светлицу в конце коридора. Там, в углу перед иконой стоял на коленях тиун Устин и молился. Заслышав шаги, он повернул голову и, увидев Ратмира, казалось, нисколько не удивился.
 – Наши уже прибежали и доложили, что ты объявился. Похоже, что сам нечистый помогает тебе,  – негромко произнёс он, кряхтя, вставая с пола.
В этот момент в горницу забежала Лукерья и, всхлипывая, кинулась на шею Ратмиру: – Жив, жив, мой сокол ясный! Божечки, как же я тосковала по тебе, Ратмирушка!
Ратмир, молча, погладил её по густым волосам и пристально посмотрел прямо в глаза старику Устину. По лицу последнего бегала странная гримаса – что-то среднее между ухмылкой и гримасой отчаяния.
 – Говори, Устин. Мне нужно понять, для чего ты это сделал, – негромко произнёс Ратмир.
 – Что?! Что он сделал, Ратмирушка?! – вскинула голову Лукерья. Она непонимающе смотрела поочерёдно то на отца, то на скомороха.
 – Я, конечно, могу догадываться. Но ты должен сам сказать прямо сейчас, почему ты решился на такое страшное преступление, – жёстко продолжил Ратмир. В какой-то момент ему показалось, что он услышал тихий скрип в коридоре, но, повернув голову, никого там не увидел и вновь перевёл взгляд на тиуна Устина.
 – Что ты такого сделал, батюшка?! – воскликнула Лукерья, растерянно глядя на отца.
 – Ты не понимаешь…Ты же ничего не понимаешь, Ратмир… – глаза старика Устина заблестели. – Давай я заплачу тебе много денег, и ты сейчас уедешь отсюда навсегда без всяких… без вот этих разговоров…  Ну, пожалей ты нас! Кому теперь нужны эти разговоры!
 – Мне нужны! – резко оборвал его Ратмир и, отстранив от себя ничего не понимающую Лукерью, прошёл к столу и сел на лавку. – Ты позавчера чуть не убил меня, отправив на дно реки кормить раков! (Лукерья громко ахнула, прижав ладонь ко рту). Да-да, Луша, это твои батюшка с матушкой поджидали меня в боярском тереме. И когда я уже не ждал подвоха, ударили меня по голове, связали руки-ноги и выкинули в реку.
 – Н-нет, это неправда! – тихо прошептала Лукерья, переводя умоляющий взгляд с отца на мать и наоборот. – Пожалуйста, матушка, скажи, что это неправда! Батюшка, ну не мог ты такого сотворить!
 – Ещё как мог! – вздохнул Ратмир.
 – Что ты такого говоришь, Ратмир?! – возмущённо повернулась к нему молодая женщина. – Напраслину зачем возводишь?! Чем тебе мои родители не угодили?!
 – Да тем, Лукерья, что они ведь не только моей смерти хотели, но и убийству Богданушки сильно поспособствовали.
В горнице наступила звенящая тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Анфисы Степановны.
 – Я ведь прав, Устин? – откинувшись на край стола спиной, нарушил тишину Ратмир. Он продолжал пристально смотреть на сидящего с опущенной головой под лампадкой в красном углу старика.
 – Он же лжёт? Скажи ему, что он лжёт, батюшка, – умоляюще сложила ладони Лукерья, не сводя глаз со своего отца.
Ратмир молча, смотрел на старика.
 – Ты даже не представляешь себе, Ратмир, что это такое, когда твою дочь все называют гулящей, – не поднимая головы, неожиданно глухо произнёс старик Устин. Он медленно поднял голову и посмотрел Ратмиру прямо в глаза:
– У тебя ведь ещё нет пока дочери, Ратмир? У тебя ведь пока вообще нет детей… – мрачно констатировал старик Устин.
 – Допустим, – не спуская с него холодного взгляда, ответил тот.
Лукерья пошла красными пятнами, всхлипнула и, обхватив лицо руками, села на другую лавку. Её побледневшая мать присела рядом и обняла дочь за плечи.
 – Такова участь холопов, Ратмир, – терпеть и выносить все обиды и проделки своих хозяев, – в глазах тиуна Устина блеснула ненависть. – Сын Светозара Алексеевича обесчестил мою дочь, когда ей не было и двенадцати. И с тех пор он стал постоянно пользовать её в любое время дня и ночи. Ладно бы он сам только это с ней вытворял, так он же ещё и стал предлагать её своим приятелям, с которыми бывал здесь наездами. Особенно после того как поступил на службу к Великому государю, – тиун Устин внезапно на удивление легко поднялся на ноги и безо всякой хромоты подошёл к жбану с водой. Зачерпнул оттуда деревянным ковшом. Потом шумно, крупными глотками, выпил всё до дна, и, вытерев губы тыльной стороной ладони, подошёл к окну. – А потом она приглянулась товарищам самого боярина, – он повернулся лицом к Ратмиру. – Ты сам видишь, Ратмир, какая у меня красивая дочь. Ты же тоже её выбрал здесь среди всех остальных баб, что живут на подворье. Ночи с ней проводил. И тоже жениться не пожелал. Как же – ты вольный, а она – холопка! Как ты думаешь, Ратмир, возьмёт ли её теперь в жёны какой добрый человек?..  Правильно – нет. А как ты думаешь, Ратмир, каково мне было слушать упрёки каждый раз от этих же самых товарищей моего боярина, что дочь моя слаба на передок и что она всё время мужикам в штаны заглядывает? А кто её сделал такой?
 – Что ты такое говоришь, батюшка?! – сдавленным голосом произнесла пунцовая от стыда Лукерья, глядя с ужасом на тиуна Устина.
 – А что есть – то и говорю, Лукерьюшка, – пожал плечами Устин.
 – Так ты всё это время притворялся?! – Ратмир удивлённо смотрел на него. – Ты терпел и притворялся все эти годы. Ровно до того момента, пока не появился этот рыжий опричник – иноземец и не предложил тебе золотых монет за помощь в его жутком плане мести? Ты положил их в приданное дочери?
 – О чём он, батюшка?! – воскликнула Лукерья. – Какой иноземный опричник? Какие золотые монеты? Матушка, может, ты мне чего скажешь? – повернулась она к Анфисе Степановне, сидевшей прямо, как столб, с потемневшим лицом.
 – Опричник, который снасильничал и убил Богданушку. Так он сильно хотел отомстить вашему боярину, что убил её. А твои отец с матерью, годами мечтавшие отомстить за тебя, Лукерья, помогли ему в этом, – вздохнул Ратмир.
 – Как?! – не помня себя, воскликнула молодая женщина.
 – Твоя матушка, Лукерья, дождалась, пока уснула старая нянька Марфа Васильевна, и какими-то сказками убедила той ночью Богданушку, что ей нужно тайно пробраться за забор. А там уже поджидал тот самый опричник-иноземец и, зажав её рот, чтобы не звала на помощь, ускакал с нею в поле…  Как тебе сейчас спится, Анфиса Степановна? – обратился Ратмир к поникшей жене тиуна Устина. – Не приходит ли к тебе Богданушка по ночам?
 – Н-н-нет!!! – отчаянно воскликнула Лукерья. Она кинулась к отцу и упала перед ним на колени, целуя его руки: – Батюшка, миленький, скажи, что это всё навет! Скажи, что лжёт Ратмир! Что всё это он выдумал! Не могли вы взять такой грех на душу! Даже из-за меня!
В горнице наступила тишина. Ратмир сидел на лавке и смотрел на тиуна Устина. Лукерья отпустила руки отца, медленно встала с пола и с поникшей головой остановилась посередине горницы:
 – Что же теперь будет? – спросила она, обращаясь в никуда. Затем повернула голову и посмотрела остановившимся взглядом на Ратмира: – Как же дальше быть, Ратмирушка? Ты же знаешь ответ на всё…
 – Мне другое интересно – какую же ты сказку рассказала Богданушке, Анфиса Степановна, что девчушка тебе так поверила и пошла ночью за забор? – не дав ответа Лукерье, спросил в свою очередь Ратмир, обратившись к жене тиуна Устина.
 – Какая тебе разница, Ратмир? Рассказала и рассказала… Никто теперь об этом никогда ничего не узнает, – негромко произнёс тиун Устин, легко поднявшись с лавки. Он повернулся к лампадке и поправил там фитилёк.
Лукерья настороженно подняла голову – она очень хорошо знала эту отцовскую интонацию в голосе. Крайне редко она звучала, но всегда грозила какими-то страшными последствиями.
Неожиданно тиун Устин с невероятной прытью развернулся и кинулся к Ратмиру с блеснувшим в руке кинжалом.
 – Н-нет! – отчаянно крикнула Лукерья и, раскинув руки, метнулась, и крепко обняла Ратмира, прижавшись к нему всем телом и не давая возможности среагировать на выпад тиуна Устина. С характерным лёгким треском кинжал вошёл в обтянутую зелёным сатином спину молодой женщины между лопатками. Лукерья жалобно вскрикнула, напряглась всем телом и тут же, ослабив руки, обмякла у ног Ратмира. Зелёный сатин вокруг лезвия ножа стал быстро буреть…
 – Лукерьюшка… – только и прошептал Ратмир и поднял на тиуна Устина ошеломлённый взгляд:  – Что же ты натворил, Устин?!
Неожиданно тихое повизгивание раздалось со стороны лавки, где сидела жена тиуна Устина. Она смотрела безумными глазами на сползшее на пол тело своей дочери и потянулась к ней руками, издавая странные звуки.
 – Ах, ты, сучёнок! – выдохнул тиун Устин, вперив в Ратмира побелевшие от ярости глаза и, выдернув из спины дочери кинжал, тут же взмахнул им над Ратмиром. Тот откинулся назад и, ловко ухватив за запястье руку с кинжалом, резко завернул её в сторону.
 – А-а-а, – зарычал от боли тиун Устин, опускаясь на колени, и кинжал со звоном выпал из его руки. Ратмир откинул ногой кинжал в угол горницы, отпустил руку тиуна и вскочил на ноги.
 – А ну прекратить! – неожиданно в проёме двери в горницу появился боярин Скобелев. Лицо его было чёрным от гнева, и голос не предвещал ничего хорошего. Он тяжело дыша  с ярой ненавистью смотрел на тиуна Устина. Тот, увидев боярина, открыл, было, рот, но махнул рукой и покорно опустился перед ним на колени. Жена же его, Анфиса Степановна, не видела ничего кроме распростёртого на полу тела своей дочери. Продолжая подвывать и повизгивать, она подползла к ней и, приподняв голову, положила к себе на колени…
 – Я ведь пошёл за тобой, Ратмир, чтобы спросить, покуда ты не уехал со двора, как же всё-таки моя дочь ночью оказалась за забором, – с трудом раздвигая сведённые судорогой челюсти, произнёс боярин Скобелев, не спуская пронзительного взгляда со своего тиуна. – Оставил убийцу дочери под охраной своих ратников и пошёл. Но когда увидел, что ты идёшь в дом моего тиуна, решил подслушать, о чём же ты будешь с ним разговаривать. И услышал всё…  А теперь, Ратмир, уходи. Оплату за свою работу ты уже получил. Остальное тебя не касается.

Скоморох окинул взглядом горницу и находившихся в ней людей. Его взгляд задержался на бездыханном теле молодой женщины. Ратмир понял, что она мертва. Он тяжело вздохнул и, молча, направился в сторону выхода…


                ЭПИЛОГ


В лунной ночи всадник в плаще с капюшоном на голове проскакал по узкой московской улочке и остановил лошадь рядом с массивной деревянной дверью большого забора за которым белел двухэтажный каменный особняк. Он быстро спешился и постучал деревянным молотком по двери. Через несколько минут она приоткрылась, и в сиянии свечи показалась стройная мужская фигура в камзоле и воскликнула по-итальянски:  – О-о, брат! Наконец-то! Мы тебя уже потеряли и собирались завтра-послезавтра начать твои поиски.
 – Всё нормально, Антонио. Так получилось, что срочные дела задержали меня. Я очень рад тебя видеть, – также на итальянском языке ответил подъехавший всадник и они, освещая себе путь сиянием свечи, прошли по вымощенной камнями дорожке и вошли в тёмный коридор особняка.
 – И я очень рад тебя видеть, брат.  Проходи скорее. И осторожнее – здесь ступеньки, – мужчина со свечой в руке осторожно поддержал прибывшего за плечо.
 – Я помню,  – усмехнулся тот.
 – Тебе уже успели передать, что помощник Учителя прибывает на аудиенцию к русскому царю в ближайшие дни?
 – Нет, не передали. Но на днях я узнал о его прибытии от бояр. Сразу поспешил к тебе сегодня, как только смог освободиться, – мужчина в плаще с капюшоном привычно взялся за медную ручку высоких дверей и, распахнув их, тут же прикрыл глаза рукой от яркого света множества свечей, горевших в богато убранной комнате. – Как всегда светло и красиво у тебя здесь, Антонио.
 – Ты же сам выбрал себе другой путь, брат, – улыбнулся хозяин комнаты, задувая свечу в руке.
 – Ничего, я успею наверстать…  После того как исполню свою миссию и выполню просьбу Учителя, – опять усмехнулся его собеседник, и, скинув с головы капюшон, рукой откинул назад чёрные пряди волнистых волос.

                ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ




               
                ДОЛГИЙ ПУТЬ СКОМОРОХА

                Книга 2

                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  –  РЕЗНЯ В ДЕВИЧЬЕМ МОНАСТЫРЕ

                Глава 1

Огромная Торговая площадь перед Собором Покрова Пресвятой Богородицы была заполнена городским людом, запружена лошадиными повозками разных размеров, заставлена широкими деревянными прилавками. На прилавках тех высились самые разнообразные товары: от деревянных ложек, туесков, глиняных горшков и рулонов белёного холста и сатина в цветочек до деревянных коробов с орехами, берестяных бочонков с душистым мёдом и кусками янтарных сот, предлагаемых горластыми торговцами. Мимо торговых рядов протискивались добропорядочные граждане города. То поодиночке, то парами, то целыми шумными семействами. Бояре в дорогих одеждах, посматривая свысока на московских и заезжих купцов, придирчиво разглядывали объёмистые, отливающие на солнце полотна бархата, парчи. Тискали толстыми, украшенными тяжёлыми золотыми и серебряными перстнями пальцами красивые сафьяновые сапожки и туфельки, подбирая обновки для своих жён и дочерей. Долго разглядывали, поцокивая языками, булатные сабли и кинжалы, обрамлённые витиеватой арабской вязью и украшенные восточным самоцветами.
Здесь же, вдоль рядов, с озабоченными лицами, сжимая в потных ладонях медные монетки, пробирались служащие разных приказов, мастеровые, кухарки, ремесленники… Мужчины и женщины разных возрастов и сословий и их шумные, орущие и плачущие дети – все пришли на рынок на площади с одной целью – что-нибудь купить. Кому что-то для пропитания, а кому – для рукоделия или для умственных занятий, или по хозяйству.
Красные кирпичные стены Кремля были обнесены глубоким рвом и с них начинались загоны для лошадей и другого домашнего скота, привезённого на рынок для продажи. Стойкий запах навоза соседствовал с ароматами только что выпеченных в переносных печах пирогов с грибами, брюквой, щавелем и потрохами. Неподалёку от торговых рядов ремесленников стояли палатки с дорогостоящими специями и восточными благовониями. На их фоне скромно смотрелись небольшие палаточки торговцев украшениями из золота, серебра и меди. Здесь зажиточные горожане чинно рассматривали в руках продавцов кольца, серьги, монисто и прочие украшения с переливающимися в лучах солнца самоцветами.
Только вездесущие мальчишки и девчонки носились между рядами с громким смехом и просто радовались жизни.
 – Эй, народ, подходи! На представление посмотри! Мы вам фокусы покажем, да всю правду и расскажем. Песни грустные найдём, и станцуем, и споём! Вы такого не видали! Скоморохи к вам примчали! – неожиданно зазвучал в одном из уголков площади, перекрывая стоящий шум и гам звонкий мальчишеский голос. Услышав это, народ оживился и многие поспешили в сторону стоявшего неподалёку от красной кремлёвской стены разноцветного, яркого шатра, откуда доносился весёлый мальчишеский голос.  Кто же не любит скоморошьи потешки?

 На мужской половине шатра крепкий телом старик Никифор, стоя у распахнутого баула, натягивал на себя разноцветный костюм итальянского скомороха:
 – А почему мы сегодня выступаем с итальянскими потешками, Ратмир? На площади мало людей, кто понимает по-итальянски.
 – Так надо, Никифор. Да и итальянские потешки мы будем говорить не по-итальянски, а по-русски. А вот петь и танцевать придётся на итальянский манер, – усмехнулся Ратмир, застёгивая последние пуговицы на красно-синем атласном костюме итальянского менестреля. Он достал из другого баула картонную маску Арлекина с грустным выражением лица. Откинув назад ладонью со лба волнистые тёмные волосы, приложил её к своему лицу и закрепил на затылке шёлковыми шнурами. – Что там с нашими дамами, Василий? Готовы к выступлению?
 – Готовы-то готовы. Да только у Дуньки моей всё глаза на мокром месте, – вздохнул почти двухметровый с огненной шевелюрой здоровяк Василий. На нём был такой же костюм итальянского скомороха, только на несколько порядков больше, чем у Ратмира и Никифора.
 – Пора бы ей уже угомониться, – покачал головой старик Никифор. – Все мы смертны. Да и не роднёй же ей Лукерья приходилась!.. Что уж так убиваться-то?
Ратмир помрачнел лицом, но ничего не сказал. Он достал из баула лютню, бережно провёл рукой по туго натянутым струнам:
 – Иди Василий, объявляйте с Теодоркой начало.
Тот кивнул и вышел из небольшого шатра наружу. Прямо перед шатром находилась небольшая площадка, огороженная кольями с разноцветными лентами, за которыми стояли зрители. Первые ряды занимали радостно улыбавшиеся мальчишки в отцовских картузах и девчонки в платочках. За ними теснились нарядно одетые бабы и девки. Далее, сдерживая напор подходивших зрителей, стояли плечистые мужики, мастеровые, боярские холопы и сами бояре. Всем были интересны выступления скоморохов или потешников, как они называли их между собой.
 – А-а, расступись, народ честной! Да встречай сегодня как бы итальянских скоморохов! Мы покажем вам, как живут людишки в Италии, какие песни поют, да танцы танцуют, да какие стишата читают! – встав на одно колено, взмахнул рукой здоровяк Василий и подставил стоявшему тут же в ярком разноцветном костюме тринадцатилетнему Теодорке свою большую ладонь. Теодорка живо упёрся одной рукой о протянутую ладонь Василия, второй – на его предплечье, и уверенно вытянулся в стойке вниз головой. Народ ахнул и радостно засмеялся, наблюдая, как Василий осторожно встал на ноги и прошёлся со стоявшим вниз головой Теодоркой по кругу.
Тут на круг из другого входа в шатёр появился ещё один акробат в итальянской маске, и только по густым каштановым волосам можно было узнать в нём мать Теодорки Елену. Она приветственно махнула рукой зрителям и, подскочив к Василию с другого бока, быстро и ловко забралась к нему на плечо.
 – Во даёт! Смотри, что делает! – радостно закричали зрители, наблюдая, как второй акробат тоже встал вниз головой, опираясь руками на плечо и голову силача Василия. Последний, важно выпятив грудь колесом, пошёл по второму кругу под радостные крики зрителей, держа на своих широких плечах двух акробатов.

Ратмир положил лютню на баул с вещами и прошёл на женскую половину маленького шатра. Карлица Авдотья в костюме итальянского скомороха смотрелась забавно. Но лицо её выражало такую боль и грусть, что ей не нужна была никакая маска. Завидев Ратмира, она поспешно стала утирать слёзы и размазала по лицу яркий грим.
 – Подожди, Дуняша, – Ратмир опустился перед ней на колени. – Давай я тебе краску-то подправлю. Всю слезами залила.
– Так  мне её жаль, Ратмир. Так жаль! – Авдотья приложила к лицу тряпицу и высморкалась.
 – Дуняша, ну уже ничего не поделать. Смирись с этим. Мне тоже очень жалко Лукерью, – Ратмир другой тряпицей заботливо подтёр грим на лице карлицы. – Она же мне жизнь спасла в тот день.
 – Вот видишь! А ты всё сомневался, что она тебя любит, – с укоризной всхлипнула Авдотья.
 – Да, Дуняша, и теперь очень сожалею об этом, – кивнул Ратмир и вздохнул: – Ну, ладно, я смотрю, что ты совсем не можешь сегодня представлять. Вот и посиди уж тогда в шатре, отдохни. А Андрейку пока отправлю к зрителям деньги собирать.
 – Как это – отдохни?! – воскликнула Авдотья. – Вы, значит, там работать будете, а я должна здесь слезами обливаться. Мне, может, легче, когда я работаю с вами. Я тогда и про Лукерью не вспоминаю.
 – Тогда, конечно, иди – работай, – сочувственно посмотрел на неё  Ратмир и пошёл на мужскую половину шатра. Там он глянул на сидевшего на корточках у входа в шатёр худенького подростка Андрейку. Последний в щёлочку наблюдал за выступлением скоморохов и радостно улыбался.
 – Андрейка, держи, – Ратмир протянул мальчишке итальянскую широкополую черную шляпу: – Как в прошлый раз ходи по кругу и протягивай зрителям эту шляпу. Люди будут туда денежки кидать, да только держи её покрепче. А то какие-нибудь грабастики отнимут, и прощай наши денежки.
Мальчишка, смущённо улыбаясь, взял шляпу и нерешительно вышел из шатра. Он посмотрел на выступавших скоморохов и медленно пошёл по кругу, протягивая шляпу. Через несколько мгновений в ней зазвенели первые медяки.
 – Ну, что, Никифор, наш выход, – Ратмир протянул старику Никифору заранее заготовленные факелы.
 – Слава Богу, хоть дожди начались, – улыбнулся тот. – А то такая засуха стояла, что нас за эти факелы могли бы заживо распять прямо на площади.
 – Так я тебе и не дал бы их зажигать, если бы засуха не закончилась, – усмехнулся в свою очередь Ратмир. – Крутили бы просто так, без огня…
 
 – А вот сейчас мы вам, добрые люди, представим огненные упражнения! – воскликнул Василий, завидев выходящих из шатра старика Никифора и Ратмира с факелами в руках. Зрители заволновались, стараясь устоять под напором напиравших сзади желающих увидеть огненное представление. Теодорка и Елена, спрыгнув с Василия, картинно помахали  руками и, раскланявшись, удалились в шатёр.
 Вот Ратмир чиркнул огнивом и по очереди поджёг все факелы. Они загорелись ярким, цветным огнём. Зрители ещё больше оживились, и стали  обсуждать происходящее, указывая пальцами на скоморохов.
 Ратмир передал четыре пылающих факела старику Никифору и, держа ещё четыре в левой руке, отошёл от него на приличное расстояние. По сигналу силача Василия оба начали жонглировать горящими факелами. В кругу зрителей наступила тишина. Сначала Ратмир и Никифор жонглировали сами по себе. Дальше по сигналу Василия они стали жонглировать между собой, чем вызвали бурное оживление в толпе. Но вот здоровяк Василий опустился на корточки. Ратмир, продолжая жонглировать с Никифором, легко ступил одной ногой на колено, затем второй на плечо силача и, быстро подтянувшись, уверенно встал обеими ногами к нему на плечи. Силач медленно поднялся во весь свой рост, и тут же зрители разразились воплями восторга и удивления, наблюдая за жонглирующими скоморохами. Василий, стоя в центре круга с Ратмиром на плечах, стал осторожно крутиться вокруг собственной оси. При этом Никифор мелкими шажками двигался вслед за ним, продолжая жонглировать горящими факелами с Ратмиром. В этот момент Ратмир краем глаза вдруг заметил тёмную группу всадников на черных как смоль скакунах, явно направлявшихся в их сторону.
 – Баста! – громко скомандовал он и, убедившись, что Никифор приостановил жонглирование, остановился сам и мягко спрыгнул с плеч Василия. Тихо произнёс:
– Василий, быстро мне лютню, а ты, Никифор, аккуратно туши факелы. Позже продолжим. Я сегодня говорю голосом Арлекино.
Привыкшие понимать его с полуслова скоморохи, молча, кивнули и кинулись выполнять указания Ратмира.
 – А теперь наш грустный итальянский кабальеро исполнит для бабского сословия душещипательную песенку про любовный жар. Петь он будет по-итальянски! – воскликнул Василий, стараясь перекричать недовольные возгласы зрителей, разочарованных быстрым окончанием огненного представления и добавил: – А упражнения с горящими факелами покажем ещё, только чуть позже.
 – Да хоть по-немецки! Один чёрт, что всё одно ничего не поймём. Лучше бы с огнём продолжили показывать картинки, – начали возмущаться мальчишки и мужики. Женская же половина с любопытством уставилась на стройного скомороха в итальянской маске и с лютней в руках.

В этот момент позади толпы послышались шум, ругань, щелчки от плетей. Народ кинулся было врассыпную, но, пропуская всадников, тут же вновь смыкал за ними тесные ряды. Опричники во главе с рыжебородым Малютой Скуратовым подъехали к самому кругу, огороженному цветными лентами.
Ратмир нежно коснулся длинными, сильными пальцами туго натянутых струн, и послышались чарующие звуки лютни. Скоморох запел. Печальная баллада на чудесном итальянском языке зазвучала над толпой. Народ опять стал подтягиваться поближе к выступавшим. В первых рядах зрителей наступила тишина. Далее стали умолкать последующие ряды. Малюта Скуратов, остановивший коня в первых рядах, внимательно прислушиваясь к пению скомороха в итальянской маске, нетерпеливо помахивал хлыстом. Неожиданно он взмахом руки прервал его пение:
 –  На итальянском же языке ты поёшь, потешник?
 – На итальянском, сударь, – деревянно-мальчишеским голосом подтвердил тот и поклонился опричнику.
 – А потешки на итальянский манер представлять можете? – оживился Малюта Скуратов.
 –  С нашим большим удовольствием, – опять поклонился скоморох.
 –  И людишки твои могут изъясняться по-итальянски?
 – Могут, сударь, могут, не извольте беспокоиться, – в третий раз деревянным голосом ответил скоморох и вновь поклонился.
Малюта Скуратов довольно оскалился:
 – Кто у вас тут за старшего? Живо ко мне! Разговор есть, – скомандовал он.
 – Сию минуту, сударь. Я вам сейчас пришлю старшего, – опять поклонившись ему, ответил скоморох и исчез за занавеской шатра. Там Ратмир кивнул ожидавшим его скоморохам и подошёл к старику Никифору:
 – Никифор, сегодня ты за старшего. Так надо, – тихо произнёс он, не снимая маски. – Иди, разговаривай с ним. Это – Малюта Скуратов. Но ты его зови Григорием Лукьяновичем, так ему больше нравится…
 – Почему не ты сам? – растерялся тот.
 – Он меня знает как другого человека. Никак нельзя ему открыться. И так он уже ранее меня за шпиона принимал.
 – Что нужно-то от него? – заволновался Никифор.
 – Думаю, что будет звать представлять потешки на царском пиру.
 – На царском пиру?! – тихо ахнули скоморохи.
 – Ты должен дать ему согласие и узнать, когда туда нужно явиться. И запомни всё, что он тебе скажет, – Ратмир взял старика Никифора за плечи и вытолкал его из шатра.
 – Что-то ты долго собирался, старый чёрт! – раздражённо прикрикнул на старика Никифора Малюта Скуратов. – Поди сюда и слушай меня внимательно. Вы тут итальянские картинки и песни представляете. Язык знаете.
 – Да мы, барин Григорий Лукьянович, на разных языках представлять можем, – поклонился ему в пояс старик Никифор. – Хочешь – на итальянском, хочешь – на аглицком или немецком…
 – Откуда меня знаешь? – прищурился тот.
 – Так добрая молва – она быстро в народе разносится, – опять поклонился старик Никифор.
 – Добрая?! Обо мне?!  – настороженно посмотрел на него царский опричник. – Ты, старый пень, ври да не завирайся. Мне мои людишки докладывают, какая молва обо мне в народе идёт. Да только меня это не сильно печалит.
 – Прости, Григорий Лукьянович, хотел как лучше, – старик Никифор, подобострастно сложив руки лодочкой на груди, приблизился к черному скакуну, на котором величественно сидел Малюта.
 – Жизнью, видать, хорошо битый. Потому и ведёшь себя разумно, – ухмыльнулся тот. – Слушай меня внимательно, старик. Через день к царю прибывает посланник папы римского на поклон. Так наш кормилец-государь желает потешить его при своём дворе разными итальянскими штучками. Певцы, художники там и прочая итальянская нечисть. И приказал найти скоморохов, представляющих на итальянский манер. А вас мне сегодня, видать, сам Бог послал. Потому готовьтесь быть через два дня при дворце. Всем быть и представлять так, чтобы наш Великий государь и посланник папы римского были довольны. Понял?! Иначе узнаете у меня почём фунт лиха! – Малюта Скуратов погрозил старику Никифору большим кулаком.
 – Не изволь беспокоиться, батюшка Григорий Лукьянович! – поклонился ему старик Никифор. – Всё будет в наилучшем виде.
 – Завтра к вечеру быть у первого поста на Александрову слободу со всем вашим скарбом. Мои людишки уже будут предупреждены и проводят вас куда надо. Эх! – воскликнул Малюта Скуратов и, резко повернув коня, вместе со своими конниками направил его в завизжавшую и кинувшуюся врассыпную от ударов плетей толпу.
Спустя несколько часов после окончания выступления на городской площади скоморохи сидели за большим деревянным столом и ужинали, возбуждённо обсуждая предстоящие представления в царском дворце.
 – Вот ведь не зря ты, Ратмир, учил нас разным фразам иноземным! Вот в который раз уже как пригодилось! – звонким детским голоском радостно воскликнула карлица Авдотья.
 – А ты не хотела никак учить их, – рассмеялась Елена, ласково теребя сына Теодорку за вихры. – Зато вон мой сынок лучше всех нас на трёх иноземных  языках говорить может.
 – Так он же дитё! – развела руками Авдотья. – А у них, у дитёв,  память-то ещё ого-го какая! Да и Ратмир с ним всегда больше занимался.
 – Не переживайте, бабоньки! Всё представим в наилучшем виде! – весело произнёс силач Василий, беря с тарелки большой кусок пирога с тыквой. – А ты, Елена, готовься с Ратмиром ту песню петь на итальянском, от которой даже мне плакать хочется.
 – А это уж как Ратмир скажет, – пожала плечами черноглазая Елена. – Думаю, что фроттолу представим обязательно. Так ведь, Ратмир?
Ратмир, вполуха слушавший разговор своих товарищей, согласно кивнул и отпил из глиняной кружки горячего сбитня. Затем встал из-за стола и посмотрел на старика Никифора:
 – Пойдём, Никифор, разговор у меня к тебе.
Тот сразу поднялся с лавки и пошёл за Ратмиром. Остальные скоморохи, обрадовавшись, что Ратмир позвал не их, продолжили наслаждаться ужином в освещённой факелами корчме. 
 – Я тебе уже сказал, Никифор, что Григорий Лукьянович знает меня в лицо и знает мой голос, – обратился Ратмир к старику Никифору, закрыв за ними входную дверь в их комнату.
 – Я понял, Ратмир, и почему-то это мне не в новинку, – улыбнулся тот, присаживаясь на свою лавку. – Говори, что нужно делать.
 – Ничего особенного – просто выступать, как мы и раньше выступали, когда проезжали по Италии, – Ратмир лёг на свою лавку и положил руку под голову. – Хотел попросить тебя повнимательнее посмотреть, что будет происходить вокруг нас и вокруг царя и потом рассказать мне. Я буду мало говорить и в основном голосом Арлекино.
 – Так я же не знаю почти никого, кто будет при царском дворе,  – возразил Никифор.
 – Там, скорее всего, будут некоторые из уже знакомых нам бояр, тот же Малюта Скуратов… Просто понаблюдай за ними, как сможешь, – пробормотал Ратмир и неожиданно чихнул.
 – Не буду даже спрашивать для чего тебе это нужно, – задумчиво произнёс старик Никифор. – Если ты что-то просишь – значит нужно для дела. Только скажи мне честно, Ратмир: мы ведь сегодня выступали на площади в итальянских видах не просто так? Ты же знал, что Малюта Скуратов проедет этой дорогой?
 – Знал. Давно приметил, – не сразу ответил Ратмир. – И сегодня мне было нужно, чтобы он увидел, как мы выступаем, – Ратмир прикрыл глаза и стал наматывать тёмный локон на указательный палец правой кисти. – Надоело, Никифор, мотаться только по городским площадям да боярским дворам. Хочется уже и при дворах начинать выступать, да получать побольше деньжат.
  – А, если бы он вдруг не стал бы сегодня проезжать этой дорогой? Как бы тогда мы попали бы на царский пир? – прищурил глаз старик Никифор.
 – Пришлось бы обращаться к товарищам-боярам, – вздохнул Ратмир. – Мы должны быть на этом пиру, Никифор. Любыми путями…
 – Верю тебе, Ратмир. С то поры как ты с нами – подлости от тебя ни разу не видел. Одна только польза для нас была, – улыбнулся его собеседник.
 – Стараюсь, Никифор, – усмехнулся Ратмир и двумя пальцами правой руки потёр переносицу. Странная гримаса пробежала по его лицу.
В комнате наступила тишина, которую опять прервал старик Никифор.
 – А в другие страны мы поедем выступать нынешним годом? Наши-то меня уже который раз спрашивают  об этом, – спросил он.
 – Обязательно! Вот как только начнутся холода, да земля морозом схватится, так и поедем в тёплые края. Думал я сначала на зиму от бескормицы на Север податься, на верфи государевы. Да, боюсь, что не каждый из нас выдержит те холода. А потому постараемся съездить в Италию да в Испанию. Документы вот только всем выправлю новые.
 – Андрейку с собой берём? – озабоченно спросил старик Никифор.
 – А как же! Он мне, Никифор, жизнь спас. По гроб жизни я ему обязан. Вот и хочу помочь Андрейке стать достойным человеком в этой жизни. Слава Пресвятой Деве Марии, что у него есть дар к рисованию. А в Италии мы покажем его рисунки известным художникам, глядишь – там и останется в учениках, если захочет. Будет усерден – тоже станет известен и богат. В Италии даровитым живописцам привольно живётся.
 – Повезло парню, что он тебя встретил, – улыбнулся Никифор.
 – Нет, Никифор. Это мне очень повезло, что он встретился на моём пути. Иначе не разговаривали б мы с тобой сейчас.
 – Что правда – то правда,  – согласился собеседник Ратмира.

                Глава 2

На постоялом дворе уже стояла глубокая ночь, когда откуда-то издалека послышался стук копыт. Несколько всадников проскакали в огороженный высокими кольями двор. Тут же истово залаяли сторожевые собаки, будя постояльцев и всю округу. На крыльце показался заспанный корчмарь с горящей свечкой в руке. Увидев незнакомых ратников, он встревожено спросил их:
 – Вы по делу али как? Корчма моя до утра закрыта. Только постояльцев принимаю без перерыва.
 – Вот и скажи, корчмарь, не на твоём ли дворе остановились потешники?
 – А вы кто такие, чтобы я вам про своих постояльцев рассказывал? – зевнул корчмарь.
 – А мы по велению боярина Федоскина. Потешник нам нужен, Ратмиром кличут, – придерживая разгоряченного коня, ответил один из ратников.

В комнате, где спали Ратмир и старик Никифор, было темно. Сквозь открытое окно проникал загадочный лунный свет, и было слышно всё, что происходила во дворе.
 – Слышишь, Ратмир? По твою душу, – прошептал старик Никифор.
 – Слышу, – ясно прозвучал озабоченный голос Ратмира. Фамилия «Федоскин» ему показалась смутно знакомой, но не более. Он в темноте рывком сел на лавке и прислушался: – Вроде фамилию эту уже где-то слышал. Но я не знаю никакого боярина Федоскина… И мне это всё очень не нравится.
 – Может быть, пока не поздно, предупредить наших? – напрягся старик Никифор.
 – Боюсь, что уже поздно, – чутко вслушиваясь в приближающиеся к их двери чьи-то осторожные шаги, пробормотал Ратмир. Он бесшумно поднялся со своей лавки и, взяв что-то с изголовья своей постели, крадучись подошёл к двери и замер.
Кто-то тихонько постучал в дверь. Ратмир чуть расслабился – лихой человек едва ли стал бы стучаться.
 – Ратмир…Ратмир, проснись. Тут к тебе с делом посыльный от  боярина Федоскина прискакал, – зашептал в щель между дверью и стеной заспанный корчмарь. – Очень, говорит, срочно тебе нужно до боярина ехать.
Ратмир резко распахнул дверь. Корчмарь, стоявший за дверью со свечкой в руках, даже отшатнулся от неожиданности.
 – Где этот посыльный, Митроха? – недовольно посмотрел на него Ратмир.
 – Здесь я, – из темноты коридора шагнул коренастый ратник с лицом в глубоких рубцах от оспы. – Собирайся скорее, потешник, да со мной поедешь. А там, глядишь, я ещё и соснуть успею, – нещадно зевая, поторопил он скомороха.
 – Никуда  не поеду пока не узнаю в чём тут дело, – твёрдо ответил Ратмир. – Не знаю я никакого боярина Федоскина. И нет у меня с ним никаких дел.
 – Экий ты борзый, потешник! – изумился  ратник. – Или спросонья тебе малость разум отшибло? Сам боярин тебя кличет, а ты тут ерепенишься. Давно плетей не получал?
 – Пошёл вон, и боярин твой мне не указ, – нахмурился Ратмир и попытался прикрыть дверь.
 – Э-э, нет, шалишь! – ратник резво всунул свою ногу в грязном, кожаном сапоге в дверной проём. – Ишь ты, смелый какой! Я кому сказал – живо собирайся, чернь! А то сам же и отхлещу тебя прямо здесь плетью.
 – Нет, так не годится, милок! – послышался из-за спины Ратмира  голос старика Никифора. Никифор уверенно отодвинул в сторону удивлённого Ратмира и доверительно склонился к возмущённому ратнику. – Некогда нашему Ратмиру и нам вместе с ним ко всяким там боярам по неизвестным надобностям добираться.
 – К-к-как это – ко всяким боярам?! – аж поперхнулся от негодования ратник.
 – А так, милок, что назавтра мы званы к самому царю-батюшке потешки показывать. Сам понимать должен, что для хорошего представления нам сегодня отдых нужен и добрая еда. А всякие незнакомые бояре нам сегодня и взаправду не указ, – почесал себе нос старик Никифор. – Так что бывай, милок. А нам дозволь дальше почивать да силы беречь для батюшки-царя.
Он неторопливо прикрыл дверь перед застывшим с открытым ртом ратником боярина Федоскина. Ратмир только покачал головой и со смешком произнёс: – Тебя, Никифор, по дипломатической части надо было определить. Умеешь ты убедительные речи говорить, да нужные слова находить.
 – А что? – пожал плечами тот, направляясь к своей лавке. – Разве же я неправду сказал?
 – Всё так, Никифор, – усмехнулся Ратмир, также заваливаясь на лавку. – Молодец!
В коридоре послышались чьё-то перешептывание, и потом звуки удалявшихся шагов.
Через несколько минут к ним в дверь кто-то поскрёбся, и раздался тихий, тоненький голосок карлицы Авдотьи: – Эй, мужики, у вас там всё  в порядке?
 – В порядке, в порядке, – успокоил её старик Никифор. – Иди спать, Дуняша. Завтра всё расскажем.
 – Ну, хорошо. А то мой Василий собрался идти вас выручать, – прошептала карлица в щёлочку двери и отправилась в свою комнату.

                Глава 3

 – Ну, что же? Не вернулся ещё Прохор-то? – встревоженный старческий дребезжащий женский голос послышался из угла богато обставленной большой кельи. Там, в полумраке горящих свечей, на обтянутой атласом широкой перине  сидела, опершись спиной на несколько пуховых подушек седая, простоволосая грузная женщина семидесяти пяти лет. Её широкое, с нездоровой бледностью лицо блестело от мелких капелек пота. Опухшими глазами, полными отчаянья и ужаса, она смотрела на свою помощницу – келейницу Ефросинью и, тяжело дыша, то и дело проводила рукавом исподней рубахи по взмокшему лбу.
 – Да нет, схимница Серафима, не видать пока, – утирая слёзы, отвечала ей та, также не сводя с хозяйки полных горя глаз. И вдруг резко кинулась к маленькому оконцу, заделанному слюдой. – Ай, вот-вот, слышу отпирают ворота…Ага… Вот они уже скачут сюда, матушка!
Через несколько минут в келье показался тот самый ратник, что приезжал какое-то время назад к Ратмиру, и упал на колени: – Не гневайся, схимница Серафима! Не привёз я тебе того скомороха, что мой боярин тебе описал.
 – Ах ты, Боже мой! Что же так, Прохорушка?! – сдавленным голосом воскликнула тяжело дышавшая женщина, в отчаянии простирая к нему трясущиеся руки. – Как же быть–то теперь?! Иль не нашёл ты его, Прохорушка?!
 – Да нашёл, матушка, нашёл. Только ведь он отказал мне.
Келейница Ефросинья охнула и, обхватив лицо руками, тихонько завыла.
 – Цыц, Фроська! – прикрикнула на неё матушка и вновь обратилась к ратнику: – Как же простой смерд посмел отказать боярскому посланнику? – искренно удивилась она. – Ты бы его вожжами отхлестал, да, связав по рукам-ногам, сюда бы и доставил!
 – Думал я про то, мать Серафима. Только их старший сказал мне, что  званы они на завтра на царский двор свои потешки представлять, и потому сегодня будут отдыхать, да готовиться к тому представлению, – развёл руками ратник. – Какие уж тут вожжи?
 – Прямо к самому царю званы?! – поразилась женщина. – Знаю, что царь Иоанн привечает скоморохов и сам с ними подчас вытанцовывает-куролесит – нечистого тешит. Что же за оказия такая – что этот жалкий скоморошишка так вдруг всем понадобился ?! Как же быть-то мне теперь?
 – А, может, я тебе сгожусь для помощи? – осторожно спросил ратник Прохор.
 – Ты?! – изумлённо округлились опухшие глаза женщины. – Ты же ратник!
 – Ну, скоморох, чином много ниже, чем ратник боярина, – уязвлено пожал плечами Прохор. – Ты же ищешь его помощи. Так какая беда-то приключилась у тебя, схимница Серафима?
 – И думать не смей! – неожиданно прикрикнула на него  фальцетом женщина и крикнула своей келейнице: – Фроська, подавай одежду, да вели повозку запрягать.
 – Куда же ты, матушка, в такое время собралась?! Едва дышишь вон, – всплеснула руками зарёванная келейница Ефросинья.
 – Не твоё собачье дело! Прости меня, господи! – воскликнула тяжело дышавшая женщина, сползая с перин на деревянный, добела скоблённый ножом пол. – А  ты, Прохор, поедешь со мной стражником моим.
 – Как скажешь, схимница Серафима, – согласно поклонился тот. – Так я пойду на двор. Там тебя буду ожидать у повозки. А куда поедем-то схимница Серафима?
 – Так к нему же и поедем. К скомороху этому. Ты же сам сказал, что знаешь, где он живёт…
 – Знаю, схимница Серафима. Только как же ты сама к нему поедешь?  –  пришла очередь дивиться ратнику Прохору.
 – А что же мне делать прикажешь?! Вот сейчас сама поеду и в ноги к нему кинусь. Просить, умолять буду, чтобы он помог мне в этом страшном деле, – тяжело дыша, женщина присела на лавку и протянула одну опухшую ногу своей помощнице: – Давай быстрее, Фроська. Обувку мою доставай из-под лавки. А ты, Прохор, иди к повозке, да жди меня там со своими товарищами.
Ратник Прохор недоумённо хмыкнул и шагнул за дверь кельи.
 – Ишь, любопытный какой, – недобро проговорила женщина и сама себе пояснила вполголоса: – Ежели этот скоморох и впрямь такой умелец по сыску, то я не только умолять его буду. Я в ногах у него валяться стану, чтобы только помог он мне в беде моей. Только бы чтобы никто о том не узнал… Господи, да как же ты позволил такому совершиться?! – неожиданно для себя воскликнула женщина и, поймав, удивлённый взгляд келейницы, запричитала: – Да что же ты смотришь на меня с укоризной, дура окаянная?! Чего только в сердцах не скажешь! А тут горе такое – любой разума лишится, увидев этакое! И себя мне жалко, и тебя, и их в первую очередь.
 – Да, матушка, прости меня, если что не так подумала. Я ведь тоже до сих пор в горести от увиденного. Всё же родная кровь! – запричитала в свою очередь келейница, трясущимися руками пытаясь натянуть на распухшие ступни своей хозяйки вязаные шерстяные чулки.
Через короткое время повозка с женщиной и её помощницей пронеслась по залитой лунным светом степи от мощного деревянного забора, уставленного пиками, в сторону Москвы. Рядом с ней проскакали вооружённые ратники боярина Федоскина…

Ратмир опять проснулся от того, что на деревянный настил постоялого двора со скрипом стала заезжать какая-то повозка, и послышался глухой стук копыт верховых лошадей. Раздались мужские и женские голоса, опять появился отсвет от зажженной корчмарём свечи.
Ратмиру показалось, что он вновь услышал своё имя и, прикрыв глаза, прислушался. Но подъехавшие уже зашли в корчму и провожаемые корчмарём, стали подниматься по лестнице на второй этаж.
Ратмир присел на лавке и каким-то чутьём понял, что люди направлялись в сторону их комнаты.
 – Что, Ратмир? – встревожено прошептал старик Никифор. Тот не успел ничего ответить. В этот момент они услышали за дверью чьё-то тяжёлое дыхание. Раздался негромкий стук. Ратмир бесшумно подошёл к двери, встал боком ближе к стене, держа в правой руке кинжал.
 – Кто стучит? – спросил он, прислонясь спиной к стене.
 – Потешник Ратмир мне нужен. Разговор у меня к нему очень важный. Отворите, тогда скажу – кто я, – раздался взволнованный, дребезжащий женский голос. Удивлённо хмыкнув, Ратмир быстро вернулся к лавке, взял с изголовья серый кафтан и, надев его, открыл дверь. Неяркий свет от горящей свечи заставил его прищуриться. В полумраке коридора он увидел перед собой грузную женщину за семьдесят в чёрном монашеском одеянии. Рядом с ней стоял корчмарь со свечкой в руке. За ними высилась фигура ратника Прохора. Чуть поодаль темнела ещё одна женская фигура.  Пожилая женщина жадно взглянула на него: – Не ты ли тот самый потешник Ратмир будешь? Боярин Федоскин сказывал про молодого…
 – Ну, я – Ратмир, – настороженно смотрел на неё скоморох. – А тебя-то сюда нелёгкая зачем принесла? Кто ты?
 – Дозволь войти в твою комнату и переговорить с тобой наедине? – не дожидаясь ответа, женщина, молча, отобрала горящую свечу у корчмаря и, шагнув в комнату, прикрыла за собой дверь. Ратмир недоумённо уставился на неё.
 – А это кто? – женщина ткнула указательным пальцем в сторону лежавшего на лавке старика Никифора. – Вели выйти ему. При нём я не буду разговаривать.
 – Это мой товарищ и место его здесь. А ты пришла сюда незваной, женщина, и хочешь здесь командовать? Не выйдет, – недовольно посмотрел на неё Ратмир. Он почему-то с первого взгляда проникся непонятной неприязнью к нежданной гостье. Её поведение только усугубило эту неприязнь. Ратмир распахнул дверь: – Иди,  откуда пришла.  Не желаю иметь с тобой никаких дел.
 – Погоди, Ратмир. Ты же видишь, что человек монашеского сословия, – неожиданно вступился за женщину старик Никифор и, накинув на себя кафтан, подошёл к ней и участливо спросил: – Что за беда приключилась с тобой, матушка? Присядь вот сюда на лавочку, да расскажи нам. Или мне уйти-таки?
 – Спаси тебя Бог за радушие твоё, добрый человек! Но у меня и впрямь разговор один на один с товарищем твоим. Не обессудь!– воскликнула женщина, ободрённая его поддержкой. Она перевела взгляд на Ратмира: – Прости, что ненароком обидела твоего товарища, потешник Ратмир. Беда у меня приключилась страшная. И не знала я, как мне быть. Да только поверенный мой – боярин Федоскин – рассказал мне про тебя. Вот я и приехала просить тебя о милости – помоги мне в беде моей. Я в долгу не останусь.
 – Да кто ты? – по-прежнему сухо спросил Ратмир, глядя исподлобья на незваную гостью. Что-то сильно беспокоило его в этой женщине. А что именно – он никак не мог понять.
Матушка промолчала, проводив взглядом закрывшего за собой дверь старика Никифора, и после повернула голову к Ратмиру:
 – Я – схимница Серафима из Девичьего монастыря. Игуменья наша матушка Евникия отбыла на днях на богомолье во Владимир. Оставила меня приглядывать за монастырём и сестрами нашими. А сегодня вот такое горе у нас… И к кому обратиться-то? – она поднесла дрожащей рукой свечку так близко к лицу Ратмира, что тот даже отшатнулся назад.
 – Поберегись с огнём-то так! – воскликнул раздражённо он и, отойдя в сторону, присел на лавку, указав ей рукой на другую лавку: – Присаживайся, в ногах правды нет.
 – Спаси Бог тебя, сынок! – с облегчением присела на другую скамью схимница Серафима. Она поняла, что этот строптивый скоморох всё-таки решил снизойти до её беды. Поставив свечку на стол и достав из кармана монашеского одеяния белый с вышивкой рушник, она утёрла им взмокшее лицо: – А не видела ли я тебя раньше, потешник Ратмир? Уж больно мне лицо твоё знакомым кажется.
 – Не знаю. Нет у меня времени на пустые разговоры. Говори, что за беда у тебя. Выслушать – выслушаю, но не обещаю, что смогу помочь, – резко прервал её Ратмир. Он с усилием потёр пальцами переносицу и недовольно уставился на тяжело дышавшую собеседницу.
 – Ехать тебе сейчас со мной нужно. Там всё сам увидишь, – неожиданно залилась слезами женщина.
 – Ехать?! – воскликнул раздосадованный Ратмир. – Я не желаю сейчас никуда ехать. Просто расскажи, в чём дело и всё.
 – Три послушницы монастыря …страшную погибель свою нашли сегодня в нашей кладовой… – сдавленным голосом сквозь слёзы прошептала матушка Серафима.
 – Убили? – вскинул голову Ратмир.
 – Порешил их кто-то…страшно порешил. Не пожалели душегубы девиц невинных наших, – женщина преданно уставилась в глаза Ратмиру. – Я поначалу хотела обратиться к покровителям своим при дворе. Остались у меня ещё несколько родственников. Да только потом до меня дошло, что негоже нашему монастырю такие известия в народ пускать. Тайно нужно бы сыск провести, да найти обидчиков и наказать примерно. Чтобы неповадно было такое вытворять.
Ратмир помолчал и неожиданно спросил:
 – А кем ты была в миру? Только правду говори мне.
 – А мне и скрывать нечего, – приосанилась женщина. – В миру я звалась княгиней Натальей Вельяминовой.
 – Кх-м …вот оно как. Значит, не показалось мне,  – каким-то странным голосом произнёс Ратмир. Лицо его окаменело, глаза приобрели стальной оттенок. Он прищурился, глядя куда-то мимо незваной гостьи.
 – Что скажешь, потешник Ратмир? Нужно тебе ехать туда самому и всё смотреть, – с надеждой склонилась в его сторону женщина.
 – Что тут говорить… – каким-то чужим голосом продолжил Ратмир, переведя на неё холодный взгляд. – По убийствам Разбойный приказ должен следствие производить. В Судебнике так сказано. Я не могу поперёк закону идти. Можешь ехать сразу в Разбойный приказ, и там тебе дадут знающих людей.
 – Ох, нет! Я же тебе пояснила, потешник, что негоже нам такие истории в народ пускать. Игуменье нашей матушке Евникее и монастырю какой урон будет нанесён! Смотри, я вот тут серебряных монет тебе принесла. Если мало – скажи. Ещё принесу. Только уж не допусти монастырю такой огласки, а тебе и твоим товарищам всякая денежка пригодится, – торопливо зашептала растерявшаяся схимница Серафима.
 – Нет, – твёрдо ответил Ратмир и указал на дверь. – Иди, откуда пришла.
 – Сынок, да не отказывай ты мне в просьбе моей! Смотри, на колени встаю перед тобой – только помоги! – воскликнула в отчаянии пожилая женщина. Она грузно сползла со скамьи и, тяжело дыша, встала перед Ратмиром на колени. – Да если бы не молва, что только ты можешь верно отыскать татей,  разве ж  стояла бы я сейчас на коленях перед всякой чернью!
 – Чернью, – усмехнулся одними губами побледневший Ратмир и с прищуром посмотрел на стоявшую перед ним на коленях женщину: – Незачем тебе с чернью дела иметь, женщина. Вот и ступай себе с богом в свою обитель и посылай за дьяком Разбойного приказа.
 – Никуда я не пойду, пока не услышу твоего согласия, – твёрдо заявила схимница Серафима, не спуская с Ратмира горящего взора.
 – Тогда я пойду отсюда, – пожал плечами скоморох и быстрыми шагами вышел за дверь. Он прошёл во мраке длинного коридора мимо растерявшегося корчмаря и ратника Прохора. Стоявший поодаль старик Никифор кинулся за ним.
 – Что ей нужно от тебя, Ратмир? – возбуждённо спросил старик Никифор, догнав Ратмира у конюшни.
 – Ты же всё слышал, Никифор! – раздражённо ответил тот.
Никифор пристально посмотрел на своего товарища. Давно он не видел его в таком состоянии. Вернее – никогда ранее.
 – Ты не хочешь помочь этой монашке?
 – Нет!
 – Так и не помогай. Никто тебя не может принудить к этому. Только я не пойму, что это ты так расстроился из-за этого? Ты и раньше отказывал некоторым, но никогда так не переживал, – пожал плечами старик Никифор.
 – Прости, Никифор, что накричал на тебя, – с досадой произнёс Ратмир. – Кому понравится, когда ему спать не дают и за ночь дважды будят почём зря?
 – И то, правда, – согласился старик Никифор. – Тогда как быть-то?! Я таких баб знаю – будет стоять из упрямства на коленях, пока не свалится замертво.
 – А как по мне – так пусть стоит, хоть до второго пришествия, – холодно отозвался Ратмир и направился к белевшей в ночном сумраке лестнице, ведшей на сеновал. – Пойдём, Никифор, вот здесь и отоспимся до утра.
Чей-то жалобный всхлип в ночи заставил их замереть на месте.
 – Кто здесь? – настороженно спросил Никифор, вглядываясь в темневший в дверном проёме женский силуэт.
 – Эт-то я…б-батюшка… – запинаясь и едва сдерживая рыдания, произнесла женщина. Сделав несколько шагов в их сторону, она остановилась.
Мужчины узнали в ней помощницу схимницы Серафимы.
 – Ну, чего тебе? – недовольно спросил Ратмир, догадываясь, о чём пойдёт речь, и сильно досадуя из-за этого.
 – Д-дочь т-там….т-там моя дочь…Настенька, – не в силах больше сдерживаться, глухо зарыдала женщина и опустилась на колени.
Ратмир отвернулся, с раздражением простонал и с силой ударил кулаком по ошкуренному деревянному столбу, служившему опорой для сеновала в конюшне. Зафыркали и заржали испуганные звуком удара лошади в своих яслях. Старик Никифор вздрогнул и повторно с удивлением посмотрел на Ратмира.
 – Простите, люди д-добрые, – продолжила рыдать келейница Ефросинья. – Только душа моя и сердце в клочья рвутся, как вспомню кол, торчащий из шеи моей Настюши…
Ратмиру показалось, что он ослышался, и резко повернулся к женщине:
 – Кол из шеи?!
 – Ох, батюшка! – прошептала обессилевшая от рыданий женщина. – Всё так, голубчик. И помочь-то мне некому в поисках… Их же там три…наши послушницы…  в рясофоры два года как пострижены были…
 – И все на кол посажены? – почему-то шёпотом спросил потрясённый старик Никифор.
 – Моя Настюша и ещё Олимпиадушка… А третья-то, племянница матушки Серафимы – Полинушка. Та на дыбе смертушку свою приняла… И ножом они все покромсаны как …
 – Это уже слишком! – ошеломлённо воскликнул Ратмир. Секунду подумав, он тряхнул головой и, подойдя к стоявшей на коленях женщине, протянул ей руку: – Вставай, женщина. Иди за своей хозяйкой и скажи, чтобы живо садилась в повозку и ехала в монастырь. Я поскачу следом за вами.
 – Так ты поможешь нам, потешник? – не веря своим ушам, неуверенно произнесла келейница.
 – Постараюсь, – уклончиво ответил Ратмир. Женщина мигом встала на ноги и метнулась вон из конюшни.
 – Доброе всё же у тебя сердце, Ратмир. Который раз убеждаюсь, – тепло произнёс старик Никифор.
 – Обычное, человеческое, – хмуро отозвался тот и вздохнул: – Иди, Никифор, отдыхай. До утра тебя уже никто не побеспокоит. А я постараюсь побыстрее там управиться, да вернуться ко времени нашего отъезда в Александрову слободу.
 – Я, Ратмир, если ты не против, поехал бы с тобой, – просительно произнёс старик Никифор.
 – Ты, действительно, этого хочешь? – почему-то не очень удивился Ратмир. Он понимал, что старик Никифор беспокоится за него, и ценил это.
 – Очень хочу! – горячо воскликнул тот.
Через короткое время повозка с двумя женщинами и несколько всадников поспешно направились обратно в сторону Девичьего монастыря.

                Глава 4

В это же время с другой стороны Москвы по мягкой после прошедших накануне дождей, накатанной колее проехали несколько богато украшенных, на крепких немецких рессорах, больших дорожных карет в сопровождении большого каравана обозов охраны, прислуги и прочей челяди. В одной из них дремал, прислонившись к спинке мягкого дорожного кресла, крепкий, гладко бритый мужчина лет шестидесяти в тёмной сутане с белым воротничком. Сквозь начинающие редеть волосы поблёскивала в свете свечей бледная кожа головы. Гусиные лапки на коже вокруг глаз выдавали в нём человека улыбчивого и приветливого. Напротив него лежал, скрючившись, на небольшом, обитом мягким бархатом сиденье, его молодой помощник Себастьян.
Неожиданно карета остановилась, и в резную дверь кто-то тихонько постучал и произнёс по-итальянски:
 – Ваше преосвященство, мы у ворот Кремля.
Его преосвященство викарий Лоренцо Романо вздрогнул от неожиданности и, приоткрыв глаза, заморгал, подслеповато щурясь в полумраке кареты. Отблески огня от двух свечей в стеклянных лампах весело играли в драгоценностях, усыпавших его перстни и массивный католический крест.
 – Хорошо, Базилио. Пусть же нас скорее встретят русские вельможи, и мы отправимся в нашу резиденцию при итальянском посольстве, – на латинском ответил ему Его преосвященство. – Столь длительный путь требует нормального отдыха.
Встреча Его преосвященства с русским Дьяком Посольского приказа Андреем Щелкаловым была дружественной, хлебосольной, но недолгой, так как основная часть встречи столь высокого гостя должна была состояться в Александровой слободе вечером с участием Великого государя Ивана Четвёртого.
В каменных палатах итальянского посольства Его преосвященство викарий Лоренцо Романо первым делом забрался в белую фарфоровую ванну, наполненную благоухающей цветочными маслами горячей водой. Он с восторгом облегчённо вздохнул: « О-о, пресвятая дева Мария! Благодарю тебя за это блаженство!». Потом с головой окунулся в воду и, вынырнув через несколько мгновений, обратился к своему собеседнику, сидевшему поодаль в роскошном кресле на ножках в виде звериных лапок:
 – Ну, мой друг, Антонио, рассказывай, как у нас идут дела. А то вечером будет не до этого, сам понимаешь. И… мы же по-прежнему можем здесь спокойно говорить? Ты ведь здесь всё проверил, мой друг?
Его молодой, красивый как бог, собеседник с готовностью ответил своим чудным бархатным голосом:
 – Конечно, Ваше преосвященство! Здесь некому подслушивать. А так – всё готово, как мы и договаривались. Наши миссионеры будут на сегодняшнем пиру в вашу честь.
 – Значит все успели приехать… Это очень хорошо.
 – Да, все. Даже из самых дальних уголков, где также была определена наша миссия, – красавец Антонио в парчовом камзоле с нежным кружевным жабо на шее держал на коленях небольшой прорезной серебряный поднос, на котором переливались яркими разноцветными бликами драгоценные камни на больших перстнях и массивная золотая  цепь с крестом Его преосвященства. Он неторопливо перебирал украшения красивыми, длинными пальцами и внимательно слушал Его преосвященство.
 – Итого будет десять человек вместе с крестниками Учителя, – поиграл бровями Его преосвященство и опять с наслаждением ушёл с головой под воду.
Кареглазый Антонио тряхнул густой, тёмной шевелюрой и, дождавшись, когда из-под воды показалась фыркающая голова Его преосвященства, поспешил добавить: – Только крестник Учителя не будет иметь возможности общаться с Вами в открытую. Он же для всех остальных в этой стране не является итальянским подданным. А крестница как всегда будет блистать в своих нарядах и радовать взоры присутствующих мужчин.
 – Мне достаточно убедиться, что они живы и здоровы. Это очень  важно для Учителя. Всё остальное для его крестника я передам через тебя, мой друг, – неторопливо произнёс Его преосвященство Лоренцо Романо, поливая себя водой из небольшой белой фарфоровой вазы.
 – И ничего пока не известно по поводу дальнейшей судьбы крестника Учителя? У него же через год заканчивается срок миссии в этой стране, – осторожно спросил молодой человек, внимательно следя за выражением лица Его преосвященства.
 – Ты становишся излишне любопытным, мой дорогой друг, – усмехнулся тот. – Но я тебя понимаю. Любого из вас сейчас интересует, что с ним будет дальше. Не волнуйтесь, Учитель не обидит никого. На каждого из вас у него свои, весьма достойные планы.
Он помолчал и добавил: – В каждой из стран, где этот крестник проходил очередную миссию, он выполнял очень важные задания Учителя и справлялся с ними превосходно. Так и здесь, на Руси, как мне известно, он должен выполнить ещё одно чрезвычайно важное поручение Учителя помимо тех, что он уже успел исполнить. Тем не менее, я полагаю, что Учитель готовит его себе в преемники. И вам придётся считаться с этим.
 – Вот как! – казалось, безразличным голосом произнёс красавец Антонио. – А ничего, что его крестник даже не итальянского происхождения?
Его преосвященство викарий Лоренцо Романо повернул голову в сторону собеседника и внимательно посмотрел на него. Затем тихо произнёс: – Не говори глупостей, Антонио. Учитель слишком много сделал для тебя лично, чтобы мы сейчас здесь обсуждали его решения.
 – Простите, Ваше преосвященство, – встрепенулся молодой человек. – Вы совершенно правы – Учитель сам знает как лучше для нас. Я очень надеюсь, что этот разговор останется между нами? – добавил он с просительной интонацией в голосе.
 – Разумеется, – кивнул тот и снисходительно добавил: – Кто из нас не делал ошибок в молодости…

                Глава 5

Повозка со схимницей Серафимой и сопровождавшими её и её спутницу всадниками прибыли к Девичьему монастырю через час. Уже начинало светать, и звёзды в небе постепенно теряли свою яркость, а край чернильно-тёмного небосвода стал светлеть, окрашиваясь в нежно-голубые и розовые тона.
Ратмир окинул внимательным взглядом окрестности монастыря. Глубокий ров окружал высокие деревянные стены с заострёнными вверху кольями. За ними  белели очертания относительно недавно выстроенного Смоленского собора. Также за забором темнели деревянные, покатые крыши теремов.
Перед самим монастырём расстилалось огромное поле, местами заросшее камышом и конским щавелем, которое в народе называли Девичьим. По широкой наезженной колее в сторону монастыря уже шли первые богомольцы, жаждущие преклонить свои колени перед Смоленской иконой Божией Матери «Одигитрией». Добирались они и пешком, и на лошадях, в повозках и без, в одиночку и группами по несколько человек, с благоговением глядя на отливающие золотом в предрассветном полумраке купола Смоленского собора и без устали кладя крёстные знамения. Вокруг стояла тишина, изредка нарушаемая чириканьем потревоженных полевых птиц и ржанием лошадей.
В это момент раздался едва слышный звон одного малого зазвонного колокола. Тут же следом вступили второй, третий… Богомольцы замедлили шаг и устремили умильные взоры на собор, откуда поплыл над всем Девичьем полем ясный, нежный перезвон малых колоколов. Вот в их небесное звучание вступили подзвонные колокола, добавив звучанию красоты и разнообразия звуков. Невидимый звонарь, искусно управляя колоколами, извлекал из них божественные звуки, каждый раз звучащие по-разному и по скорости, и по громкости.
 – Господи, благодать-то какая! – старик Никифор без устали крестился, всей душой внимая божественному перезвону, плывшему над землёй. Ратмир внимательно посмотрел на него и тоже несколько раз перекрестился. Звучание колоколов, помимо его воли, почему-то стало беспокоить и завораживать его.
В этот момент невидимый второй звонарь ухватился за верёвку, привязанную к языку самого большого – благовестного колокола, и в малиновый перезвон малых и средних колоколов добавился низкий звук,  внеся в общую картину колокольного звона мощь и благолепие.
 – Прямо внутри у меня всё переворачивается, когда я слышу колокольный звон! – с восторгом произнёс старик Никифор, продолжая умильно смотреть на собор и креститься. – Чувствую, как короста какая-то с души каждый раз сползает и так хорошо становится. Душа очищается от грязи всякой…
Вскоре они подъехали к самому монастырю.
По условному стуку и паролю деревянные, массивные ворота основного входа распахнулись, и их встретили ратники с горящими факелами в руках, охранявшие монастырь.
 – Ты здесь бывал раньше, Ратмир? – тихо спросил старик Никифор, с едва заметным усилием спешившись с лошади.
 – Нет, не приходилось. А ты? – в свою очередь спросил Ратмир, поглаживая гриву своей лошадки и внимательно разглядывая всё вокруг.
 – Откуда?! Это же бабский монастырь! – негромко воскликнул старик Никифор, но вышедшие из повозки женщины всё равно услышали их и оглянулись.
 – Иди со мной, потешник Ратмир. А товарищ твой пусть здесь останется. Ни к чему нам лишние глаза, – по-хозяйски твёрдо заявила схимница Серафима.
Ратмир недобро посмотрел на неё и, подойдя вплотную, тихо произнёс, глядя поверх её головы:
 – Слушай меня внимательно, схимница Серафима или кто ты там ещё. Я больше повторять не стану. Здесь я не по твоей воле. Скажи спасибо своей помощнице. Только из-за неё взялся за это дело. И помогать буду только ей и по её просьбе. Тебя интересует, кто совершил преступление, о котором я ещё ничего сам пока не знаю? Так вот, ответ ты, скорее всего, получишь. Раз уж так получилось с вашими послушницами… Но командовать мною ты не будешь. Забудь про свои мирские замашки, накомандовалась аж на два ада вперёд…
 – Что ты такое говоришь, потешник? – неуверенно попыталась воскликнуть схимница Серафима, чувствуя, как слабеет её воля под обезоруживающими звуками голоса этого необычного скомороха. Она вскинула голову и встретила его взгляд, полный ненависти. – Кто ты, потешник Ратмир? Откуда я тебя знаю?.. Я вспомнила эти глаза… – прошептала она одними губами и, почувствовав резкую, сильную боль в голове, упала без чувств.
 – Эй, отнесите её в келью, – махнул рукой Ратмир стоявшим поодаль монашкам. – Да приложите лёд к голове, пока не очнётся. А ты, мать Ефросинья, показывай дорогу в ваши кладовые.
Та всхлипнула, кивнула и пошла вперёд, освещая дорогу одним из факелов. Остальные монашки засуетились вокруг схимницы Серафимы и, подхватив грузное тело, потащили его в длинное, деревянное здание, где располагались монашеские кельи…
Ратмир и старик Никифор в сопровождении келейницы Ефросиньи подошли к широким, деревянным ставням, расположенным под углом неподалёку от других деревянных построек, откуда доносилось мычание коров, ржание лошадей, кудахтанье просыпающихся кур и визг потревоженных поросят.
Она с усилием стала поднимать одну из ставен. Ратмир тут же помог ей, и увидел перед собой деревянные ступеньки, ведшие куда-то вниз, в темноту. Они стали осторожно спускаться вниз. На них пахнуло холодом, запахом земли, овощей и чем-то ещё. Тонкие крылья носа Ратмира расширились на вдохе, и он покачал головой: « Кровь».
 – Я тоже чувствую, – согласно кивнул старик Никифор.
Келейница Ефросинья громко всхлипнула и чуть не упала со ступеньки. Шедший за ней старик Никифор придержал её за руку: – Ну, будет, будет, милая. Показывай, где случилось…..
Старик Никифор не успел договорить. Они спустились до конца лестницы и завернули за угол кладовки.
 – Ох, ты же, матушка моя небесная!!! – охнул старик Никифор и даже прикрыл глаза рукой. Ратмир побледнел от увиденного. А келейница Ефросинья с рыданиями кинулась к обнажённой девушке, стоявшей на полусогнутых ногах почти посередине большой комнаты, заставленной бочонками, ящиками, корзинами со всякой снедью.
 – Доченька моя, Настюшечка-а-а!!! – завыла женщина, боясь прикоснуться к телу дочери.
Ошеломлённый увиденным Ратмир постепенно приходил в себя, и лицо его стало темнеть от гнева.
 – Мы считаем зверей жестокими и безжалостными тварями, – глухо произнёс он, обращаясь в никуда. – А как назвать тех, кто решился такое сотворить с молодыми девицами?! – Ратмир на несколько секунд спрятал лицо в ладони и что-то там прошептал. Потом отнял ладони от лица, и старик Никифор увидел прежнего Ратмира – сосредоточенного и внешне спокойного.
Ратмир отошёл в сторону и окинул взглядом всё помещение. В центре по чьей-то злой воле было сделано импровизированное место для казни. На двух вкопанных отёсанных колах находились обнажённые девичьи тела со связанными за спинами рукам. Тот, кто насаживал свои жертвы на остро заточенные колья, по всей видимости, торопился и сделал это кое-как, не соблюдая центровки. Ещё живые жертвы под тяжестью собственного тела сползли по колам так, что вскорости заточенный конец кола у одной оказался прямо в надключичной ямке. А у второй кол, действительно, торчал прямо изо рта запрокинутой назад головы. Они обе как бы стояли на полусогнутых ногах, поддерживаемые теми самыми кольями. Третья обнажённая послушница висела на самодельной дыбе с выкрученными назад руками и разрезанным от горла до низа животом. Уже подсохшая тёмно-бурая кровь на ее, вывалившихся к ногам, кишках блестела в свете огня горящего факела. У всех девушек также были почерневшие со временем следы от множества ножевых ран. Выражения страшной боли и ужаса застыли на лицах мёртвых послушниц.
 – Лучше бы я остался на постоялом дворе, – придушенным голосом произнёс старик Никифор, которого уже мутило от увиденного. – Страшные дела нынче стали твориться….
 – Да во все времена, Никифор, случались подобные дела, – вздохнул Ратмир и посмотрел на рыдавшую у тела своей дочери женщину. – Зря я пообещал ей провести сыск. Тут в любом случае нужен дьяк Разбойного приказа. Слишком страшную и мучительную смерть приняли эти послушницы, чтобы можно было втайне всё это оставить. Схимнице-то вашей, конечно, такая слава не нужна. Кто же тогда пойдёт сюда служить, да богатые пожертвования делать…. – констатировал он и повернулся к женщине: – Придётся всё же известить дьяка Разбойного приказа.
 – Как скажешь, батюшка. Тебе виднее… – сквозь рыдания с трудом проговорила та. – Только чтобы найдены были эти изверги. Чтобы я сама, своими руками могла бы им зенки их повыцарапывать, да глотки им перегрызть.
 – Уверен, что дьячки Разбойного приказа сумеют их найти. Слишком много следов они здесь оставили, – произнёс Ратмир. Он с факелом в руке обошёл вокруг каждого места гибели послушниц, внимательно разглядывая их с головы до ног и всё вокруг них.
Потом вернулся на место и обратился к старику Никифору: – Ну, всё. Пойдём, Никифор, нам здесь больше делать нечего. Скажем тем ратникам, чтобы скакали за дьяком Разбойного приказа.
Они поднялись наверх по тем же ступенькам. Ратмир подошёл к ратнику Прохору и что-то несколько минут объяснял ему. Тот нехотя кивнул и, махнув рукой паре своих товарищей, ускакал вместе с ними в сторону Москвы. Затем Ратмир вернулся к старику Никифору. Тот всё ещё был бледен и растерян.
 – Так зачем же ты там досмотр проводил, если всё равно решил, что быть здесь служащим Разбойного приказа?– спросил он, с усилием забираясь на свою лошадь.
 – Привык уже. Мало ли что, – пожал плечами Ратмир и легко запрыгнул в седло.
Через несколько минут они оба направили своих лошадей в сторону Москвы.

                Глава 6

Завтракали в то утро скоморохи без Ратмира и старика Никифора. Те спали в своей комнате без задних ног после пережитых ночных событий.
 – Я, мамушка, схожу, деда Никифора тихонько разбужу. Он сам сказал, чтобы я за ним зашёл, когда пойду лошадок наших выгуливать. Хотел у них что-то  в копытах подправить, – подошёл к Елена сытый Теодорка.
 – Сходи, сынок, сходи. Да и Андрейку с собой прихватите, чтобы ему тут одному грустно не было, – подшивая суровой ниткой низ кафтана деда Никифора, кивнула Елена.
 – Андрейку? – нехотя переспросил сразу поскучневший мальчишка. – А, может, он с Василием лучше потренируется какие-то упражнения выполнять?
 – Опять? – недовольно на него глянула Елена. – Ты, Теодорка, не дури. Парень вон мать какой уже день не видит, скучает. А ты ему даже помочь не хочешь тоску эту побороть. Что это ты так на него взъелся?! Я же вижу. А он каждой твоей улыбке радуется.
 – Ну, ладно, ладно, – недовольным голосом прервал её тот. – Возьмём мы с собой твоего Андрейку.
 – Не «твоего», а нашего, – твёрдо поправила сына Елена и покачала головой. – Нельзя так с простыми людьми, Теодор. Ты ему сейчас поможешь, а потом, глядишь – и он тебя выручит. Ты же всегда говорил, что хочешь брата. Вот и прими Андрейку как брата.
 – Брат Андрейка, – хмыкнул Теодорка. – Не-а, мамушка… Не дорос он до моего брата. Мне брат нужен такой, как я, и чтобы говорил как следует. А у этого как будто каша во рту. Ничего не понимаю, что он говорит.
 – Сказал же тогда Ратмир, что он раньше говорил нормально. А после того как его сильно избил тот мерзкий боярин Скобелев, он и не может говорить как все…
 – Да помню я, помню, – нехотя выдавил из себя Теодорка. – Ладно, мамушка, пошёл я за дедом Никифором. Скажи этому Андрейке сама, что он с нами пойдёт.
 – Ладно, скажу, – заканчивая шить, ответила Елена и задумчиво  посмотрела вслед сыну.

Подойдя к нужной двери, Теодорка тихонько приоткрыл её и шёпотом позвал:
 – Дедушка Никифор… а дедушка Никифор…
 – Чего тебе, пострелёнок? – также шёпотом отозвался тот.
 – Ты вчерась говорил, что пойдёшь со мной лошадок выгуливать. Так пошли вот теперь.
 – Хорошо, сейчас спущусь. Возьми только там для меня поесть чего-нибудь, – вздохнул старик Никифор.
 – Там мамушка уже приготовила нам туесок с пирогами, – Теодорка посмотрел на тёмный затылок спавшего на лавке лицом к дощатой стене Ратмира. – И ещё она сказала, чтобы мы с собой Андрейку взяли.
 – Андрейка не пойдёт с вами, – неожиданно послышался сонный голос Ратмира.  Он, повернувшись на спину, прикрыв рот ладонью, глубоко зевнул. Затем, не открывая глаз, потянулся всем телом и добавил: – Пришли его ко мне с пирогами, Теодор. Буду с ним заниматься.
 – Опять?! – воскликнул мальчишка и, пройдя до середины комнаты, возмущённо воскликнул: – Ты с ним, дяденька Ратмир, и так каждый день занимаешся!
 – Теодор, делай, что тебе сказано, – неожиданно жёстко отозвался скоморох. – У меня сейчас не самое лучшее настроение и я могу испортить его и тебе.
 – Беги быстрее, Теодорка, за Андрейкой. И много тут не разговаривай, – засуетился старик Никифор, подталкивая мальчишку к выходу. – А я тебя внизу подожду.
 – И чтобы все через два часа были здесь. Будем повторять итальянский язык и песни. У нас завтра важное выступление на царском дворе, – донёсся им вслед тот же жёсткий голос Ратмира.
 – Ох, ты, Боже мой! – воскликнул старик Никифор и крикнул в дверь:  – Будем, Ратмирушка. Обязательно будем.
Через короткое время с постоялого двора вышли старик Никифор и Теодорка. Они вели под уздцы двух крепких степных лошадей. Старик Никифор держал одной рукой поводья, а в другой у него был кусок курника, который он быстро доедал, чтобы не раздражать взоры бродивших неподалёку нищих.
Теодорка шёл радом с ним с туеском в руке и с недовольным видом продолжал возмущаться:
 – Дяденька Ратмир носится с этим Андрейкой, как с писаной торбой. Каждый день по столько времени с ним занимается, а этот как говорил кое-как, так и продолжает!
 – Ты, Теодорка, что так на Андрейку-то взъелся? – покачал головой старик Никифор. – Мальчонке и так вон как досталось. Или ты злишся, что Ратмир уже не столько времени с тобой возится, сколько с ним?
Теодорка, поджав губы, промолчал.
 – Понятно, – вздохнул старик Никифор. – Только ведь тогда и мы все должны сейчас на этого мальчишку обижаться. С нами со всеми сейчас Ратмир меньше разговоры разговаривает. Но и ты его пойми. Этот Андрейка ему жизнь спас. А Ратмир – человек слова и дела. И если сказал, что поможет Андрейке стать достойным человеком, так он в лепёшку расшибётся, но сделает это.
 – Если бы я там был, я бы сам дяденьке Ратмиру жизнь спас, – упрямо проговорил Теодорка.
 – Спас бы, конечно. Никто и не сомневается в том. Только вот так получилось, что оказался там Андрейка. И, Слава Богу! А то сейчас без Ратмира нам ой, как тяжко пришлось бы, – покачал головой старик Никифор.
Выведя лошадей на большую поляну с пожухлой после стоявшей жары растительностью, старик Никифор и Теодорка стреножили их и, отпустив на выпас, сами сели в теньке раскидистой ивы неподалёку от берега реки.
 – И смотри, Теодорка, Ратмир – он же очень приметливый. Ты думаешь, что он не видит, как ты с Андрейкой не хочешь дружить? И я уверен, что ему это очень не нравится. Может ещё и поэтому он теперь с тобой меньше стал разговаривать, – открыл туесок со снедью старик Никифор.
 – Ты так думаешь? – поднял на него расстроенный взгляд Теодорка. – Но как же? Ведь Ратмир с нами уже столько лет! А этот Андрейка появился вот только! Как же он мог нас на него променять?!
 – Эх, какой же ты ещё глупый, Теодорка! – улыбнулся старик Никифор. – Ратмир тебе ни отец, ни брат. И нам он тоже нисколько не родня. А вот так иногда случается в жизни, что чужой человек становится ближе, чем родня. Он столько для нас сделал, пока был с нами. Вот за это и нужно его ценить и благодарить.
 – А я и ценю. Я очень даже ценю! – с жаром воскликнул мальчишка.  – Но только так хочется, чтобы он был только мой.
 – А вот этого, Теодорка, увы, не будет никогда, – развёл руками старик Никифор. – Он – не наша вещь, и командовать мы им не можем. Хочешь ты, Теодорка, чтобы он продолжал к тебе хорошо относиться – значит уважай то, что он уважает. Он-то сам всегда к нам прислушивается…
 – Да я всё понимаю, дедушка Никифор… – опустил голову мальчишка. – Я постараюсь хорошо разговаривать с Андрейкой. Может и взаправду мне его братом своим начать считать?
 – Только если ты сам этого захочешь, – понимающе усмехнулся старик Никифор.
 – Я попробую, – Теодорка устремил куда-то вдаль не по-детски серьёзный взгляд. – Я ведь, дедушка Никифор, очень хочу быть как дяденька Ратмир. Он же столько знает и умеет. К примеру, какой вопрос я у него не спрошу, а у него уже готов ответ. Вот откуда?!
 – Так он говорил же тебе, что с детства читал много и учился всякому разному, – усмехнулся старик Никифор. – Я вот понимаю так, что ему и жить приходилось в разных государствах. И там многому он, видать, научился у тамошних умельцев. Сам-то он давно уже твердит, что тебе тоже учиться пора.
 – Знаю, дедушка Никифор, – опустил голову мальчишка. – Только вот страшно мне так далеко одному от вас уезжать.
 – Но он и матушке твоей разрешает там же остаться, да присматривать за тобой. А нас ты всяко-разно будешь видеть. Мы же с Ратмиром почти каждый год в Италию приезжаем, да всю зиму там представления даём.
 – Вот именно, что почти, – вздохнул Теодорка.
 – А тебе трудно особо там и не будет. Если только первое время. Так-то ты на итальянском уже славно разговариваешь…
 – А я и писать могу уже много и по-итальянски, и по-английски, и по-немецки! Дяденька Ратмир много со мной занимался до этого Андрейки, – хвастливо перебил его мальчишка.
 – Вот видишь! Молодец! Так что ничего не бойся, Теодорка, и давай этим разом, что мы в Италии будем, оставайся-ка ты учиться там же, где сам Ратмир учился, – заключил старик Никифор, надкусывая кусок пирога с капустой.
 – Так мы всё-таки поедем этой зимой в Италию?! – радостно воскликнул Теодорка.
 – Да, Ратмир сказал, что выправит нам всем новые документы и когда земля морозом схватится – поедем в Италию, – улыбнулся старик Никифор и довольно потянулся всем телом. – Эх, хорошо же там!
 – Ура-а! Гип-гип, ура-а-а! – радостно закричал Теодорка и, вскочив на ноги, побежал вприпрыжку кругами, раскинув руки и распугивая птиц и стреноженных лошадей.

                Глава 7

Во дворе Девичьего монастыря царила суматоха. Бородатые служащие Разбойного приказа  в суконных формах с озабоченными лицами шныряли по застроенной деревянными постройками территории монастыря. Испуганные таким количеством мужчин, монахини шарахались от них в разные стороны.
На высоком деревянном крыльце недавно отстроенного терема матушки игуменьи Евникеи толпился чиновничий и монашеский люд. Сам митрополит Филипп в окружении своих помощников-монахов мрачно поглядывал вокруг из-под густых, кустистых бровей. Высокий, худой дьяк Разбойного приказа Лаврентий хмуро выслушивал первые доклады своих подчинённых. Он недовольно осматривался по сторонам и то и дело откидывал рукой лезшие ему в рот кончики блекло-рыжих, жиденьких косм, торчавших из-под высокой соболей шапки.
 – Ну, что, Высокопреосвященнейший Владыко, похоже, что самой матушки игуменьи-то сегодня и не будет? – с раздражёнием обратился он к митрополиту.
 – Не успеет она сегодня вернуться, дьяк Лаврентий, – слегка склонился к нему тот и добавил: – Как отбыла она днями ранее на богомолье во Владимир, так и ждали мы её не ранее будущей недели. Кто же знал, что такое приключится?!
 – Так что мы здесь тогда торчим?! – разозлился ещё больше дьяк Лаврентий и прикрикнул на стоявшего тут же престарелого духовника Девичьего монастыря отца Павла: – Давай, отец Павел, мне скорее добрые хоромы, чтобы я мог там расположиться, да сыск продолжить. Великий государь с митрополитом меня спрашивать станут скоро. А мы ещё никого и не начали пытать. Я уже дал указание никого без моего ведома из монастыря не выпускать.
 – Хорошо, хорошо, дьяк Лаврентий! Как же я и сам-то не додумался?! – залебезил отец Павел и крикнул старческим голосом стоявшим в стороне монашкам: – Ведите скорее дьяка Лаврентия в богатые хоромы, да стол для него и его людей накройте изрядный.
Монашки быстро подбежали к дьяку Лаврентию, и повели его в соседний терем.
Отец Павел тут же низко поклонился митрополиту: – И вам, Высокопреосвященнейший Владыко, у нас хоромы готовы самые лучшие. Сам провожу вас.
Митрополит Филипп кивнул, недовольно посмотрев вслед дьяку Лаврентию.
В это время в большой келье схимницы Серафимы продолжали гореть свечи. Пахло ладаном, мятой и эвкалиптом, и тяжёлым духом больного человека. Несмотря на солнечный день, в келье стоял полумрак.
На широкой смятой постели, раскинув руки и ноги в разные стороны, лежала горой, тяжело дыша, сама схимница Серафима. В беспамятстве она громко стонала и мотала головой из стороны в сторону. Сухими губами она периодически что-то шептала, и тогда сидевшая рядом келейница Ефросинья склонялась над ней, пытаясь разобрать, что она там шепчет.
 – Вот опять, – развела она руками, обращаясь к сидевшему за широким деревянным столом помощнику дьяка Лаврентия – дьячку Николаю. – Опять бормочет, дескать «позовите его да позовите его». А кого позвать-то?! Никак не говорит.
 – Да как же с ней такое приключилось? – хмуро глянул на неё тот.
 – Так она же сама поехала за тем скоморохом. А я ей говорила, мол, зачем ты, матушка, сама-то поедешь?  На то при монастыре есть посыльные. Опять же ей после того, как она увидела наших мёртвых послушниц в кладовой, сразу нехорошо стало.
 – Ну, и зачем она поехала сама? – торопливо записывал за ней в толстую тетрадь помощник дьяка Лаврентия.
В этот момент в коридоре послышались быстрые, лёгкие шаги, и в проёме двери показалась худая мужская фигура в богатом кафтане. Мужчина пригнулся и шагнул в келью.
 – Ох, дьяк Лаврентий! – соскочила с кровати келейница Ефросинья и поспешила припасть сухими, тонкими губами к костлявой руке дьяка.
 – Ну, будет, будет, – недовольно отмахнулся от неё тот и пристально посмотрел на лежавшую на постели схимницу Серафиму. – Удар у неё, однако, похоже, случился. Все под богом ходим, – торопливо перекрестился он.
 – Мы тоже так подумали, батюшка, – покорно отошла в сторону схимница Ефросинья, крестясь вслед за ним.
 – Я-то сюда спешил, думал, что она хоть что-то сможет рассказать мне. Ан нет. Вижу, что толку сейчас от неё ни на грош, – раздосадовано покачал он головой. – Лучше бы остался себе в хоромах. Так и что – в себя ни разу и не приходила?
 – Нет, батюшка, ни разу, – суетливо стала подправлять одеяло на больной келейница Ефросинья. – Только и бормочет одно: «Позовите его, да позовите его» А кого звать-то и не называет.
 – А как удар-то с ней приключился? – поднял на неё сумрачный взгляд дьяк Лаврентий.
 – А при мне и приключился, батюшка. Скоморох-то этот отказал ей. Вот у неё удар и приключился. Она же, матушка моя, вся испереживалась, что прознают в народе про эти убийства и перестанет народ в монастырь дары нести, да в монашество поступать, – торопливо пояснила  келейница Ефросинья.
Дьяку Лаврентию показалось, что он ослышался: – Скоморох отказал?! Какой такой скоморох?! В чём отказал?
Монашка вжала голову в худенькие плечи и жалостливо изобразила на лице подобие улыбки:
 – Так её поверенный боярин Федоскин рассказал про какого-то скомороха, знающего толк в сыскном деле. Вот она к нему и ездила – помощи просить. Только он ей отказал. И после у неё от того отказу и случился удар.
Дьяк Лаврентий пристально посмотрел на неё и тихо спросил: – А скомороха того случаем не Ратмиром кличут?
 – Так ты его, батюшка, тоже знаешь?! – изумилась монашка.
 –Тэк-с-с…Интересное дело получается. У нас теперь скоморохи сыскарями заделались. А дьяк Разбойного приказа – это для вас теперь, тьфу – пустое место?! Так что ли?! – с угрозой в голосе посмотрел он на монашку.
 – Ой, батюшка, только не гневайся на меня! Не моё это было указание. Схимница Серафима так решила. Не хотела сор из избы выносить. Хотела найти убивцев тихонько и наказать их примерно, – умоляюще сложила руки лодочкой монашка.
 – А скоморох, стало быть, отказал ей, – с сарказмом констатировал дьяк Лаврентий.
 – Как есть отказал, батюшка. Сказал, что такое страшное злодеяние  только дьяк Разбойного приказа должен решать. Что, мол, в каком-то Судебнике про то правила писаны важные, и он им должен подчиниться.
 – Ишь, ты! – приподнял брови дьяк Лаврентий. – Грамотный какой скоморох оказался! Грамотней всех вас вместе взятых. Я даже зауважал его после этого.
 – А он обходительный такой, с пониманием, – вздохнула монашка.
 – Ну-ну… – недовольно посмотрел на неё собеседник. – Ты сама давай-ка подходи в крайний терем. Всё, что вчера было – подробно расскажешь, чтобы мой писарь всё записал. К схимнице Серафиме лекаря  позвали?
 – Нет ещё, батюшка. Сейчас пошлём и за ним, – приложила к своим сухим губам белый платочек келейниц Ефросинья.
 – Вот дурни-то! В первую очередь-то и надобно было лекаря позвать после удара-то. Глядишь и выжила бы схимница-то ваша. А так – готовьтесь отпевать, – махнул он рукой, пригибаясь, и выходя из кельи, добавил: – Даже я про то знаю.
Келейница Ефросинья, молча, посмотрела ему вслед и собралась  выходить из кельи, чтобы найти себе замену на время ухода к писарю дьяка Лаврентия. Неожиданно шумное дыхание за её спиной прекратилось. Она быстро развернулась и подбежала к постели. На неё в упор смотрели какие-то стеклянные глаза схимницы Серафимы.
 – П-п-ом-м-ираю я, Ф-ф-рось-ка, – едва слышно придушенным голосом, задыхаясь и запинаясь, прошептала она. – Ус-спею ли с-сказать?.. С-скажи ему …ч-что…н-нет в т-т-ом… м-м-оей в-вины… А г-глаза-то у н-него м-ма-т-терины… Я-я…с-сра-зу при-з-знала…
 – В чём вина твоя, матушка? – припав ухом к лицу умирающей, рыдающим голосом спросила келейница Ефросинья. – И кому передать-то, матушка? Ты же так и не назвала – кому передать.
В ответ на это лицо схимницы Серафимы страшно перекосило, на губах запузырилась пена, глаза закатились. Сделав три судорожных, поверхностных вздоха, она замолчала навсегда. В келье наступила звенящая тишина, и было слышно только, как в слюдяное окошко бьётся неизвестно откуда взявшаяся маленькая мушка.

                Глава 8

   – Что там, Теодорка? – шёпотом взволнованно накинулись на мальчишку потешники. Разодетые в костюмы итальянских скоморохов, они ожидали в специально выделенной для них комнатушке приглашения для выступления перед самим Великим государем и его высоким гостем – посланцем папы римского. В соседних комнатушках также толпились певцы, танцоры, музыканты. Но по приказу опричников, охранявших царские покои, везде царила тишина. Разговаривать можно было только шёпотом. В каждой комнатушке стояли массивные, деревянные столы с бочонками воды, кваса, тяжелые серебряные подносы, заставленные пирогами, кусками отварного мяса, жареной рыбы, пареной репы и брюквы. Драгоценные куски колотого сахара переливались всеми цветами радуги в отсвете горевших в большом количестве белых, толстых свечей. Ароматные пряничные петушки на палочках мирно соседствовали с разноцветной россыпью разнообразных лесных ягод.
 – Ой, едва мимо охраны-то я и проскочил, – запыхавшись, стал торопливо шёпотом рассказывать мальчишка, одетый как все они, в разноцветный костюм итальянского скомороха. – Кругом понаставили этих царских опричников с саблями в руках. Грозные такие – ни разу мне не улыбнулись. Шугают всех только почём зря…
 – А я тебе и говорил, что не стоит лишний раз в таких местах высовываться, – с досадой произнёс шёпотом Ратмир. Он сидел немного в стороне, в маске Арлекино, намертво приклеенной к его лицу яичным белком. Ратмир должен был быть уверен, что маска ни при каких обстоятельствах не слетит с его лица. На неподвижном белом картонном лице живо блестели только его серые с тёмным ободком густых ресниц глаза. Ратмир озабоченно посмотрел на Теодорку. – Ну, говори уж, раз всё равно там побывал.
 – Ага… так вот, в самом большом зале я не смог побывать. Народу там уйма по главному входу идёт в царские палаты, а опричники прямо чуть ли не каждого ощупывают, чтобы, значит, с оружием кто не прошел. С ножом там или с кистенём каким, – горя глазами, продолжил тот. – А кто из приглашённых – так те разодетые, важные. Бояре собольими шубами полы подметают. Полно людей аглицких, немецких, в камзолах да кафтанах, кунтушах богатых. И дамы – сплошь красоты невиданной в заморских нарядах. Аж глаз слепит!
 – Говорили что-нибудь они? – спросил тихо Ратмир.
 – Я ведь, дяденька Ратмир, языки-то ещё не совсем знаю. Может где что-то и не так понял. Только запомнил один раз, как очень красивая боярыня в заморской одёже сказала по-итальянски, что Великого государя ждут большие перемены. И что он сам о них пока не знает.
 – Покажешь мне потом тихонько ту боярыню, – усмехнулся в маску Ратмир, но взгляд его при этом был серьёзен.
 – А ещё там по-немецки сказал один сударь в кунтуше другому, что наш царь зря согласился встретиться с папой. Потому как обманет его этот самый папа. А почему этот папа обманет нашего Великого государя, дяденька Ратмир? – неожиданно шёпотом спросил Теодорка.
Ратмир хмыкнул и тихо ответил:
 – Ну, во-первых, никакого папы здесь нет. Приехал только посланник папы римского из Италии. Ты, наверное, Теодорка, неверно расслышал.
 – Может быть, – кивнул тот. – Я ведь только учу эти языки. А почему он должен обмануть нашего царя-батюшку?
Ратмир обвёл взглядом своих товарищей. Они все смотрели на него в ожидании ответа.
 – Понимаешь, Теодор, политика – это всегда игра. Ты же играешь с ребятами в лапту? – полуутвердительно шёпотом спросил Ратмир.
 – Ну да, играю, когда в хорошее место приезжаем и там есть с кем поиграть.
 – Ну, вот. Ты же знаешь, что в игре некоторые пытаются то время затянуть, то движения обманные сделать или как-то ещё обмануть других, чтобы первыми прибежать…
 – Точно-точно! Я и сам иногда так делаю, хотя знаю, что нельзя, – тихо рассмеялся мальчишка.
 – Вот именно. Политика – это тоже игра. Только очень большая и важная. И, чтобы победить в этой игре, царям и королям, и их помощникам приходится делать много разных обманных шагов и говорить неправду, – Ратмир продолжил шёпотом. – Здесь очень важны умения быстро мыслить и принимать нужные решения. И, возможно, что посланник папы римского и не думает про Московию ничего плохого. Но действовать он будет только в интересах своей Италии.
 – А мы будем действовать в интересах нашей Московии – матушки! – подала тихий голос карлица Авдотья. – Так ведь, Теодорка?
 – Конечно! – кивнул тот и вопросительно посмотрел на свою мать Елену. Та, сидя на скамье в костюме итальянского скомороха, весело улыбнулась ему.
 – А я вот считаю… – шёпотом начал, было, старик Никифор, повернувшись к карлице лицом, но в этот момент в дверном проёме их комнатушки показалась крепкая фигура одного из опричников:
 – Вы что ли итальянские потешники будете? – неожиданно громко пробасил он, обводя присутствующих цепким взглядом.
Ратмир кинул взгляд на старика Никифора и тот тут же кивнул:
 – Да, это мы.





 – Тогда живо все за мной. Да, и сразу все свои вещи с собой берите для представления. Чтобы не бегать с вами туда-сюда каждый раз. Я за вами следить приставлен. Так что ни шагу в сторону без моего ведома! Ясно? – нахмурил он свои редкие белесые брови. Ратмир перекинулся взглядом с силачом Василием и дедом Никифором и, молча, поднявшись с места, подхватил баул с разными вещами для выступления. Остальные скоморохи последовали его примеру. Опричник повёл их узкими длинными коридорами, заполненными почти бесшумно пробирающимися вместе с ними или в обратную сторону разряженными, с накрашенными лицами певцами, музыкантами, танцорами. Почти через каждые три метра вдоль стен высились истуканами молчаливые, рослые фигуры опричников с саблями наперевес. Они зорко присматривали за приглашенными. Ратмир только подивился про себя тому, как Теодорке удалось проскочить мимо такой охраны и добраться аж до самого тронного зала.
Через несколько минут опричник остановился и махнул им рукой. Скоморохи встали как вкопанные, молча, следя за каждым его движением. Из-за плотных деревянных резных дверей, оббитых железными узорами, глухо доносились мужские и женские голоса, удалые переливы балалайки, звон серебряной и хрустальной посуды.
 – Ждите, – коротко бросил он им и, с усилием приоткрыв дверь, исчез за ней. На мгновение скоморохи громко услышали весёлые звуки застолья и почувствовали густой, дурманящий запах еды, винных паров и каких-то благовоний. Двое крепких, рослых стрельцов, охранявших дверь, безразлично смотрели на них. Скоморохи  переглянулись и улыбнулись друг другу. Один Ратмир стоял в маске грустного Арлекино. В этот момент дверь опять приоткрылась, и вновь в узенький коридор ворвались звуки и запахи шумного богатого царского застолья. В проёме двери показалась красная от напряжения физиономия боярина Фёдора Басманного, ведавшего в тот день всеми музыкантами и потешниками.  – Эти что ли итальянские потешники? – недовольно прошептал он стоявшему за его спиной бородатому опричнику, окинув презрительным взглядом скоморохов. – Что такие неказистые? Получше не могли найти? Ну, да ладно, леший с вами, проходите вон туда в ближний угол. Сейчас девки допляшут, и вы начнёте следом представлять, – прошептал он скоморохам. Те, молча, просочились в дверь, из-за которой доносились оглушительные звуки происходящего веселья…
Скоморохи оказались в большом зале с высокими овальными сводами. Выкрашенные в жёлтый цвет стены зала были разрисованы цветными незамысловатыми узорами. Горевшие ярким огнём толстые белые восковые свечи находились прямо над головами пирующих, на подвешенных цепями к потолку тяжёлых медных подсвечниках. Вдоль стен были расставлены большие деревянные столы, накрытые искусно вышитыми скатертями. Сами столы ломились от обилия еды, выложенной на золотые и серебряные блюда. Серебряные же и хрустальные кубки пенились иноземным рубиновым вином и ядреным русским сбитнем. В маленьких, отливающих серебром стопках, прозрачной слезой отдавала пшеничная водка. Куски жареного мяса всех сортов аппетитно румянились, обложенные янтарно-оранжевыми и ярко-жёлтыми дольками привезённых из южных госуд арств апельсинов и лимонов. Огромные пироги, украшенные искусно испечёнными листочками, цветами и журавлями, источали необыкновенно вкусный аромат мясных, грибных и прочих начинок. Выложенная на длинных подносах отварная и жареная рыба разных сортов была украшена овощами, зеленью и красными раками с янтарными большими виноградинками в клешнях.
Сгрудившись за широкой колонной в правом углу большого зала, скоморохи с нескрываемым изумлением оглядывались вокруг себя. Ратмир, стоявший в грустной маске Арлекина, казалось, был спокоен и безразличен к происходящему. Лишь чей-то внимательный взгляд мог бы заметить, с какой живостью его серые глаза разглядывали присутствовавших в зале людей.
Вот он несколько секунд рассматривал людей, сидевших за самым большим столом, находившимся на возвышении около центральной стены. Стол был покрыт белоснежной скатертью, украшенной золотыми кистями по краям, и заставлен сплошь золотой посудой со снедью и напитками. В центре стола сидел сам Великий государь – царь Иван Четвёртый. На голове у него была богато украшенная драгоценностями соболиная шапка. Поверх неё была надета золотая корона с острыми, длинными зубцами. Он то и дело обтирал рукавом обшитого золотыми нитями кафтана взмокший от духоты лоб и, кидая внимательные взгляды на важных гостей, сидевших за соседним столом, что-то шептал на ухо четырнадцатилетнему сыну – царевичу Ивану, сидевшему по левую руку от него. Второй же царевич – сытый, одиннадцатилетний Фёдор, сидел рядом с братом. Он, зевая, посматривал по сторонам, явно скучая от всего происходящего. За спиной царя стоял один из двух лучших толмачей-переводчиков, призванных на эту вечерю – Дениска Матвеев. Свободно владея итальянским, немецким, татарским и арабским языками, он исправно переводил царю все речи, с которыми выступали здесь приглашённые гости.
По правую руку от царя сидела его жена – двадцатитрёхлетняя Мария Темрюковна. Темноволосая, темноглазая красавица тоже в соболиной шапке, украшенной драгоценными каменьями , натянуто улыбаясь, зорко следила за правой стороной зала, где за столами трапезничали и изображали веселье приглашённые бояре. Последние явно чувствовали себя не в своей тарелке, стараясь не встречаться с ней взглядом. Царица же нехотя ковырялась золотой вилкой в своей золотой тарелке, пытаясь при этом расслышать хоть что-нибудь из того, что шептал своему сыну Великий государь. Стоявший за их спинами стольник Василий Хомутов внимательно следил, чтобы на этот стол подавали только проверенные блюда и напитки. Также за царским столом сидели наиболее приближённые лица государя, среди которых Ратмир тут же узнал боярина Саврасова Луку Дементьевича. Последний сидел с озабоченным лицом, и, казалось, мало обращал внимания на происходящее в царских палатах. Митрополит Филипп, сидевший рядом с ним, также безрадостно ковырялся вилкой в своей тарелке, искоса бросая взгляды на веселившихся бояр. За их спинами не спеша прохаживался сам Малюта Скуратов со своим племянником – молодым, невысоким Богданом Вольским. И у самой стены стояли, словно вросшие в стену, здоровенные опричники в богатых парадных нарядах, с саблями наперевес.
Прямо перед царским столом на свободной площадке статные, румяные девки под балалайку выплясывали «Лебедушку». По кругу с ними, забавляя народ ужимками и неуклюжими прыжками, с шутовским колпаком на голове и с бубном в руках кружился придворный царский шут – князь Осип Гвоздёв. Стоявшие по бокам площадки, щедро заставленные разнообразной снедью, столы занимали послы разных государств со своей свитой и приглашённые государем сановники.
Дольше всего Ратмир задержал свой взор на людях, сидевших за столом для высоких гостей. Взгляд его стал веселее и он, не торопясь, поочерёдно рассматривал каждого из них. Вот сам посланник папы римского – Лоренцо Романо – с довольным видом, поглядывая на плясуний, переговаривался с сидевшим по правую от него руку молодым красавцем в богатом камзоле Антонио. Склонялся он с улыбкой на  безбородом лице и к сидевшей слева графине Терницкой. Также за их столом находились, внимая каждому слову посланника, около восьми молодых, бритых мужчин. Принимали участие в оживлённой беседе и другие представители итальянского посольства. Не отходили от их стола польские, литовские дипломаты. Каждый из них с почтением обращался к посланнику папы римского. Как приклеенный стоял прямо за креслом посланника царский толмач-переводчик Алексей Кумачёв, выполнявший также обязанности соглядатая.
В этот момент девки закончили плясать и, размашисто откланявшись красными платочками в руках, степенно удалились гуськом друг за другом из трапезной.
Озабоченный Фёдор Басманов подбежал к  царскому столу и что-то быстро проговорил Великому государю. Тот хитро посмотрел в сторону дорогих гостей и кивнул. На лице Басманова тут же расплылась улыбка и он, перекрывая все голоса и шумы в зале, громогласно объявил:
 – Толмач, переводи. А теперь, дорогие гости, у нас для вас подарочек. Повеселить вас на ваш итальянский лад позвали мы скоморохов-потешников, – и, кинувшись в угол зала за колонну, поманил рукой скоморохов к себе и тихо их предупредил, погрозив увесистым кулаком: – Ну, ребята, только не осрамитесь. Иначе быть вам под плетью! Сам Малюта за вас поручился.
Ратмир видел, как толмач, склонившись к уху посланника, перевёл ему слова Басманного. Посланник, улыбнувшись, кивнул и выжидательно уставился на площадку для выступлений.
 – Всё будет хорошо, – тихо произнёс Ратмир и первым шагнул в сторону площадки, играя на небольшой, вытянутой, узкой гитаре весёлую мелодию валланеллы «Chi la gagliarda».
Следом за ним, выстроившись парами и вытанцовывая, вышли в разноцветных костюмах скоморохов Елена с Теодоркой, карлица Авдотья с богатырём Василием и старик Никифор с Андрейкой. В зале раздались громкий смех и крики.
 – Эй, ты только глянь на этих потешников! Ай да карлик-скоморох! А старый-то, старый-то как ногами кренделя выделывает! – послышалось с разных сторон.
Только за столом с высокими гостями царило лёгкое оживление, а сам посланник папы не сводил глаз со стройного, грустного Арлекино, игравшего на гитаре. В этот момент толмача Алексея Кумачёва Басманный на минутку отвлёк каким-то разговором и посланник, воспользовавшись моментом, прикрыл как бы случайно рот рукой и подтолкнул локтём соседа:
 – Почему он в маске? – тихо спросил он у Антонио на латинском языке.
 – Предупредил, что в зале, возможно, будут люди, знающие его в лицо и под другим именем, – охотно пояснил тот, также, не сводя глаз со скоморохов.
Ратмир закончил играть, скоморохи прекратили танцевать и все дружно, красиво, поклонились зрителям.
 – Мы – скоморохи московские, пришли специально поприветствовать дорогих гостей нашего Великого государя. Дозволишь ли, Великий государь, обратиться к твоим гостям на итальянском языке и говорить с ними так и далее? – обратился Ратмир к царю кукольным, деревянным голосом и поклонился ему большим обычаем.
 – Валяй, скоморох, талдычь с ними на их языке. Вас для этого сюда и позвали, чтобы приятное сделать нашим дорогим гостям. Переведи посланнику, толмач, – обратился Великий государь к стоявшему за спинами дорогих гостей толмачу Алексею Кумачёву. Тот закивал и подобострастно склонился к гостям из Италии. Посланник чуть откинулся спиной к нему, выслушивая перевод. Затем благосклонно улыбнулся и приветственно помахал рукой Великому государю.
Ратмир опять поклонился большим обычаем царю, затем в пояс – столу с итальянскими гостями и, вернувшись к своим скоморохам, кукольным деревянным голосом громко скомандовал: «Ап!»
И скоморохи начали выступление…
Зрители не успевали поражаться их мастерству и ловкости. Калейдоскопы акробатических трюков сменялись силовыми упражнениями. Коронный номер с факелами привёл в неописуемый восторг присутствовавших. Сыновья Великого государя – царевичи Иван и Фёдор, открыв рот, наблюдали за происходящим на площадке. Даже, казалось, ко всему привычные стрельцы и опричники, стоявшие, словно вкопанные вдоль стен зала, не могли сохранять видимость безразличия и с нескрываемым любопытством следили за номерами скоморохов. Всё это сопровождалось итальянскими фразами, которыми обменивались все скоморохи, за исключением Андрейки.
Ратмир периодически обращался к высоким гостям на итальянском же языке своим кукольным, деревянным голосом, комментируя выступление своих товарищей. Толмач Дениска Матвеев тут же негромко переводил все фразы на ухо Великому государю. Посланник Папы в свою очередь периодически кидал на Ратмира внимательные взгляды и с довольным видом переговаривался со своими соседями по столу.
 – И в конце нашего представления мы сейчас споём для всех гостей известную итальянскую балладу о любви, – деревянным голосом объявил Ратмир. Подбежавший Теодорка подал ему гитару. Ратмир провёл сильными пальцами по туго натянутым струнам и запел красивым, низким голосом. В зале неожиданно наступила тишина, такой красивой и печальной показалась всем эта песня на прекрасном итальянском языке.
 – Один из его козырей, – едва слышно произнёс Антонио, склонившись к посланнику. Но по лицу последнего пробежала гримаса неудовольствия, и он всем видом дал понять, что хочет послушать балладу. Антонио поджал губы и чуть отстранился от своего высокопоставленного соседа.
Ратмир в маске Арлекино продолжал петь. От его внимания не ускользнула эта маленькая сценка. В этот момент из-за колонны показалась фигурка Елены в костюме скомороха. Она запела  нежным, высоким голосом в унисон с Ратмиром. На глазах у многих женщин и некоторых мужчин заблестели слёзы.
Сидевшие вместе за праздничным столом бояре Усов Семён Иванович и Пешков Антон Спиридонович переглянулись.
 – Наш пострел везде поспел, – тихо произнёс Семён Иванович, чуть склонившись в сторону боярина Пешкова. – Я-то вначале сомневался, но, увидев эту карлицу с рыжим великаном, вспомнил, что это его люди. Ты им помог сюда попасть?
 – Ратмир ко мне не обращался, – покачал головой тот.
 – Хм, интересное дело… Каким же макаром они здесь очутились? – удивлённо поползли вверх брови боярина Усова.
Песня закончилась, но неожиданно для всех посланник папы попросил повторить её. Исполняя её вместе с Еленой вновь, Ратмир вдруг обратил внимание, каким цепким, жадным взглядом уставилась на красавца Антонио царица, и понял, что этот взгляд ему совсем не нравится. Ратмир стал быстро соображать, как ему предупредить Антонио. И во время небольшого музыкального проигрыша на гитаре он отрывисто бросил Елене: «Сейчас я допою, а ты бегом переоденься в женское». Елена вскинула на него удивлённый взгляд, но кивнула и, красиво раскланявшись, исчезла за колонной.
Ратмир немного потянул с проигрышем, закончив петь в одиночестве. Затем вновь поклонился и обратился к царю Ивану Чётвёртому своим кукольным, деревянным голосом:
 – Великий государь, вот все здесь видели, как танцуют танцы на Руси. А не покажут ли наши гости, как танцуют ныне в чужестранной Италии? А мы с нашим большим удовольствием помогли бы им.
 – Хм, почему бы и нет, – усмехнувшись, пожал плечами царь Иван Четвёртый. – Пусть покажут, коли захотят.
Высокие гости, которым толмач Алёшка тут же всё переводил, оживились, с недоумением глядя то на царя, то на скомороха.
 – Если он предложит танцевать Bizzaria d' Amore, значит что-то хочет мне сказать, – прикрыв рот ладонью, быстро прошептал Антонио в сторону посланника папы и, широко улыбнувшись, громко спросил по-русски:
 – А какой танец ты нам предлагаешь станцевать, скоморох?
 – Самый любимый танец в Италии – Bizzaria d’ Amore,. – деревянным голосом произнёс Ратмир и махнул рукой Василию и Теодорке. Те быстро забежали за колонну и выбежали оттуда с флейтой и маленьким барабаном. Следом за ними из-за колонны показалась Елена в нарядном платье и подколотыми вверх волосами, украшенными маленькими розочками.
 – Графиня, прошу вас составить мне пару, – поднимаясь с широкой лавки, накрытой тёмно-вишнёвым бархатом, произнёс Антонио и протянул молодой женщине руку. Та пожала плечами и с озорной улыбкой вскочила со своего места. Посланник папы римского довольно улыбнулся, сложив ладони на животе.
Далее Ратмир встал напротив Елены, а Антонио в линию с ним – напротив графини Терницкой. Ратмир сделал знак правой рукой, и зазвучала флейта. К ней присоединился барабан. Танцевавшие дамы и кавалеры вначале поклоном на одно колено поприветствовали друг друга, а затем, чуть подпрыгивая на каждом шагу, стали выполнять незамысловатые па. Присутствующие в зале замолчали, с интересом наблюдая за танцем. В какой-то момент Ратмир с Антонио оказались в паре.
 – Царица с тебя глаз не сводит. Может всё плохо кончиться, – негромко прошептал Ратмир. Его лица не было видно из-за маски.
 – Я тоже заметил  это, – задержав руку возле рта, быстро отозвался Антонио
 – Здесь очень любят сажать любовников на кол.
 – И это мне известно. Что предлагаешь?
 – Только одно. Она не выносит противоестественный блуд. Могу подыграть, – серые глаза Ратмира в маске были серьёзны и тревожны.
 – Эх, прощай моя репутация! Давай, – шёпотом отозвался красавец Антонио, убедившись в этот момент, что мрачно-пристальный взгляд царицы, действительно, опять нацелен именно на него.
 – Тебе начинать, – усмехнулся в маске Ратмир.
Антонио обречённо вздохнул и начал изображать пробуждающийся интерес к стройному скомороху. Он сделал несколько якобы шутливых попыток заглянуть под его маску, одновременно как бы случайно дотрагиваясь руками до его рук, спины и бёдер. Ратмир, в свою очередь, стал изображать беспокойство и недоумение.
 – Гляди-ка, а этот итальяшка-то, похоже, ещё тот фрукт! – с изумлением глядя на танцующих, произнёс боярин Пешков.
 – Вот тебе и фунт изюму! – вторя ему, усмехнулся боярин Усов. – Я всегда говорил, что эти иноземные гости ничему путному не обучены. Толку от них ни на грош. Одни танцы, да песенки, да разврат на уме. Тьфу!
 – Как Ратмир-то это терпит?! – тихо возмутился боярин Пешков. – Я   на его месте уже давно бы этому поганому итальяшке по зенкам вдарил бы.
Шёпот и смешки побежали по залу. Приглашённые, изумлённо переглядываясь, перешёптывались между собой. Теодорка с Василием продолжали машинально наигрывать мелодию. Елена с невозмутимым лицом продолжала выделывать па, изредка поглядывая на графиню Терницкую. Последняя, раскрасневшись от едва сдерживаемого смеха, также старательно выполняла танцевальные фигуры, стараясь не смотреть на танцующих мужчин. Лицо посланника папы римского было каменным.
Ратмир повернулся в пируэте и кинул быстрый взгляд на царицу. Та сидела, поджав губы. Её лицо выражало такое отвращение, что у Ратмира не осталось никаких сомнений в том, что весь этот спектакль сейчас они с Антонио разыграли не зря. На лице царя при этом отображалась целая палитра эмоций – от изумления, брезгливости до беспокойства и нерешительности.
 – Просьба к тебе, Антонио, – поворачиваясь в пируэте, тихо произнёс по-итальянски Ратмир. – Пусть помощник спросит разрешения для меня у Учителя на исполнение главного для меня дела. Учитель знает, о чём речь. Я ведь теперь так близок к цели.
 – Я обязательно передам, брат, – в поклоне ответил Антонио.
 – Вижу, что царице уже не до тебя, – усмехнулся под маской Ратмир.
 – Благодарю, брат, – шепнул Антонио Ратмиру напоследок и, отскочив в сторону на заключительном па, послал ему воздушный поцелуй. Ратмир жестом отправил этот поцелуй в сторону графини Терницкой и, раскланявшись, ушёл за колонну, где его уже ждали все скоморохи вместе с Басманным.
Пир продолжился. Царица сидела с угрюмым выражением лица и старательно избегала смотреть на высоких гостей из Италии, увлечённо переговаривавшихся на мелодичном итальянском языке. Пригубив хрустальный бокал с наливкой, она уставила свой мрачный взгляд в другой угол палаты, где за столами расположились бояре.
Внезапно какая-то мысль сверкнула в её тёмных глазах и она, резко склонившись головой к плечу царя, что-то негромко начала говорить. Великий государь вначале слушал её с полнейшим безразличием, но затем его лицо вначале налилось краской от гнева. Ещё через несколько мгновений выражение гнева сменилось озадаченностью, после чего глаза его прищурились и губы растянулись в хищной улыбке…
 – Быстро, быстро взяли свои котомки и за дверь! – тихим недовольным голосом скомандовал скоморохам Басманный и сочувственно посмотрел на Ратмира. – Да, брат, досталось тебе от этого поганца. Ну, молодца, что вытерпел, а то не миновать бы политического скандалу. Нам сейчас только этого не доставало.
Скоморохи под его командованием, молча, цепочкой быстро вышли в узкий коридор и направились в свою комнатёнку. Неожиданно дверь, из которой они только что вышли, опять распахнулась, и в дверном проёме показалась коренастая фигура Малюты Скуратова:
 – Эй, скоморохи, стоять! – рявкнул он, держа в руке наполненный водкой серебряный кубок.
Скоморохи встали, лицо Ратмира побледнело под маской. Опричник быстро нагнал их.
 – Держи, скоморох, это тебе, – неожиданно Малюта Скуратов протянул Ратмиру отливающий серебром в отсвете горящих свечей кубок. – Великий государь тебе посылает холодной водочки прямо со своего стола. Сказал, что молодец, что не дал итальяшке возможности допустить скандал.
 – Так я сейчас не выпью, – кукольно-деревянным голосом ответил Ратмир, опустив глаза и не торопясь брать кубок. – Вдруг опять позовут петь, а мне холодное для горла очень некстати.
 – Эх, дурашка ты, скоморох! Радуйся, что живым оттуда вышел. Больше тебя уже точно туда не позовут. А вот маску свою мне отдай. Царь веселиться надумал, – Скуратов потянулся было другой рукой к его лицу, но Ратмир ловко увернулся и схватился обеими руками за маску.
 – Не могу тебе эту отдать, – кукольным голосом запричитал он. – Клеена она у меня прямо на лицо, отдирать больно, только отмачивать. Давай я тебе другую дам – поновее и почище. Василий, скорее достань из котомки  белую с красным маску.
 – Ну, ладно, – пожал плечами Малюта Скуратов, продолжая держать в правой руке полный серебряный кубок. – Давай другую, только поскорее. А кубок этот забери.
 – Так как же мне его потом вернуть царю? – не поднимая глаз, спросил тем же голосом Ратмир, протягивая Малюте красивую итальянскую карнавальную маску. Взамен он взял протянутый тяжёлый кубок с царскими вензелями.
 – А и не нужно тебе кубок возвращать. Это щедрый дар тебе от нашего кормильца, – усмехнулся Малюта.
 – Низкий поклон Великому государю, – поклонился Ратмир в пояс Малюте Скуратову и, как бы между прочим спросил: – А что собирается Великий царь делать с этой маской?
 – А это уже не твоего ума дело, – неожиданно раздражённо ответил тот, но нехотя пояснил: – Хотя, какая теперь разница. Сейчас наш кормилец кое-кого из бояр уму-разуму будет учить. Из тех, кто больше всех плевался, глядя на то, как ты унижение принимал от этого итальяшки. Сам теперь в маске скомороха просидит сегодня всю трапезу.
Ратмир опять побледнел под маской, но промолчал. Скоморохи зашли в свою комнатушку и тихо расселись по лавкам.
 – Я же не знал, что так получится, – неожиданно произнёс Ратмир и прижал руки к маске на лице.
 – Невозможно всё угадать, Ратмир. Глядишь, обойдётся, – присел рядом с ним старик Никифор и прикрикнул на остальных: – Что зенки-то вылупили?! Ешьте, давайте, да пейте. Пока до постоялого двора доедем – успеем сто раз изголодаться.

                Глава 9

Пока скоморохи трапезничали в своей комнатушке, в большой царской палате продолжался пир. Приглашённые гости оживлёнными возгласами приветствовали очередную смену блюд. Стольничий Василий Хомутов негромко командовал своими помощниками в красивых кафтанах и мягких ичигах, обносивших золотыми тарелками со снедью царский стол. Кравчий следил за тем, чтобы бокалы и фужеры гостей не пустовали, и самолично подливал сладкой сливовой наливки в хрустальный бокал царицы, которая в этот момент что-то увлечённо нашёптывала на ухо Великому государю, кося недобрым глазом в сторону столов с боярами. Те же несколько расслабились – царская водка сделала своё дело. Бояре с раскрасневшимися, потными лицами весело переглядываясь, хватали с золотых тарелок куски мяса, пирогов. Серебряными ложками зачерпывали из больших серебряных ваз отварных раков вместе с кусочки фруктов на грушевом взваре. Серебряными вилками, помогая себе краюшками пышного белого хлеба, перекладывали с огромного золотого блюда куски богато украшенной зеленью и лимонами астраханской осетрины… Они гулко хохотали над шутками боярина Пешкова, увлечённо изображавшего сценку танца скомороха Ратмира и итальянца Антонио.
Вот Великий государь сам зловеще расхохотался в ответ на какие-то последние слова молодой царицы и громко крикнул, обращаясь к сидевшим в углу боярам:
 – Эй, вы там – Сёмка Пешков да Антошка Усов, выходите сейчас на круг передо мной.
В зале почти сразу наступила тишина, только посланник папы римского продолжал переговариваться на итальянском со своими соседями по столу, но и он быстро замолчал после нескольких тихо сказанных слов красавчиком Антонио. Все присутствующие молча наблюдали за тем, как тяжело, неуверенно стали выбираться из-за стола бояре Усов и Пешков. С багровыми, растерянными лицами они прошли в центр круга и предстали перед Великим государем и его приближёнными и поклонились ему в пояс.
 – А что, поклона большим обычаем я уже не достоин? – насмешливо спросил Иван Четвёртый.
 – Прости, Великий государь, – спохватился боярин Пешков и, торопливо сняв левой рукой шапку с головы, правой коснулся левого плеча и поклонился низко, коснувшись рукою пола. Боярин Усов также воскликнул: «Прости, царь-батюшка» и тоже истово поклонился большим обычаем. Сидевший за одним столом с Великим государем боярин Саврасов опустил глаза, чтобы не выдать себя взглядом.
 – То-то же! А то я смотрю, вы развеселились не на шутку, не хуже скоморохов, – усмехнулся Иван Четвёртый и заговорщицки переглянулся с царицей. Потом резко хлопнул по столу: – Ну, так тому и быть. Дозволяю одному из вас сегодня потешить нас, повеселить моих гостей. Вот тут у меня припасена дивная шутовская маска. Сказывают, что прямо из Италии, – в руках царя появилась итальянская бело-красная, шелковая маска. – Решайте теперь сами, кто из вас в этой маске весь пир будет наш честной народ веселить. А своему главному шуту – князю Осипу Гвоздеву – дам-ка я на сегодня выходной. Пусть за вашим столом, да на вашем месте попирует всласть. Эй, Осип, иди, садись на боярское место, да пируй там сегодня, – крикнул царь, обращаясь к опешившему тщедушному в шутовском колпаке князю Осипу Гвоздеву: – Давненько ведь среди бояр не сиживал. А нас сегодня позабавит другой боярин. Ну, вы там решили, кто из вас сегодня шутом царским представлять будет?
Багровые от смущения и злости бояре Усов и Пешков старались не смотреть друг на друга. Они стояли, молча, тяжело дыша и опустив глаза в пол.
 – Негоже так, Великий государь, уважаемых бояр принижать. Они ведь тебе честно служат, – негромко произнёс сидевший за боярским столом боярин Саврасов Лука Дементьевич. – Зачем на срамоту верных тебе людей выставляешь?
В палате наступила звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивают горящие свечки, и шёпот сидевшего рядом с посланником папы римского Антония, переводившего тому слова боярина Саврасова к явному неудовольствию царского толмача Алёшки Кумачева. Посланник папы пристально посмотрел на боярина Саврасова.
 – Кх-м… – только и произнёс Великий государь. Брови его удивлённо поползли вверх, и он медленно повернул голову в сторону боярина Саврасова. Тот смело встретил изумлённый взгляд царя.
 – Говоришь, уважаемых бояр принижаю. Верные мне люди, говоришь…  И чего это я тогда сюда – в Александрову слободу – перебрался от верных-то мне бояр?! Не знаешь, а, Лука Дементьич? – зловеще тихим голосом спросил Великий государь, не спуская с боярина Саврасова прищуренных глаз.
 – На то была великая твоя воля, государь, – не отводя глаз, ответил тот. – А про бояр я правду говорю. Вернее псов они тебе служат, а ты их, Великий государь, на такое позорище выставляешь.
 – Ой ли… Позорище, говоришь, потешить царя-батюшку… – царь Иван Четвёртый также медленно отвернулся от боярина Саврасова и пожал плечами. – Ну, тогда сам выручай своих товарищей, Лука Дементьич. Избавь их от позорища. На-ка, держи вот эту масочку и иди сам в круг. Сегодня ты будешь у меня на пиру главным шутом. Да весели народ как следует, иначе не миновать тебе плетей за неподобающее представление, – и царь, не глядя, протянул маску боярину Саврасову.
Бояре Пешков и Усов испуганно переглянулись и, вновь опустив головы, вперили свой взор в пол. Остальные бояре, находившиеся в царских палатах, также опустили глаза и прекратили жевать, боясь привлечь хоть какое-то внимание Великого государя. С большим интересом и вниманием следили за происходящим представители посольств и иных служб, приглашённые на пир.
Белое как мел лицо боярина Саврасова начало синеть. Он не сводил глаз с протянутой в его сторону царской руки с бело-красной шутовской маской и ловил ртом воздух, чувствуя, как невидимый железный обруч сковал его грудь и не давал вздохнуть.
 – За что ты так со мной, государь? – внезапно осипшим голосом произнёс он, переводя ошеломлённый взгляд с царской руки на его лицо. – И я, и родители мои, и прадеды мои служили верой и правдой и предкам твоим, и твоему отцу, и тебе, Великий государь.
 – Вот и послужи мне сегодня шутом верным! – неожиданно взвизгнул царь и махнул рукой с маской стоявшему рядом Малюте Скуратову. – Вон его из-за стола, да и в маске на круг тащите. Пусть начинает забавлять меня и моих гостей. А то слишком много стал себе позволять, выкормыш боярский.
Лёгкий шёпот пронёсся по царским чертогам. Изумлённые гости в растерянности наблюдали за происходящим. Никто из ближайшего окружения даже и не пытался больше заступиться за бояр. Дьяк Разбойного  приказа Лаврентий довольно ухмыльнулся.
Малюта Скуратов, хищно ощерившись, махнул рукой дюжим опричникам, и те, молча вцепившись с обеих сторон в руки и плечи боярина Саврасова, одним махом вытащили его из-за стола, и только треск рвущейся парчи и хрип сопротивлявшегося боярина нарушили установившуюся тишину. Боярина Саврасова протащили в центр круга. Двое дюжих опричников скрутили ему руки за спину, а двое других стали натягивать на лицо бело-красную маску.
 – Что же ты делаешь, государь?! – придушенным голосом, удерживаемый на коленях двумя здоровенными опричниками, прохрипел под маской боярин Саврасов. – Что же ты верных слуг своих такому бесславию отдаёшь?! Это же не мне бесчестие ты наносишь. Это же ты себя позоришь, Великий государь, на весь мир! Вон твои заморские блудливые гости как жадно смотрят да ликуют, что ты им свою слабину показываешь.
В это время посланник папы римского с нескрываемым неудовольствием смотрел на происходящее. Он внимательно слушал толмача Алексея Кумачёва, поджав губы. В какой-то момент посланник хотел было привстать и вмешаться, но Антонио мягко остановил его за руку и что-то тихо произнёс. Посланник недоверчиво посмотрел на него, покачал головой, но сел на место, кинув презрительный взгляд на толмача. Тот с заискивающей улыбкой продолжил торопливо переводить и пояснять происходящее на кругу.
 – Отпустите его, – неожиданно приказал царь Иван Четвёртый.
Опричники нехотя отпустили свою добычу, но остались на месте, готовые в любой момент вновь кинуться на боярина Саврасова. Тот с усилием поднялся, стащил с себя маску и, кинув под ноги, растоптал её. Тяжело дыша, потрёпанный, раскрасневшийся, с безумно сверкающими глазами, он гневно посмотрел на царя:
 – Доволен ли ты теперь, Великий государь? Понравилось ли тебе моё представление?
 – Пожалуй, – протянул Великий государь, задумчиво глянув на боярина Саврасова, и кивнул ему: – Иди себе, Лука Дементьич, отсюда прочь. О своём решении твоей дальнейшей участи я сообщу опосля.
Царь Иван Четвёртый подал знак рукой опричникам и те, подхватив боярина за плечи, увели его с круга за большие тяжёлые двери. Царь взглядом подозвал к себе Малюту Скуратова и что-то прошептал ему на ухо. Тот привычно хищно ощерился, кивнул и быстро направился в ту же сторону. Присутствовавшие в царской палате гости, молча, проводили его долгим взглядом.
 – А что это гости мои дорогие мы пригорюнились, да приутихли? –  нарочито весёлым голосом воскликнул Великий государь. – А, ну-ка Федька Басманов, тащи сюда гусляров, да балалаечников. А ты, Алёшка, переведи нашим дорогим гостям, что сейчас будем танцы танцевать, да тоску разгонять. Я сам с царицей своей вам всем пример покажу!
В это время шедшего по моментально обезлюдевшему длинному, узкому коридору в сопровождении двух опричников боярина Саврасова догнал Малюта Скуратов. Боярин оглянулся, и в глазах его мелькнули ужас и страх. Не помня себя, он, тяжело дыша, на непослушных, ватных ногах побежал вперёд…
 – Кончайте его прямо сейчас, – отрывисто бросил Малюта опричникам. Те тут же достали кинжалы и кинулись вдогонку. Через несколько секунд послышались звуки борьбы и отчаянный крик смертельно раненного человека.
 – Что с ним дальше делать? – крикнул один из опричников, вытирая о полу парчового кафтана боярина Саврасова окровавленный кинжал.
 – Оттащите подальше, да в ров киньте. Завтра кормилец наш пойдёт гулять, да и увидит его. Вот ему и станет приятно, – усмехнулся Малюта Скуратов и, повернувшись, направился обратно, в большую царскую палату.
Опричники схватили безжизненное тело боярина Саврасова за ноги и потащили к противоположному выходу. На улице уже смеркалось. Опричники дотащили тело до глубокого рва, окружавшего Александрову слободу, и, подталкивая ногами, отправили его вниз по насыпи.
За несколько секунд до этого из чёрного входа вышли скоморохи с котомками в сопровождении двух опричников. Ратмир по-прежнему был в маске. Они успели пройти всего несколько шагов, когда увидели, как из другой двери два дюжих опричника протащили за ноги какого-то человека и скинули его в ров. Скоморохи переглянулись, но промолчали.
 – Всё, – неожиданно воскликнул один из сопровождавших их опричников. – Дальше дорогу знаете. Там у поста вас ждёт ваша повозка. До города проедете сами вот по этой дорожной памяти. – Он протянул старику Никифору бумагу и кивнул своему товарищу. Они оба поспешили в сторону тех опричников, что скинули какое-то тело в ров. Догнали их и, весело переговариваясь между собой, все четверо дружно направились обратно во дворец.
 – Стойте, – негромко произнёс Ратмир скоморохам. – Подождите меня здесь. Мне нужно быстро сбегать и посмотреть, кого они скинули в ров, – Ратмир глянул на старика Никифора и добавил: – Уж очень он мне напомнил одного боярина.
Тот кивнул:
 – Иди, Ратмир. Мне тоже показалось, что это наш знакомец…
Ратмир быстро спустился по отрывистой стороне рва к темневшей почти у самой воды бесформенной массе. Масса оказалась человеком, лежавшим на животе с раскинутыми руками и ногами, лицом вниз. Ратмир узнал затылок боярина Саврасова и простонал сквозь зубы. Внезапно он увидел, как шевельнулся согнутый мизинец на правой кисти боярина. Ратмир подошёл ближе и, с усилием перевернув тело на спину, посмотрел на залитое кровью лицо. На испачканных землёй губах боярина ещё пузырилась кровавая пена, но дыхание уже было редким и поверхностным. Внезапно боярин Саврасов открыл глаза, и его замутнённый взор, остановившись на маске Арлекина, стал проясняться.
 – Т-ты б-был п-прав, Р-ратмир… – едва слышно прошептал, с трудом делая вдох, боярин Саврасов. – З-зря я т-тогда н-не п-послушал т-т-тебя… 
Внезапно глаза его закатились, дыхание участилось. Тело боярина Саврасова несколько раз дёрнулось в судороге и замерло. Больше он не дышал.
Ратмир протянул руку к его лицу и прикрыл ещё тёплые, морщинистые веки. Затем он поднялся и медленно направился к своим товарищам, ожидавшим его у дороги.

                Глава 10

Утром следующего дня в царских палатах появился митрополит Филипп.
 – Велел ли ты вчера умертвить боярина Саврасова, Великий государь? – митрополит Филипп встал перед троном царя и вперил в него укоризненный взгляд.
 – Не твоего ума это дело, Владыко, – ответил тот, листая какую-то большую книгу.
 – Как – не моего?! – возмутился тот. – Человек тебе правду сказал, а ты его бросил на съедение своим псам-опричникам.
 – Владыко, тем разом мы уже с тобой договорились, что не будешь ты трогать моих опричников и будешь просто властвовать над всей русской церковью. Что тебе ещё нужно? – захлопнул старинный фолиант царь. – Вот иди и занимайся своей паствой, а в мои дела и решения не лезь.
 – Не по-божески ты поступаешь, Великий государь, – покачал головой расстроенный митрополит Филипп. – Пример какой подаёшь всему народу русскому! Как же любить-то тебя он будет после этаких расправ?
Царь Иван Четвёртый поднял голову и исподлобья посмотрел на митрополита.
 – А  меня любить не нужно, Владыко. Меня бояться нужно. Не забыл ли ты, что я – наместник Бога на земле. И чего желаю я – значит того желает и Бог. И только он один мне судья, – зловеще тихо произнёс он, не мигая.
 – Грех страшный берёшь на душу свою, – покачал головой архиепископ.
 – Мой грех – я за него и отвечу, – бросил Великий государь. – Всё у тебя, Владыко, или ещё есть чем укорить? Поберегись, Владыко, не лезь на рожон.
 – А иначе и надо мной расправу учинишь? – прямо спросил архиепископ, не сводя с царя чуть прищуренных глаз.
 – Все под богом ходим, – вздохнул царь Иван Четвёртый и добавил: – Не люблю я, когда мне слова поперёк говорят. Вот и митрополит Герман до тебя норовил всё поперёк мне разговоры разговаривать. И где он теперь?
Архиепископ Филипп опять покачал головой и, молча, вышел из царских покоев. Великий государь проводил его долгим взглядом.

В это же время в итальянском посольстве проснулся посланник папы римского. Его юный помощник Себастьян тут же, молча, и услужливо подал ему белый рушник и подлил горячей воды в большой серебряный таз, стоявший на небольшой резной тумбочке. Посланник улыбнулся ему и, подойдя, к тумбочке, протянул руки над тазом. Себастьян ещё раз на всякий случай проверил указательным пальцем температуру воды в белом фарфоровом кувшине и начал лить её на руки посланника.
В этот момент в дверь тихо постучали, и в комнату заглянул свежий как персик Антонио:
 – Могу ли я войти, Ваше Святейшество?
  – О, Антонио, конечно же, заходи. Как вчера добрался до дому? – радушно улыбнулся ему посланник. Он сел на заранее приготовленный Себастьяном стул и, откинувшись на его спинку, приподнял подбородок. Его юный помощник уже достал из специального дорожного сундучка серебряные бритвенные принадлежности. Намылив беличьей лапкой щёки и подбородок своего хозяина, вечно молчаливый Себастьян со скромной улыбкой начал очень аккуратно брить его. Но, заметив короткий знак, поданный рукой посланника, остановился и сделал маленький шаг назад.
 – Хотел спросить тебя, Антонио, царь Иоанн всегда таков на своих пирах? Ты ведь как дипломатическое лицо часто бываешь приглашён на эти пиры, – посланник кивнул Себастьяну и тот вновь подступил к нему с серебряной бритвой.
 – Увы, к сожалению, это правда. И я вижу, что это происходит всё чаще и чаще. Иногда мне кажется, что русский царь решил убить всех своих бояр. Ему везде мерещатся предательство и сговор, – усмехнулся красавец Антонио, привычно усаживаясь поудобнее в то же самое кресло на ножках в виде звериных лапок. – Если он и дальше будет так продолжать, то боярам придётся принимать какие-то решения. Иначе он их всех уничтожит.
 – Там ведь была какая-то история с его матерью и боярами, после чего он их возненавидел, – чуть отстранившись от острого лезвия бритвы, произнёс посланник.
 – Считается, что именно они помогли ей покинуть этот бренный мир. Разумеется – с помощью яда, – кивнул Антонио. – Он же в восемь лет остался без матери, и бояре в тот период имели над ним полную власть. Судя по его сегодняшнему отношению к ним, они тогда этой властью попользовались очень широко. Иногда, кажется, что его можно было бы и пожалеть за то, что ему пришлось пережить в детстве.
 – Возможно, – вздохнул посланник и неодобрительно добавил: – Но то, что я видел вчера с тем боярином, мне совсем не понравилось. Он приказал его убить?
 – Скорее всего, – неопределённо пожал плечами Антонио и добавил:  – Рыжий мужлан, что пошёл вслед за боярином, – главный палач царя – Малюта Скуратов.
 – Тот самый? – поднял брови посланник.
 – Видите, даже Вы о нём слышали,  – опять усмехнулся Антонио. – Но быть палачом – это не основная его работа. Это для него просто забава, увлечение. Основное его занятие – быть правой рукой царя, предугадывать все его  желания, даже самые страшные, и исполнять их. От него сейчас очень многое зависит при царском дворе. Кстати, крестник Учителя уже поддерживает с ним знакомство.
 – Кто бы сомневался, – довольно усмехнулся посланник Папы.
 – Но Малюта Скуратов – очень опасный и непредсказуемый человек,  – покачал головой Антонио.
 – Напоминайте об этом крестнику Учителя при каждой возможности, Антонио, – посланник серьёзно посмотрел в глаза своему собеседнику. – Мы все ещё очень нуждаемся в своём Учителе и нам нужно, чтобы ничто его не печалило.
 – Я понял, Ваше Святейшество, – с готовностью кивнул тот. – Мы не оставим своего брата в беде и в любой момент придём ему на помощь, если понадобится, пока он здесь исполняет свою миссию.
 – Я не забуду передать эти слова Учителю, – одобрительно произнёс посланник и вдруг широко улыбнулся: – Ну, не будем более о грустном. Я вчера так был рад увидеть всех наших на царском пиру. Но больше мне понравилось общаться с вами со всеми после царского пира здесь, в нашем посольстве.
 – А как были рады наши братья встретиться с вами! – с жаром воскликнул Антонио. – Если так дело пойдёт и дальше, то скоро по всей стране мы сможем здесь открыть свои коллегии и академии и проповедовать истинные ценности.
 – Да, усилить католическую веру в этой огромной стране – наша большая мечта, – мечтательно вздохнул посланник и добавил: – Основная сейчас задача для всех вас, живущих здесь – показывать местному народу праведность и привлекательность католических постулатов.
 – Согласен, Ваше Святейшество, – серьёзно ответил Антонио. – Мы будем стараться изо всех наших сил.
В это время опять постучали в дверь и молчаливо улыбающийся юный Себастьян, приоткрыв створку двери, жестом пригласил кого-то войти. На пороге появилась с улыбкой на губах цветущая графиня Терницкая.
 – Я так хотела увидеть вас вновь, Ваше Святейшество, перед вашим отъездом, – она присела на одно колено около кресла посланника Папы и прикоснулись свежими  губами к его сухой руке. – Надеюсь, что вы простите мне эту смелость.
 – Ох, и хитра же ты, Агнешка, – усмехнулся Антонио. – Никогда своего не упустишь. Интересно, и чего ты будешь выпрашивать сегодня у Его Святейшества?
 – Не ссорьтесь, дети мои, – довольно улыбнулся посланник папы Лоренцо Романо. – Не представляете себе, как я был рад вас всех увидеть. Вы же наша главная надежда в этой стране. Будьте очень осторожны и предусмотрительны. Непредсказуемость русского царя и его людей может привести к непоправимым последствиям.
 – Это правда, – неожиданно звонко рассмеялась графиня Терницкая. – Как вспомню их лица, когда они увидели необычный танец Антонио и крестника Учителя – так сразу смех разбирает. Да и наши, что приехали с других провинций Руси, были сильно удивлены. Хорошо хоть здесь им потом всё объяснили. Вот славно повеселились!
 – Но ты-то, Агнешка, сразу же всё поняла, – бархатно рассмеялся Антонио.
 – Так я по коллегии помню, как вы с крестником Учителя ещё мальчишками всякие шутки вытворяли, что потом всех нас из-за вас заставляли дополнительные уроки делать по живописи и танцам. А вчера, как увидела, что они в танце стали изображать, так едва от смеха удержалась. Думала, лопну от напряжения, – продолжала заливисто смеяться графиня Терницкая.
 – Да уж, повеселили вы публику вчера, – добродушно рассмеялся посланник Папы. – Но впредь всё-таки будьте очень аккуратны и берегите друг друга. Нас пока всего чуть более двух тысяч человек, и каждый из вас нам очень дорог. Ваша деятельность в этой стране поможет нашему обществу превратиться в большую и очень важную силу.
               
                Глава 11

Тем временем озабоченный дьяк Лаврентий опять сидел в хоромах Девичьего монастыря и, не скрывая досады, с недовольным лицом выслушивал доклады своих подчинённых. Бесцветные губы его в жиденькой рыжей бородке презрительно кривились, а костяшками пальцев правой кисти он выбивал нетерпеливую дробь по чисто выскобленному деревянному столу:
 – Ну, что ты там мямлишь?! Говори скорее – признался этот охранник в совершённом злодеянии? – тонким фальцетом прикрикнул он на стоявшего перед ним дьячка Трифона Разлогова.
 – Ох, дьяк Лаврентий! Признаться-то он признался, но только сразу помер после третьей пытки-то, – с досадой почесал тот в затылке.
 – Так можно докладывать Великому государю, что злодей пойман и во всём уже повинился или нет? – упёрся в него рассерженным взором дьяк Лаврентий.
 – Доложить, конечно, можно. Только ведь, дьяк Лаврентий, ты сам понимаешь, что под такими пытками в чём угодно признаешся, – пожал плечами дьячок Трифон.
 – А что, по-бережному нельзя было, что ли, пытать этого стражника?
 – Это как? – недоумённо посмотрел на дьяка Лаврентия дьячок Трифон. – Так он тогда и не признался бы.
 – Эх, – вздохнул раздосадованный дьяк Лаврентий и, пожевав свои сухие губы, покачал головой: – Уже трое стражников из тех, что стояли на страже в ту ночь, померли после пыток, а толку ни на грош. За что только вам жалованье казна платит?
 – Так ты же, дьяк Лаврентий, сам всё видел! В погребе-то этом аж даже стены были кровью залиты. Мои молодцы там всё обыскали да во все места позаглядывали. И девиц мёртвых этих пока с кола снимали, всех пообщупывали. И главное, никто ничего в тот вечер не видел! Как они туда зашли, чего им ночью там понадобилось? Да и посторонних никого не было! Через мост, да ворота кто проходил в тот день – так они все в книге у сторожевых записаны, – развёл руками дьячок Трифон.
 – Выходит, что кто-то из своих девиц порешил, – подперев рукой подбородок, задумчиво произнёс дьяк Лаврентий. – И с чего бы это вдруг? Столько лет уже монастырь этот стоит, все друг друга знают. И на тебе… Дай-ка мне, Трифон, имена всех тех людишек, что объявились на проживание при монастыре за последний год.
 – Послушниц?
 – Всех: и послушниц, и прихожанок, что на послушании здесь по хозяйству трудятся, и певчих… короче, давай имена всех вновь пришедших в этом году независимо от полу и чина, – дьяк Лаврентий гулко хлопнул ладонью по столу и поморщился.
 – Пытать их станем? – осторожно спросил у него дьячок Трифон.
 – Коли будет нужда, то и станем, – бросил ему дьяк Лаврентий.
 – Ну, так я, может, у охранников на воротах записные книги возьму, да принесу их сюда. Они-то как раз всех записывают, кто в монастырь ходит и зачем.
 – Про книги это ты вовремя вспомнил, – нехотя согласился дьяк Лаврентий. – А имена вновь объявившихся здесь людишек за год возьми-ка ты у экономки монастыря. Она-то уж точно знает, кто и когда поселился в монастыре. Пошёл вон скорее.
 – Бегу-бегу, дьяк Лаврентий, – спохватился тот и, подбирая на ходу полы длинного кафтана, ринулся из комнаты прочь.
Дьяк Лаврентий встал и, подойдя к зарешечённому окну, посмотрел на залитый летним солнцем двор. Там продолжалась обычная монастырская жизнь, и тёмная одежда монахинь была разбавлена разноцветьем кафтанов его подчинённых из Разбойного приказа.
«Да, это тебе не фунт изюму», – неожиданно подумал он. – «Если по быстрому найти злодеев не удастся, то придётся всю вину на стражников возложить. Митрополит Филипп это дело без внимания не оставит. Начнёт Великому государю каждый день настроение портить, кляузы строчить да упрекать в бездействии и излишней жестокости. И так Великий государь уже на него волком смотрит, встреч с ним избегает. А мне от обоих сейчас доставаться будет, если я этих нелюдей быстро не отыщу. Только никак не получается даже мне понять, какие такие твари посмели эдакое в царском монастыре учудить! И за что? Вот ведь незадача какая!»
Он опять вернулся к столу, взял стоявший на подносе фарфоровый кувшин и, налив в серебряную чашку тепловатого сбитня, крупным глотками шумно выпил его. Оттерев тыльной стороной ладони мокрые губы, поставил чашку обратно на поднос и вздохнул: «Ну что же, нечего делать – придётся и мне сейчас этого скомороха заставить на себя поработать. Что ни говори, а убийство дочери боярина Скобелева он быстро разведал. Правда, Светозар Алексеевич-то потом признался, что убийца сумел сбежать с его двора, порешив троих ратников. Но это уже он сам виноват, что не доглядел за ним     . Вон мои люди до сих пор его сыскать не могут ».
Дьяк Лаврентий вышел из хором и, стоя на высоком, резном крыльце, приказал своему подчинённому привести к нему келейницу Ефросинью.
 – Ну, говори живо, где живёт тот скоморох, что был здесь в тот день, – бросил он смиренно вставшей у порога с опущенными глазами келейнице Ефросинье, неприязненно глядя на неё.
 – Да там, на постоялом дворе, что на развилке у разъездной дороги, – тихо, не поднимая глаз, произнесла она. На втором этаже у него комната была. Корчмарь знает. А что – скоморох-то этот всё-таки понадобился, дьяк Лаврентий?
 – Пошла прочь, дура! – неожиданно фальцетом крикнул он на неё. – И никому ни слова, понятно?!
 – Поняла, поняла, батюшка, – попятилась спиной к двери растерявшаяся женщина.
Где-то часа через два шесть всадников в одежде Разбойного приказа стремительно влетели на широкий постоялый двор, где уже стояли чьи-то повозки. В корчме были слышны громкие голоса и музыка. При виде ратников Разбойного приказа музыка смолкла и наступила тишина.
 – Что там, Никифор? – насторожился лежавший на лавке Ратмир. В руках у него была книга на латинском языке.
 – Сыскные прискакали, Ратмир. Боюсь, что по нашу душу. А вернее – по твою. Сердцем чую, – встревожено негромко произнёс тот, глядя из окошечка во двор.
Ратмир быстро вскочил на ноги и, тихо подойдя к входной двери, приложился к ней ухом и прислушался.
 – Сюда идут, – нахмурился он и огляделся по сторонам.
 – Давай в окно, – кивнул ему Никифор. – И не показывайся, пока не узнаем, что им нужно. Сам знаешь – всякое может быть.
Ратмир как кошка, молча, проскользнул в узкое окно и затаился за широким ставнем.
В этот момент дверь без стука широко распахнулась, и на её пороге показались хмурые ратники Разбойного приказа. Из-за их широких спин выглядывал растерянный корчмарь. Старший из ратников быстрым взглядом окинул комнату и уставился на старика Никифора:
 – Ну и где твой скоморох Ратмир? – скривив губы, с нехорошей усмешкой спросил он.
 – А я почём знаю, – пожал плечами старик Никифор. – Может до ветру отошёл. Я за ним следить не подряжался.
 – Зато нас подрядили, как следует, – сказал как отрезал старший из ратников и, щёлкнув пальцами правой руки, показал указательным на старика Никифора: – Этого и ещё парочку из их шайки-лейки прихватим с собой. А остальные пусть передадут, что пока Ратмир сам в Разбойный приказ не явится, все его дружки будут сидеть у нас в кутузке. Слышь, корчмарь, так и передай ему, как только объявится. У нас приказ самого дьяка Разбойного приказа доставить скомороха Ратмира к нему живым или мёртвым.
Ратмир, услышав такие слова, тут же пригнувшись, мягко прошёл по крыше и незаметно спустился с другой стороны. Обойдя дом, он зашёл в необычайно тихую корчму и направился к лестнице, ведшей на второй этаж.
 – Дяденька Ратмир, там пришли какие-то ратники и хотят тебя с собой забрать, – неожиданно схватил его за руку подбежавший Теодорка. Андрейка, бывший тут же, что-то попытался проговорить, возбуждённо сверкая глазами.
 – Всё будет хорошо, – успокоил их Ратмир, поднимаясь по ступенькам наверх. Мальчишки, волнуясь, пошли следом за ним.
 – А вот он сам! – воскликнул старик Никифор, которого двое ратников уже выводили под руки из комнаты.
 – Что случилось? Отпустите его, – изобразил возмущение Ратмир. Ратники охотно отпустили старика Никифора и посмотрели на своего старшего, ожидая от него указаний. Тот смерил оценивающим взглядом Ратмира с головы до ног и одобрительно кивнул ему: – Поедешь с нами. Указание самого дьяка Лаврентия.
 – Покажите документ, – Ратмир сделал шаг назад.
 – Какой ещё документ? – удивлённо вскинул брови старший из ратников.
 – Документ, что дьяк Разбойного приказа велит мне у него быть по какой-то там надобности. В судебнике так описан порядок для вызова в ваш Разбойный приказ, – спокойно и уверенно ответил скоморох.
 – Чего-о-о?! – вытаращил глаза старший из ратников и, начиная темнеть лицом, рявкнул: – Да я тебе, скоморох, сейчас не только документ, но и каши берёзовой выпишу! Вот тогда и посмотрим, чего ты там ещё в Судебнике понавычитывал! Ну что – сам пойдёшь или мне сказать своим хлопцам, чтобы руки тебе ломать начали?
Ратмир не шевельнулся с места. Старший из ратников обвёл взглядом высыпавших из комнат скоморохов, кинул взгляд на Ратмира и усмехнулся: – Ладно, рук мы тебе ломать пока не станем. Я вот сейчас отправлю человечка к дьяку Лаврентию и шепну ему пару словечек вдогонку. И вернётся он с документом не только на тебя, скоморох, но и на всех твоих товарищей. И засадим мы всю вашу компанию на месяц-другой в сырой подвал с крысами до выяснения всех ваших личностей. А выяснять мы это дело можем сколько угодно долго. Так что тебе выбирать, скоморох – так поедешь с нами или за документом посылать.
Ратмир перекинулся взглядом со стариком Никифором и силачом Василием и вздохнул:
  – Ваша взяла – поеду с вами.
 – Ну, то-то! – довольно ухмыльнулся старший из ратников Разбойного  приказа. – А то документ тебе подавай! Мы-то подадим, да только тебе потом с того документа мало не покажется.
 – Ладно, братцы, – махнул рукой Ратмир скоморохам. – Постараюсь поскорее управиться. Если что – Никифор знает, что делать.
Скоморохи, молча, вышли во двор провожать его и незваных гостей.
Через несколько минут Ратмир на своей лошади в окружении шестерых ратников поскакал в сторону Разбойного приказа.
Там у него забрали лошадь, и старший из ратников повёл его длинным, широким коридором к одной из дубовых дверей. Оставив Ратмира у двери, ратник зашёл в комнату один. Через несколько минут он вновь появился на пороге и, распахнув дверь пошире, сделал приглашающий жест Ратмиру. Тот, молча, шагнул в большую, с зарешечёнными окнами комнату, и дверь за ним тут же захлопнулась.
В комнате за большим деревянным столом сидел дьяк Лаврентий и недобро смотрел на вошедшего скомороха. Ратмир неосознанно принюхался и почувствовал в воздухе, пропитанном запахами портянок, щей и свежей извёстки, тонкие нотки розового масла и ещё какой-то травы. Он с интересом огляделся по сторонам, но дьяк Лаврентий неожиданно подал голос:
 – Ну, здравствуй, что ли, Ратмир,  – нехотя процедил он сквозь зубы. – Вот и свиделись с тобой опять. Не ждал, небось?
 – Это правда, дьяк Лаврентий. Ни сном, ни духом не ведал, что сегодня окажусь здесь, у тебя, – спокойно ответил Ратмир и прошёл вглубь комнаты. – Дозволишь присесть, дьяк Лаврентий? Я так понимаю, что разговор у нас будет длинный.
 – Ну, присядь, присядь пока, – недобро усмехнулся тот. – И про разговор ты верно угадал. Не короткий он у нас с тобой будет, это точно.
Ратмир сел на деревянную лавку, стоявшую у стены, и, машинально откинув ладонью со лба прядь тёмных волос, вопросительно посмотрел на дьяка.
 – Гадаешь, из-за чего вызвал тебя? – опять ухмыльнулся тот, щеря редкие, желтые зубы в саркастической улыбке.
 – Гадаю, дьяк Лаврентий, – спокойно согласился скоморох. – Только ведь такой дотошный человек как ты просто так не станет звать к себе. Значит, дело у тебя есть какое-то ко мне.
 – Ишь ты, слова какие мудрёные знаешь. А ведь мне про тебя, скоморох, пока ничего неизвестно. Только одно вижу, что для простого фигляра ты слишком умён. Не видал я пока на своём веку шутов, проявлявших интерес к Судебнику и прочим умным книжкам.
 – Таким уж уродился, – пожал плечами Ратмир. – С малолетства был приучен книжки читать. Вот и поднабрался ума-разума сколько смог.
 – Довольно! – неожиданно повысил голос дьяк Лаврентий. – Не упражняться с тобой в красноречии позвал я тебя сюда.
 – Тогда переходи к делу, дьяк Лаврентий. Не я этот разговор начал. Если тебе помощь какая от меня нужна – говори. Чем смогу – помогу, – тоже на полтона повысил голос Ратмир.
 – Поможешь, конечно. А куда же ты денешся! – ухмыльнулся дьяк. – А, ежели ты откажешься мне помочь в одном деле, то и тебе, и твоим людишкам небо с овчинку покажется.
 – А как человек попросить о помощи ты, конечно же, считаешь ниже своего достоинства, – нахмурился Ратмир.
 – Я тебя, Ратмир, и не собираюсь ни о чём просить. Ты просто сделаешь то, что я скажу, и будешь молчать об этом всю свою оставшуюся жизнь, – в свою очередь нахмурился дьяк. – Не тебе здесь мне условия назначать. С дьяком Разбойного приказа разговариваешь.
 – Да понял я уже, с кем разговариваю. Не томи, дьяк Лаврентий. Говори, чего тебе от меня нужно, и разойдёмся с миром, – вздохнул Ратмир. Он уже понял, что дьяку от него срочно что-то понадобилось. Но, зная о его суровом нраве, решил обстановку не накалять, а попытаться уладить всё пусть худым, но миром.
 – Слушай меня внимательно, скоморох. Я знаю, что ты уже успел побывать в погребе Девичьего монастыря раньше меня и моих людей и осмотрел всё, что тебе было нужно. И как эта старая курица схимница Серафима о тебе узнала – сам дивлюсь! Так вот, я теперь точно знаю, что ты в сыске имеешь понимание. Сам Светозар Алексеевич мне в том признался, да и от других людей я уже прослышал о твоём даре.
  – Вот как, – заинтересовано произнёс Ратмир. – А что сделал Светозар Алексеевич со своим обидчиком?
 – А ничего он не успел сделать, бестолковый! – ухмыльнулся дьяк Лаврентий. – Сбежал его обидчик, куда глаза глядят. Порешил троих его ратников и поминай, как звали. Мои орлы теперь его разыскивают, да пока без толку…
 – Надо же! – искренне удивился Ратмир и пожал плечами. – Чего только не бывает на этом свете… А по поводу убийства троих послушниц в Девичьем монастыре…. Нет у меня ни времени, ни желания заниматься этим, дьяк Лаврентий. Я уверен, что найдутся среди твоих сыскарей люди много умнее и ловчее, чем я. Поручи им, и они тебе вмиг найдут этих нелюдей.
 – Ты, Ратмир, мне зубы не заговаривай. Думаешь, что я прямо вот так и мечтал, чтобы тебя сюда притащить, да турусы с тобой тут разводить. Если бы мои людишки хоть что-нибудь бы да смогли сделать за эти два дня, то я тебя сейчас просто в кутузку посадил бы, и приказал пытать так, что сам признался бы, что это ты убил этих трёх девиц. Только мне пока это никак не выгодно.
 – Почему?
 – Да потому что ты-то под пытками как пить дать признаешся, и мы тебя колесуем при всём честном народе. А эти нелюди опять такое же где-то совершат, и придётся мне потом митрополиту сказки придумывать про любителей повторять чужие преступления,  – махнул рукой дьяк Лаврентий.
 – Так что же, получается, что у меня нет никакого выхода… – задумчиво произнёс Ратмир, сложив руки на груди и устремив взгляд куда-то за спину дьяка Лаврентия.
 – Выход у тебя один, Ратмир, – неожиданно с более человечными интонациями произнёс тот. – Ты должен найти татей, но все лавры и почёт за их нахождение и поимку отдашь мне. И никто не должен знать об этом. Понял? – дьяк Лаврентий чуть пригнулся к столу и пристально посмотрел Ратмиру в глаза.
 – Какая же мне от этого выгода? – Ратмир перевёл  взгляд на собеседника.
 – А выгода у тебя, скоморох, одна – это твоя жизнь и жизнь твоих товарищей,  – подмигнул ему без улыбки дьяк Лаврентий и добавил: – Слышал уже, небось, как у нас тут бывает. Главное – человека найти какого-нибудь. А уж за что его сажать да пытать – мы завсегда сыщем.
  – Да уж, наслышан я об этом, – вздохнул Ратмир и добавил: – Умеешь  ты убеждать, дьяк Лаврентий. Вот прямо завтра и начну.
 – Нет, Ратмир. Прямо сейчас и поедешь в Девичий монастырь и начнёшь своё дознание. Я прикажу тебе там хоромы небольшие подготовить, да рухлядь какую выдать. В еде и питие не будет тебе отказу. Сейчас пойдёшь отсюда и получишь у моего помощника бумагу для доступа тебе в любые места и заведения, куда тебе понадобится…
Неожиданно за шкафом, что стоял у стены, раздался треск, и послышался звук падения чего-то тяжелого. Наступившую тишину прорезал короткий, приглушённый стон, что-то прошуршало, и вновь стало тихо.
Ратмир посмотрел на шкаф, затем перевёл на дьяка Лаврентия удивлённый взгляд.
 – А-а-а, – тот махнул рукой, стараясь не выказывать своего смущения. – Внучок это мой… сынок младшенькой. Попросился со мной, вот и пришлось сюда взять. Не обращай внимания, Ратмир. Ступай себе с Богом в Девичий монастырь, да с докладом каждый день присылай гонца и чтобы только ко мне. Понял?
Ратмир нехотя кивнул и поднялся с лавки:
 – Мои люди ничего не заработают за те дни, что я буду заниматься розыском.
 – Потом посчитаемся, когда розыск закончишь. Найдешь убийц быстро – получишь от меня награду. Всё, иди Ратмир, – сделал рукой выпроваживающий жест дьяк Лаврентий. – Зайди к моему помощнику, он даст тебе доездную память во все места. В монастыре, если кто понадобится в помощь – обращайся к духовнику отцу Павлу. Он распорядится если что. А там и игуменья уже подъедет. Вчера послали за ней.
 – Ты же понимаешь, дьяк Лаврентий, что поиск нужных мне людей и доказательств может быть не только в одном Девичьем монастыре? – полуутвердительно спросил Ратмир.
 – А как же! Я же тебе и сказал про доездную память, что если нужно куда ехать и с кем разговаривать, то она и станет для тебя пропуском куда угодно. Но только с завтрашнего дня. А сегодня я должен точно знать, что ты уже в монастыре и начал сыск, – опять без улыбки подмигнул ему дьяк Лаврентий. – И давай, Ратмир, ищи что есть мочи. Нынче тебя уже некому защищать. Защитничка-то твоего – боярина Саврасова, говорят, нашли зарезанным в Александровой слободе. Слишком много, вроде, себе позволил на царском пиру. Эх, жаль меня там не было! Из-за этого кровавого деяния в Девичьем монастыре пришлось такой театр пропустить.
Лицо Ратмира потемнело, но он, стиснув зубы, промолчал.
 – Так как? – вопросительно посмотрел на него дьяк Лаврентий.
 – Хорошо, будь по-твоему, – кивнул ему Ратмир и направился к выходу. Он шагнул за дверь и пробормотал про себя: – Ну, что же, есть одна очень хорошая русская поговорка – нет худа без добра.
Дьяк Лаврентий проводил его сумрачным взглядом и после того как дверь закрылась, негромко произнёс, обращаясь к шкафу, за которым ранее раздался странный шум: – Ну, что тебе спокойно-то не сидится?! Я же там всё ладком устроил. Тебе хоть удалось его разглядеть хорошенько?

                Глава 12

Ратмир вышел на крыльцо двухэтажного здания Сыскного приказа в сопровождении двух ратников. Он аккуратно заложил новенькую доездную память за широкий обшлаг рукава кафтана и вздохнул:
 – Ну, всё братцы, дальше я сам. Дорогу знаю, – мрачно улыбнулся он своим провожатым.
 – Да нет, скоморох. Велено тебя прямо до ворот Девичьего монастыря сопроводить, да на руки местной охране сдать под расписку, – ухмыльнулся один из них.
Второй пожал плечами:
 – Ничего не поделаешь, брат. Таков приказ.
– Но мне нужно предупредить моих друзей-скоморохов, что я не вернусь сегодня ночевать, – возмутился Ратмир.
 – Ничего, мы сами предупредим, – похлопал его по плечу первый ратник. – Вот доставим тебя в Девичий монастырь и сообщим на обратном пути. Так ведь, Ивашка? – обернулся он к своему товарищу.
 – Да, брат, не беспокойся. Обязательно сообщим, – кивнул тот.
Ратмир, скрепя сердце, сел на свою лошадь и направился вместе с ними в сторону Девичьего монастыря. Августовское солнце уже начинало катиться к закату, когда всадники выехали из леса, и перед ним раскинулась огромная равнина, посередине которой высилась за монастырским высоким деревянным забором белоснежная Смоленская церковь с позолоченными куполами и сверкающими на солнце золотыми крестами. За тем же забором виднелись крытые крыши теремов и каких-то хозяйственных построек. Вокруг обширного монастырского подворья, окружённого со всех сторон деревянным частоколом, находился глубокий ров, подходивший прямо к стенам монастыря. Через него был переброшен деревянный мост, поднимавшийся на ночь при помощи несложного механизма из деревянных колёс и толстых, перекрученных конопляных канатов. Охраняли вход в монастырь более десятка охранников, проживавших в специальных казармах, построенных неподалёку от стен монастыря.
По четырём углам монастырской стены находились сторожевые вышки с шагавшими туда-сюда охранниками с пищалями наперевес. Имелся в монастырь и ещё один вход с противоположной стороны, но им давно уже никто не пользовался, и железный замок на покрытой мхом дубовой двери уже покрылся ржавчиной и был забит пылью.
Само огромное поле перед монастырём густо заросло камышом и конским щавелем и другими болотными травами из-за близости болот. На более-менее сухих пригорках и возвышенностях стояли терема богатых насельниц монастыря, самой игуменьи Евникии, духовника и певчих, служивших в церкви при монастыре. Стояли здесь и избы простых крестьян и обычных послушников-трудников, исполнявших хозяйственные работы в монастыре.
В воздухе пахло скошенной травой и духмяным ароматом уже отцветавшего разнотравья. Безмятежно выводили свои рулады полевые птицы, с хозяйских подворий доносились лай собак, кудахтанье кур, блеянье коз… Где-то за стенами монастыря делали перекличку ратники, готовившиеся сменить своих товарищей на посту…
 – А-а-а, помогите! Помогите! – раздался неожиданно пронзительный женский крик. Всадники услышали топот копыт и, обернувшись, машинально всадили шпоры в бока своих лошадей, заставив их отскочить в сторону. Тут же мимо них стрелой, всхрапывая, пронеслась, закусив удила, взмыленная гнедая лошадь с безумными, налитыми кровью глазами. Сидевшая на ней женщина, пригнувшись, из последних сил держалась за переднюю луку седла, пытаясь удержаться. Шляпку она, видимо, потеряла ранее и поэтому волосы её трепало на ветру.
 – Помогите! – умоляюще ещё раз прокричала она, проносясь мимо всадников. В глазах её застыл ужас. – Я не могу её остановить!
– Понесла лошадка-то! – взбудоражено переглянулись ратники.
– Так чё, Ивашка? Может, поможешь бабе-то? Из богатых видать.  Глядишь, и отблагодарит тебя  знатно, – горяча своего коня, произнёс второй ратник.
 – Не-а, мне ещё пожить хочется. А кидаться под взбесившуюся лошадь – нет уж, увольте, – усмехнулся тот.
 – Так значит, скинет её лошадка и всё тут, – вздохнул первый.
 – Что поделать, – пожал плечами Ивашка. – Стало быть судьба у неё такая… Эй, стой, стой, куда ты?! – неожиданно закричал он, увидев, как, пригнувшись к холке своей лошади, понёсся вслед за всадницей Ратмир.
Ратники оба замолчали, наблюдая за тем, как быстрая степная лошадь  Ратмира вскорости поравнялась с всадницей. Ратмир, изловчившись, прыгнул прямо сбоку на лошадь женщины. Он схватился за поводья и повис на них всем телом. Обезумевшее животное кинулось было в сторону, но скоморох мёртвой хваткой держался за поводья, Затем он молниеносно вцепился в удила и стал изо всех сил давить на них книзу, причиняя лошади невыносимую боль.
 – Держись крепче! – крикнул он ошеломлённой женщине. – Сейчас она попробует скинуть тебя.
И действительно, лошадь от боли попыталась встать на дыбы, но тут же опустилась под тяжестью повисшего у неё на шее скомороха.
 – Ну, всё-всё, милая! Успокойся! – прокричала женщина, пытаясь привести в чувство свою лошадь. Та ещё продолжала всхрапывать, вращая налитыми кровью глазами.  – А вы держитесь, держитесь за шею крепче, сударь, – крикнула она Ратмиру, видя, как тот из последних сил цепляется за поводья лошади, пытавшейся всеми силами избавиться от внезапно повисшего у неё на шее препятствия.
Заметив это, женщина буквально легла на шею лошади и обеими руками вцепилась в рукава кафтана Ратмира, помогая ему удержаться на весу. Последний с благодарностью посмотрел на всадницу и тут же глухо застонал, получив сильнейший удар по бедру лошадиным копытом. Лицо его исказила гримаса боли.
 – Что с вами, сударь?! Она ударила вас?
 – Ничего, держись крепче, сударыня! – сквозь зубы прорычал Ратмир и с усилием ещё раз потянул удила. Лошадь опять взвилась на дыбы от боли и, резко опустившись на землю, остановилась, мотая окровавленной мордой. Ратмир отпустил удила и, рухнув на землю, и тут же откатился в сторону.
 – Прыгай с неё скорее, пока она стоит! – крикнул он женщине,  приподнявшись на руках над землёй.
Женщина ловко перекинула ногу и, быстро спрыгнув с лошади, кинулась обнимать и гладить её окровавленную морду: – Милая моя, хорошая моя! Ласточка моя! Как же тебе губу-то разорвало!.. Потерпи, милая, я тебя вылечу. Она же мне жизнь спасла! – обернувшись, крикнула она сидевшему на земле Ратмиру.
 – Да ну?! – воскликнул, морщась, Ратмир, потирая правой рукой ушибленное бедро. – А я-то ненароком подумал, что это я спас тебе жизнь.
 – Да-да. Конечно же, сударь. Вы тоже спасли мне жизнь! – всё ещё взволнованным голосом воскликнула женщина и кинулась к Ратмиру. – Она, похоже, очень сильно ударила вас копытом. Не обижайтесь на неё. Я могу вам помочь. У меня дома есть чудесная мазь, и она обязательно смягчит ваши страдания.
 – Обойдусь, – хмуро отозвался Ратмир и, попытавшись встать, застонал и вновь опустился на землю.
 – Я вижу, что вы обиделись, сударь, – участливо обратилась к нему женщина. – Но это правда. Я поехала гулять и незаметно для себя оказалась в густой чаще. Тут на нас накинулись волки.  И моя Ласточка, испугавшись, поскакала, куда глаза глядят. Слава богу, она вынесла меня из лесу, а вот остановить её я не смогла,  – жалобно вздохнула женщина.
Она стояла перед Ратмиром на коленях и смотрела на него умоляющим взглядом. На её разрумянившемся от волнения лице светились чайного цвета глаза. Учащённое дыхание вздымало пышную грудь под дорогим бархатным ездовым костюмом. Растрепавшиеся по плечам при скачке волнистые, тёмно-русые волосы обрамляли  красиво посаженную голову. Едва заметные морщинки в уголках глаз говорили о весёлом и лёгком характере их обладательницы. Ещё полные и яркие губы были сухи от напряжения. Трудно было в этот момент сказать, сколько женщине было лет – столько живости, блеска было в её глазах и грации в каждом движении. Но то, что перед ним на коленях стояла не юная девица – было ясно с самого начала.
«Вдовушка», – подумал Ратмир и невольно опустил взгляд на вздымавшуюся от волнения грудь женщины, потом вновь посмотрел ей в глаза, и что-то волнующее, неосязаемое проскочило между ними. Женщина слегка смутилась и опустила глаза. Ратмир едва заметно усмехнулся, чувствуя, как в нём просыпается инстинкт охотника.
В этот момент к ним подскакали оба ратника, сопровождавшие его в Девичий монастырь. Они быстро спешились и кинулись к Ратмиру.
 – Ну как ты, брат? – уважительно обратился к нему Ивашка. – По ноге тебе вдарила, зараза. Я видел. А ты, что – курица – на лошади ездишь, а как обращаться с нею – не знаешь?! – накинулся он на поднявшуюся с земли женщину.
 – Оставь её, – морщась от боли, вступился за женщину Ратмир. – Волки на них в чаще накинулись. Вот лошадь и понесла.
 – Да-а, волки здесь водятся, это правда, – авторитетно подтвердил второй. – Ну, ладно, скоморох, поднимайся. Нужно нам всё-таки тебя доставить до ворот монастыря.
Ратмир опять попробовал подняться, но побледнев, тут же схватился за руку ратника и застонал. В этот момент женщина быстро подошла к нему со спины и, подставив своё плечо, решительно закинула его руку себе за голову:
 – Никуда он с вами не пойдёт. Не видите, что ли, что раненый он, еле двигается, – заявила она растерявшимся ратникам. – Вон мой терем, – женщина  указала рукой в стоявший неподалёку богатый терем и обратилась к Ивашке: – Скачи туда и скажи, чтобы прислали повозку. У меня он пока поживёт. Из-за меня пострадал, значит, я его и вылечу. Вы ведь не против, сударь?
Ратмир, стоя на одной ноге и опираясь на неожиданно крепкие плечи женщины, внимательно посмотрел в её красивые глаза чайного цвета и, чуть усмехнувшись, спросил: – А ты уверена, сударыня, что я ничем не помешаю тебе?
 – Ты дурак, что ли, скоморох?! – воскликнул второй ратник, пока ратник Ивашка поскакал за повозкой.   – Мне бы такая баба такое предложила бы! Да я бы и не раздумывал ни разу! Вот везёт же всяким скоморохам!
 – Так я и не раздумываю,  – опять усмехнулся Ратмир и опять посмотрел в глаза женщины долгим взглядом.
Та смутилась, но упрямо повторила:
 – По моей вине вы, сударь, получили это увечье. Значит мой долг – помочь вам излечиться.
 – Я не против, – кивнул Ратмир и покрепче обнял женщину за плечи. – Ну, где там наша повозка?
Повозка прибыла спустя несколько минут, и ратники помогли Ратмиру забраться в неё. Всё ещё румяная от пережитого, женщина села рядом и приказала кучеру ехать в терем.
 – Э, нет, боярыня. Жить-то у тебя пусть он живёт. Да только давай вначале доедем до ворот монастыря и предъявим его стражникам, что на воротах стоят. Вот они нам грамоту отпишут, что довезли мы его до ворот, и тогда, пожалуйста – езжайте куда хотите, – нахмурился старший из ратников.
 – Хорошо, езжайте, моя повозка поедет за вами, – кивнула ему женщина и, прикрыв дверцу повозки, откинулась на спинку сиденья.
Ратмир взглянул на свою соседку. Та неожиданно побледнела и её начала бить мелкая дрожь. Она с усилием улыбнулась ему и пожала плечами:
 – Знобить меня что-то начало...
 – Так и до нервной горячки дело может дойти. Это у тебя от пережитого сейчас страха, – озабоченно произнёс Ратмир и, взяв её руки в свои ладони, стал растирать.
 – Д-да, б-б-лагодарю, – чуть стуча зубами, прошептала женщина. – М-мне уже л-лучше. Сейчас п-приедем…   с-сразу чаю г-горячего…
 – Нет, сударыня, не чай тут нужен. А чарка хорошего рома или уж водки, если рома нет, – усмехнулся Ратмир, продолжая растирать её холодные ладони. Потом он поднёс их к своим губам и попытался согреть своим дыханием. В какой-то момент, подняв на неё свои глаза, он увидел, что она смотрит на него взглядом, полным изумления и восхищения.
 – Иди ко мне, – шепнул Ратмир и, притянув к себе женщину за руки, уверенно обнял её и добавил: – Так ты быстрее согреешся и безо всякого рома, – он прильнул губами к её полуоткрытому рту и, почувствовав, как женщина слабо попыталась отстраниться от него, ещё крепче сжал её в своих объятиях…
Повозка остановилась неожиданно, и кучер постучал обратным концом кнута по стенке повозки:
 – Приехали, матушка Мирослава…
Женщина вздрогнула и, откинув голову назад, приоткрыла глаза и посмотрела в глаза Ратмиру растерянным взглядом:
 – Не знаю, кого мне благодарить – бога или дьявола за то, что послал мне тебя…Сегодня ты спас мою жизнь, но взамен, похоже, забираешь душу, – она глубоко вздохнула и, нехотя отстранившись от Ратмира, выглянула в оконце повозки. Женщина крикнула слабым голосом сопровождавшим их ратникам: – Скажите монастырским стражникам, пусть идут, смотрят на него, да скорее бумагу отписывают. Меня они хорошо знают, потому и проволочек не будет.
Через короткое время ратники получили требуемую записку и подъехали к повозке. Из приоткрытой двери к ним выглянул Ратмир и улыбнулся.
 – Ну, бывай, брат! Уверен, что боярыня тебя от души отблагодарит, – помахал ему рукой  Ивашка. Второй ратник усмехнулся и оба направили своих лошадей обратно в Москву.
 – Не забудьте только моим сообщить, что меня пока не будет в городе! – крикнул Ратмир им вслед.
 – Не боись, не забудем, – откликнулся Ивашка и что-то тихо сказал своему напарнику. Они оба громко рассмеялись.
 – Поезжай теперь домой, Прохор, – приказала женщина кучеру и прикрыла дверцу повозки. Ратмир, молча, вновь привлёк её к себе, и, сжав рукой её полную грудь, прильнул к губам женщины долгим поцелуем.
 – Погоди, милый…погоди, – задыхаясь, прошептала женщина. – Сейчас в терем….доберёмся только в терем ...
Повозка въехала на небольшое, засаженное цветами и кустарниками подворье богатого терема.
 – Господи, а зовут-то тебя как? – опомнилась вдруг женщина, помогая хромающему Ратмиру подняться по недавно вырубленным деревянным ступенькам крыльца.
 – Ратмир я, – морщась от боли, ответил Ратмир и усмехнулся: – А тебя, я слышал, Мирославой кличут.
 – Да, Мирослава я…
Они поднялись на крыльцо и дверь за ними захлопнулась. Немногочисленная челядь понимающе переглянулась и тихо разошлась по своим местам.
 – Где твоя опочивальня? – спросил, возбуждённо дыша, Ратмир, обнимая женщину и обжигая ей шею своим горячим дыханием.
  – Т-там, там…наверху… н-на втором этаже, – прошептала она, чувствуя, как у неё слабеют ноги и всё её тело пронзает страстное желание. Она, не помня себя, стала лихорадочно стаскивать с Ратмира кафтан.
 – Я не дойду сейчас до второго этажа, – простонал он, почувствовав, как её нежная, прохладная рука залезла к нему под рубаху и стала опускаться к низу живота.
 – Я тоже, – выдохнула она и тихо ахнула, когда он одним рывком опустил у неё на груди лиф платья и впился горячими, сухими губами в обнажённое округлое плечо…
Ратмир кинул кафтан на деревянный пол и, бережно опустив на него цеплявшуюся за его плечи женщину, быстро сорвал с неё платье.
 – М-м-м, – закусив губу, только простонала она и, изогнув спину, откинула голову назад и с извечной, инстинктивной женской готовностью раздвинула бёдра, с неизъяснимым блаженством принимая на себя всю тяжесть мужского тела…

 – Да уж, матушка Мирослава, сильна ты в любовных утехах, – спустя час усмехнулся лежавший на спине Ратмир и ласково провёл ладонью по шелковистым волосам Мирославы, положившей ему голову на грудь. – Я-то думал, что меня уже нечем удивить в этих делах, но тебе это удалось.
 – Не смущай меня, Ратмир, – тихонько засмеялась женщина. – Я сама такого удальца впервые встречаю. От баб у тебя, видать, отбою нет.
 – У меня-то да, – улыбнулся Ратмир. – А у тебя?
 – Мне похвастаться тут нечем, – Мирослава приподнялась на локте и, влюблено разглядывая лицо молодого мужчины, провела указательным пальцем по его красивым губам. – У меня был только муж. Он-то меня всему и выучил. А теперь вот ты появился. Только боюсь, что ненадолго…
 – Это ещё почему? – приподнял брови Ратмир.
 – Да вижу я, что ты много моложе меня, – вздохнула Мирослава и нежно прикоснулась своими губами к его крепкой шее.
 – Ну, несколько годков большой разницы не играют, – вновь улыбнулся Ратмир и опять притянул женщину к себе. – Иди же ко мне, – и добавил:  – Есть бабы, которые с годами только слаще становятся. Как тот заморский коньяк. Так ведь, милая?
 – Наверное… – нерешительно ответила она и, закрыв глаза, позволила себе вновь утонуть в страстных объятиях неожиданного возлюбленного.

                Глава 13

  – Да как же ты, дурень, посмел не подчиниться моему приказу?! – фальцетом закричал дьяк Лаврентий и ударил кулаком по столу. – Я же тебя за это на месяц в штрафную упеку! Что я тебе приказал три часа назад?!
 – Доставить скомороха к стражникам Девичьего монастыря и взять с них расписку, – опустив голову, глухо произнёс один из ратников, сопровождавших Ратмира в Девичий монастырь. – Так мы же не знали, что там эта баба появится.
 – И что – баба появилась?! Ваше дело было скомороха сдать на руки стражникам! – опять стукнул кулаком по столу дьяк Лаврентий.
 – Так он возьми, да и сам поскачи её спасать… – попытался возразить ему ратник.
 – А вы куда смотрели, бестолковые? Эх, что с вас взять! – махнул на него рукой дьяк Лаврентий. – Сделанного уже не воротишь. Баба-то хоть кто такая? А то сейчас же возвернётесь и доставите его в монастырь как положено.
 – Стражники монастыря, когда расписку сочиняли, то с очень большим уважением к ней обращались. Называли боярыней Мирославой Кольчуговой, – обрадовавшись уже снисходительному тону дьяка, зачастил ратник.
 – Да погоди ты, не тренди так часто, – недовольно поморщился тот и, покачав головой, подумал: «Сама боярыня Кольчугова! Вот ведь незадача! У этой просто так скомороха не заберёшь. Папанька-то ейный, боярин Авдей Анисимов, до сих пор при дворе в почёте. А уж про мужа покойного я и вовсе молчу. До сих пор тут свою дипломатию разводил бы, если бы пять лет назад его в Турции не убили…»
Дьяк Лаврентий вздохнул и махнул рукой ратнику: – Пошёл вон, собачий сын. В штрафную на три дня.
 – Понял. Прости, дьяк Лаврентий, – опять глухо произнёс тот и пошёл к выходу.
 – Бог простит, – пробормотал дьяк и присев на лавку, подпёр голову рукой: «Ну, то, что вдовушка на него свой глаз положила – это понятно – хорош, чертяка, не отнять. Да и обходиться с бабским сословием умеет. А вот то, что он не так прост, как кажется – это я нутром чую. Глаз да глаз теперь за ним нужен. Придётся своих людей подключать, кого-то из них на кольчуговское подворье пристраивать. Убийц этих рясоформниц он, скорее всего, найдёт. Сыскные навыки у него отменные, не то, что у моих остолопов. Мне бы его в свой приказ… Да только вначале его самого не мешало бы прощупать как следует. Мнится мне, что не просто так он со своей шайкой-лейкой здесь, в Москве околачивается…»
Дьяк потянулся к столу и, взяв с него серебряный колокольчик, быстро позвонил. В комнату тут же заглянул молодой, с короткой бородкой ратник.
 – Пришли-ка ко мне сюда Порфирия, – приказал дьяк и опять откинулся спиной к деревянной стене из хорошо ошкуренных брёвен.

 – Вот эта мазь, что я тебе говорила, Ратмир, – женщина показала скомороху холодную, покрывшуюся испариной глиняную чашу с крышкой, только что принесённую холопкой с ледника.
Ратмир в одной белой, исподней рубахе сидел на широкой с балдахином кровати на пуховой, подбитой светло-коричневым атласом перине, среди вышитых витиеватым узором пышных подушек. Он озабоченно рассматривал огромный кровоподтёк на своём правом бедре. Багрово-синяя припухлость по передне-боковой поверхности бедра угрожающе увеличивалась чуть ли не на глазах. Он, морщась, пощупал её и покачал головой:
 – Кость, похоже, цела... Уже хорошо… Что там говоришь за мазь у тебя? – он поднял голову и посмотрел на Мирославу, протягивавшую ему чашу с мазью, предварительно сняв с неё крышку. Сквозь её длинную, кисейную исподнюю рубаху заманчиво просвечивали пышные округлости зрелого женского тела. Ратмир вздохнул и, взяв из её рук чашку, поднёс к лицу и понюхал. Глаза его удивлённо округлились:
 – Очень даже недурно! Откуда у тебя эта мазь? Кто делал? – Ратмир аккуратно зачерпнул кончиками пальцев желтовато-кремовую холодную массу и стал бережно и  медленно покрывать ею область кровоподтёка.
 – Это я делаю сама, – улыбнулась женщина и, присев на краешек большой кровати, с нежностью стала всматриваться в морщащееся от боли лицо молодого мужчины.
 – Ты?! Откуда знаешь рецепт?
 – Супруг мой покойный был по дипломатической части. И мы с ним более пяти лет прожили в Индии. Там я и научилась у местных лекарей, – просто ответила Мирослава.
Ратмир внимательно посмотрел на неё:
 – Так тогдашний посланник царя в Индии Иван Кольчугов и был твоим супругом?
 – Да, милый. И я очень любила его. А потом его убили в Турции… Подло убил, кинжалом в спину, – Мирослава опустила голову. – После его смерти я живу здесь уже шестой год. Всё никак не решусь принять постриг…
 – А детки у тебя есть?
 – Теперь нет, – пожала плечами Мирослава, и глаза её повлажнели. – Был у нас сынок Авдеюшка. В честь моего батюшки так назвали. Два годика ему и было. А только в той Индии погиб он от укуса ядовитой змеи. Не успели до лекаря местного довезти. А наш ничего не смыслил в змеиных укусах. Вот тогда я и стала там их врачевание изучать, чтобы других детушек не постигла такая же участь. Многим я тогда смогла жизнь спасти. Только самой больше Боженька детей мне так и не дал. Вот и задумала я после смерти своего супруга в монастырь уйти. Да что-то сдерживает меня от последнего шага…
 – В монастырь всегда успеется уйти, – кинув на женщину быстрый взгляд, ответил Ратмир и протянул ей обратно чашу с мазью. – Убери пока до поры до времени. Вечером понадобится опять. Мне бы поспать немного, Мирослава. Только вот не уверен я, что те ратники предупредили моих друзей-скоморохов о том, что не смогу я сегодня к ним вернуться. Переживать очень станут.
 – А я всё спросить хотела. Так ты и вправду скоморох? – принимая чашу, воскликнула женщина.
 – Самый настоящий! – улыбнулся своей неотразимой улыбкой Ратмир.
 – И тебе нравится мотаться вот так по грязным дорогам в любую погоду и выступать в балаганах по ярмаркам? – искренне удивилась та.
 – Представь себе, очень нравится. И мы представляем ведь не только на Руси, но в других странах. Вот на зиму собираемся уехать в Италию или Испанию.
 – Вы – скоморохи – как птицы перелётные, – задумчиво произнесла женщина и поёжилась. – Что-то прохладно становится. Накину-ка я халат. И тебе сейчас велю халат мужа принести. Он его успел всего раза два надеть, – глаза её погрустнели, и она нерешительно спросила: – Так осенью тебя уже здесь не будет?
 – К концу осени, когда мороз прихватит землю, чтобы ехать было легче, – не замечая грусти в её голосе, отозвался Ратмир и озабоченно добавил: – Так как, матушка Мирослава, можешь ли ты послать своего человека к моим скоморохам, чтобы предупредить их?
 – Да не матушка я ещё, Ратмир, – поморщилась Мирослава. – Вот когда приму постриг, тогда и сможешь величать меня матушкой. Хорошо, говори, куда ехать надо.
 – Только пошли уж самого надёжного, неболтливого человека, хорошо? Мне мои скоморохи как семья. Не хочу я, чтобы они переживали лишний раз , – произнёс Ратмир, ещё раз оглядывая свою ногу. Он объяснил, как добраться до постоялого двора, и, откинувшись на мягкие подушки, с удовольствием прикрыл глаза.
Женщина внимательно посмотрела на него и кивнула:
 – Хорошо, поедет самый надёжный человек. Пойду, распоряжусь, а ты, Ратмир, ложись и отдыхай. Тебе, действительно, нужно поспать. Во сне и лечение быстрее проходит. Я ещё по хозяйству там задержусь, так что ты не жди меня. А если что понадобится, то вот – колокольчик на столе. Позвонишь, и девка моя – Катенька – прибежит и всё исполнит, что пожелаешь.
 – Хорошо, милая, – сонным голосом пробормотал Ратмир и провалился в глубокий сон. Мирослава неслышно подошла к постели. Лёгкая полуулыбка тронула её губы. Она с нескрываемым восхищением любовалась раскинувшимся на её постели спящим молодым мужчиной. Чёрные волнистые пряди волос, разметавшиеся по светлой с вышивкой подушке, оттеняли чуть смугловатое породистое лицо Ратмира и его тонкую, но крепкую, мускулистую шею. Густые, чёрные, загнутые ресницы бросали лёгкую тень на чётко очерченные несколько высокие скулы. Слегка впалые щёки дополняли строгую линию прямого, с тонкими ноздрями носа. Римской формы чуть припухлые губы так и манили к себе для страстного поцелуя. Его широкая грудь мерно вздымалась при каждом вдохе. А на тонких крепких пальцах рук багровели стёртые участки кожи от лошадиных поводьев.
 – Как же ты хорош, Ратмир! Как боженька мог так ошибиться? Такую красоту да девице бы какой-нибудь. А тут – мужчине! Неисповедимы пути твои, Господи, – прошептала Мирослава, глядя на спящего мужчину. Потом она быстро перекрестила его и вышла из комнаты. Неожиданно Ратмир чуть приоткрыл глаза, глянул ей вслед и, слегка улыбнувшись, опять смежил веки и позволил себе заснуть уже по-настоящему.

 – Эй, скоморохи, вы где? – раздался за дверью знакомый голос корчмаря. Собравшиеся в одной большой комнате скоморохи встревожено переглянулись. За окном уже темнело, но они сидели в полутьме, ожидая Ратмира и коротая время в повседневных разговорах.
 – Тута мы, – отозвался старик Никифор, распахивая дверь. Яркий свет от горящих свечек заставил их всех невольно прищуриться.
 – Вот, боярыня. Все они здесь сидят, – произнёс корчмарь и указал кому-то рукой на растерявшихся скоморохов. В проёме двери показалась женская фигура в богатых одеждах.
Она шагнул в комнату, и поклонилась всем в пояс: – Мир вам, добрые люди.
 – И тебе, боярыня того же, – поклонился ей старик Никифор и спросил: – Надобность у тебя какая-то к нам? Или весть какую принесла?
Боярыня оглянулась на корчмаря. Тот понимающе кивнул и тут же исчез, прикрыв за собой дверь. Боярыня огляделась по сторонам и тихо произнесла:
 – Меня прислал ваш товарищ – Ратмир. Просил передать, чтобы вы не беспокоились за него. Он жив, но немного нездоров.
 – Это как? –  всполошились Елена и карлица Авдотья. Мужчины нахмурились.
 – Он сегодня мне жизнь спас. Остановил мою лошадь, испугавшуюся волков. И она его сильно зашибла, – торопливо стала пояснять боярыня. – У меня нужная мазь есть, поэтому он у меня поживёт, пока не выздоровеет. Мне он нисколько не в тягость,  – смущённо улыбнулась она, глядя на помрачневших женщин.
 – Ещё бы в тягость! Ну, как всегда! – детским голоском вполголоса возмутилась Авдотья, обратившись к своим. – Как это у Ратмира так получается?! И спасти кого-нибудь и тут же очаровать спасённую. Прямо чародей он у нас записной!
 – Да угомонись ты, Дуняша! – прикрикнул на неё старик Никифор и повернулся к женщине: – Я – Никифор. Мне лично он ничего не передавал?
 – Нет, уважаемый Никифор, ничего, – смущённо пожала плечами женщина.
 – Рассказал ли он тебе, боярыня, почему он там оказался?
 – Не успел пока,  – опять смутилась женщина.
 – Ещё бы! Куда ему было успеть?! Он же, похоже, другим был занят, – пробурчала карлица и неприязненно посмотрела на гостью.
 – Да хватит тебе уже, Дуняша, в самом деле! – одёрнул её за рукав силач Василий.
Старик Никифор внимательно посмотрел на боярыню и просящим голосом произнёс:
 – Дозволишь ли ты, боярыня, поехать мне с тобою и переговорить с нашим Ратмиром. Очень уж мы за него переживаем. И узнать нужно, не требуется ли ему какая помощь от нас?
 – Конечно, Никифор. Собирайся, и едем прямо сейчас со мною, - улыбнувшись, согласилась женщина. Никифор мигом собрался и через короткое время боярская повозка в сопровождении Никифора и охранника на лошадях исчезли за поворотом улицы.
 – Нет, ты видела, Олёна?! Этой боярыне-то сколько уже годков-то?! – возмущённо прошептала карлица сидевшей у окна Елене.
 – Да уж видно, что давно не семнадцать, – согласно кивнула та. – Она либо как я, а то и постарше. И, судя по улыбке-то ейной, Ратмир и её уже успел приголубить.
– Вот появится, сокол  наш ясный, и спросим у него – с какого это он перепугу на старух переметнулся? – опять возмущённо прошептала карлица.
 – Почему это – «старух»? – неожиданно воскликнула Елена. – Я тебе уже что – старуха?!
 – Ну… нет, конечно, – неуверенно посмотрел на свою собеседницу карлица Авдотья.
 – А ты сама – старуха?
 – Нет, конечно! – с жаром воскликнула карлица и добавила: – Ну, так я и младше тебя почти на десяток лет.
 – Ну-ка, бабоньки, прекращайте годами-то меряться. Ещё переругаетесь потом не на шутку. И Ратмира оставьте в покое. Он уже взрослый мужик и сам знает, что ему делать, – подошёл к ним силач Василий и, схватив под мышку свою любимую Авдотью, утащил её в их комнату.
Мальчишки, сидевшие в углу, хихикнули и переглянулись, а Елена, взяла из котомки какие-то тряпки и стала их латать.

                Глава 14

 – Ох, как хорошо, Никифор, что ты приехал! – радостно воскликнул Ратмир, увидев своего товарища на пороге светлицы.
 – Так он просто молил, чтобы приехать сюда, – улыбнулась Мирослава и направилась к выходу: – Пойду, распоряжусь по ужину, а вы пока поговорите здесь.
 – Нет-нет, останься, Мирослава, – окликнул её Ратмир. – От тебя у меня секретов нет, да и помощь твоя сейчас может понадобиться.
Старик Никифор с интересом посмотрел на них, но промолчал.
Женщина удивлённо вздёрнула брови: – Помощь от меня? Это в чём же я могу вам помочь?
 – Я не всё тебе рассказал, потому, как не был уверен, что могу тебе довериться, – улыбнулся Ратмир. – Ведь и увидел тебя тогда в первый раз.
 – Кхм, – едва слышно хмыкнул старик Никифор и опустил глаза, в которых запрыгали чертенята.
Мирослава кинула на него быстрый взгляд, и уголки её полных губ тронула лёгкая улыбка:
 – Хорошо, Ратмир, я внимательно слушаю вас обоих, – женщина с прямой спиной присела на скамью у стены.
Ратмир быстро и доходчиво стал рассказывать ей о товарищах-скоморохах и о своих сыскных способностях. Старик Никифор согласно кивал головой и изредка вставлял слово-другое. Мирослава смотрела на Ратмира влюблёнными глазами, и половина смысла объясняемого пролетала мимо её ушей.
Когда Ратмир перешёл к убийству послушниц в Девичьем монастыре и разговору с дьяком Разбойного приказа у него в присутственном месте, то старик Никифор тут же насторожился и стал слушать с большим вниманием.
 – Погоди, Ратмир, – помотала головой Мирослава, пытаясь разогнать наваждение. – Кто, говоришь, в этот раз упросил тебя заняться сыском? Дьяк Лаврентий, что ли, из Разбойного приказа?
 – Что с тобой, Мирослава? – удивлённо посмотрел на неё Ратмир. – Я же только что говорил тебе об этом.
 – Ох, прости, Ратмир! – смущённо воскликнула она. – Всё не о том думаю.
Старик Никифор опять насмешливо хмыкнул. В этот раз на него быстрый взгляд кинул Ратмир, и в его глазах промелькнула досада:
 – Мирослава, это очень важно. Мне, действительно, понадобится твоя помощь.
 – Так говори прямо – чем помочь-то, – улыбнулась женщина. – Только давай я всё-таки распоряжусь по поводу ужина. За едой и разговор пойдёт веселее. Так ведь, Никифор?
 – Мудрая ты женщина, боярыня. Хороший ужин – он, конечно, большое подспорье в любых делах, – кивнул ей старик Никифор.
Мирослава легко поднялась со скамьи и направилась к выходу. Когда дверь за ней закрылась, лицо Никифора стало серьёзным:
 – Ты же понимаешь, Ратмир, что с дьяком Лаврентием шутки плохи?
 – Я и не собираюсь с ним шутить, Никифор. Не тот случай. На кону не только моя судьба, но и ваша.
 – Вот даже как, – задумчиво перевёл взгляд куда-то вдаль, за окно, старик Никифор и вздохнул: – Тогда тебе, действительно, сейчас нужна любая помощь. Эта боярыня, судя по всему, уже успела влюбиться в тебя как кошка. И готова помочь  в чём угодно.
 – Насчёт «в чём угодно» пока не знаю. А вот её знания по монастырю мне сейчас особенно понадобятся.
 – Хорошо быть молодым, красивым и умным, – с усмешкой вздохнул старик Никифор. – Многие дела решаются споро, когда у тебя есть эти качества. Наслаждайся ими, Ратмир, пока они у тебя есть.
 – А я и наслаждаюсь, Никифор, – улыбнулся своей неотразимой улыбкой Ратмир. – И каждый день благодарю Пресвятую деву Марию за то, что она одарила меня ими.
Старик Никифор внимательно посмотрел на него, и хотел было что-то сказать, но в этот момент дверь в комнату распахнулась и появилась Мирослава в сопровождении своих холопок. Последние шли, изнемогая под тяжестью больших серебряных подносов, заставленных серебряными же блюдами со всякой снедью. От подносов шли одуряющие вкусные ароматы, и мужчины оживились при виде такого съестного изобилия.
Холопки стали быстро расставлять блюда на широком, покрытом льняной скатертью столе, кидая исподтишка быстрые, любопытные взгляды на замолчавших мужчин. Неожиданно Мирослава негромко хлопнула в ладони, и холопки моментально устремились в сторону входной двери. Прикрыв за ними дверь, женщина подошла к столу и сделала приглашающий жест:
 – Прошу к столу, гости дорогие. Попотчую вас, чем Бог послал.
 – Благодарствуй, хозяюшка, – улыбнулся старик Никифор и тут же направился к столу. Увидев, как морщась от боли, с трудом поднимается с постели Ратмир, он кинулся было к нему на помощь, но требовательный возглас Мирославы остановил его:
 – Не нужно, Никифор. Пусть сам идёт. Так он быстрее на ноги встанет.
Она достала из-за деревянного, резного шкафа до блеска ошкуренный, с набитыми серебряными украшениями посох и подошла к Ратмиру: – Держи, милый. От отца привезли мне его сегодня утром специально для тебя. Пусть послужит тебе опорой, пока нога твоя до конца не заживёт.
От внимательного взгляда старика Никифора не укрылась проскользнувшая по лицу Ратмира то ли растерянность, то ли досада.
 – Ну, что же, други! – воскликнул он и поднял запотевший серебряный кубок со сбитнем. – За нашу такую нежданную встречу хотел бы я пригубить этот кубок.
  – Да, Никифор, – согласно кивнул Мирослава. – Вот уж воистину, правда! И представить себе не могла пару дней назад, что встречу Ратмира и всю вашу…. – замялась она в поисках подходящего слова
 – Шайку-лейку,  – смеясь, подсказал ей Никифор.
 – Да ну что ты, Никифор! – возмущённо воскликнула она и добавила: – Я  хотела сказать – всю вашу ватагу.
 – О, ещё лучше! – усмехнулся Ратмир и потянулся за расстегаем с зайчатиной.
Никифор тоже громко рассмеялся и положил себе на блюдо обжаренную утиную ножку.
 – Да ну вас! – совсем смешалась Мирослава и махнула рукой: – Ешьте уж давайте. А ты, Ратмир, говори, чем я могу тебе помочь.
Тот отпил из серебряного кубка сбитня  и внимательно посмотрел на неё:
 – Расскажи мне, Мирослава, как устроен монастырь. Кто – главный, кто следом за главным. Какие ещё есть чины при монастыре, особенно при Девичьем?
 – Ты про бабий монастырь спрашиваешь? Так он особо от мужского не отличается, – уточняюще спросила, улыбаясь, Мирослава, подкладывая себе на блюдо запечённую тыкву с мёдом.
  – Нет, я спрашиваю вообще про уклад православного монастыря, – Ратмир схватил со стола плошку с дымящимися пельменями из лосятины с грибами и высыпал часть на своё блюдо.
Мирослава непонимающе чуть нахмурила брови: – Разве тебе неизвестен уклад наших монастырей?
Старик Никифор опустил глаза к своей тарелке.
Ратмир внимательно посмотрел на женщину: – Так случилось, что детство своё не по своей воле я провёл не в Московии, а в другом государстве. Потому и знания мои о многих сторонах жизни здесь не полны. Вот мне и нужна твоя помощь, чтобы я смог правильно во всём сейчас разобраться.
 – Я, конечно, Ратмирушка, расскажу тебе всё что знаю, – с лёгким сомнением в голосе произнесла женщина и добавила: – Если в чём-то ошибусь, то отец Павел и игуменья смогут потом поправить меня… А в каком государстве ты жил, Ратмирушка?
 – В итальянском, – не раздумывая, ответил он и тут же задал свой первый вопрос: – Начни с главного человека в монастыре и как к нему правильно обращаться.
 – Ну, если что, я смогу где-то подсказать, – неожиданно произнёс Никифор. – Батюшка мой в нежном возрасте на клиросе пел.
 – Прекрасно! – воскликнула Мирослава и, сложив руки на столе, с любовью глядя на Ратмира, начала: – Самый главный над всеми православными монастырями является митрополит. Сейчас в Московии это митрополит Филипп. Но каждым монастырём ведает и управляет его наместник или наместница – игумен или игуменья. Здесь, в Девичьем монастыре всем ведает игуменья Евникия. Только она несколько дней назад  отбыла на богомолье и когда будет – неизвестно…
 – Уже известно. Вот-вот должна подъехать, – нетерпеливо перебил её Ратмир. – Продолжай, Мирослава.
 – Хорошо, – внимательно посмотрела на него женщина. – Монашество – это особая жизнь каждого избравшего сей путь. Каждый живущий здесь имеет свое послушание, исполняет свои обязанности. Всем богослужением и выполнением уставных монастырских требований ведает помощник наместника – благочинный. Потом из самых опытных братьев-монахов или сестёр-монахинь выбирают казначея. Казначей, с благословения игумена, хранит и распределяет пожертвования, поступающие в монастырь с разных сторон. Далее – монах, отвечающий за благолепие храма, за церковную утварь, монастырские облачения. Прозывается он ризничим.
 – А как называется человек, отвечающий за погреба со снедью? – надкусывая мятный пряник белыми, острыми зубами, спросил Ратмир.
 – Келарь отвечает за погреба, за хранение в них всей снеди, за ледники. Он же ведает заготовкой всех припасов, – подперев подбородок руками с умильным выражением лица, ответила ему Мирослава. – Ещё есть эконом. Он управляет всей хозяйственной жизнью монастыря и распоряжается послушаниями приезжающих в монастырь трудников.
 – Кто такие «трудники»? – поднял брови Ратмир.
 – Ах, да! Я должна была сказать об этом в самом начале. В монастыре живут не только сами монахи, но ещё здесь постоянно бывают паломники и трудники. Это обычные люди, приезжающие в монастырь для укрепления в своей вере и благочестии. Они же и работают здесь во славу Божию на разных работах. Кто помогает в восстановлении или обновлении монастырских построек. Кто хлопочет по хозяйству и в огородах. Трудятся они и в швейных, и в сапожных, и в иконописных мастерских.
 – А ты здесь в каком чине, Мирослава? – неожиданно спросил старик Никифор.
 – Кхм.., – растерянно улыбнулась та: – Я уже говорила Ратмиру, что потеряв супруга и дитя, я хотела отойти от мирской суеты и принять постриг. Но всё никак не решусь… И здесь сейчас нахожусь в раздумьях. Но я всегда бываю на всех богослужениях и по мере своих сил помогаю игуменье и сёстрам в их делах.
 – Ты уже внесла свой вклад в монастырь? – внимательно посмотрел на неё старик Никифор. – Всё своё добро отдала?
 – Большую часть, – опустила глаза женщина и как-то неопределённо пожала плечами:  – Вот приму постриг и тогда отдам всё. Ни к чему живущим в монашестве мирская суета и мирские ценности.
 – Да-а … – вдумчиво посмотрел на неё старик Никифор. – Твоя правда, Мирослава.
 – Это я понял, – опять нетерпеливо произнёс Ратмир. – Я верно  понимаю, что все эти послушания в Девичьем монастыре несут сами монахини?
 – Верно, – кивнула Мирослава и добавила: – Все, кроме одной.
Ратмир вопросительно посмотрел на неё.
 – Духовник, – произнесла женщина и пояснила: – Духовник в монастыре, пожалуй, самый главный человек после митрополита и наместника. Он несёт слово божье монастырской братии и духовно окормляет их…
 – Чего делает? – опять вопросительно посмотрел на неё Ратмир. – Что значит «окормляет»?
Никифор с недоумением посмотрел на него.
 – Это значит, что он вдохновляет их словом божьим. Так это называется у мирян, – просто пояснила Мирослава, продолжая с умилением смотреть на скомороха.
 – И почему в женском монастыре духовником может быть только мужчина? – искренне удивился Ратмир. – Даже странно как-то. Это всё равно что пустить петуха в курятник.
Старик Никифор, пережёвывавший в тот момент остывший блин с клюквенным вареньем, чуть не поперхнулся и, едва откашлявшись, покачал головой: – Тебя, Ратмир, за такие богохульные речи могут запросто отправить в острог лет этак на десять.
Мирослава, опустив голову и прикрыв лицо ладонями, залилась беззвучным смехом. Потом она, раскрасневшись от напряжения, подняла на Ратмира глаза, в которых прыгали чертенята, и придушенным голосом тихо произнесла: – Так духовником в женский монастырь назначают глубоких старцев. Таких, у которых в голове кроме благочестивых мыслей больше ничего уже и нет.
  – Это значит, Ратмир, что тебя-то уж точно духовником в бабский монастырь никто бы и не поставил. А то стал бы там смущать и вводить в греховные мысли юных и не очень юных насельниц одним своим видом, – тихо рассмеялся старик Никифор.
 – Зато тебе, Никифор, похоже, там уже самое место, – как-то раздраженно-шутливо откликнулся Ратмир.
 – Ну, это ещё как сказать… – протянул старик Никифор, бросив быстрый взгляд на не сводившую с Ратмира влюблённых глаз Мирославу.
 – Ну и как нужно обращаться к ним при встрече или в разговоре? – закинув левую руку за голову, откинулся спиной к деревянной, бревенчатой стене Ратмир и стал указательным пальцем правой руки крутить чёрный локон.
 – Если я ничего не путаю, то в разговоре к наместнику можно обращаться «Отец наместник». А где-нибудь в присутственном месте – «Ваше Высокопреподобие». Так ведь, Никифор? – повернула Мирослава в сторону старика Никифора свою красиво посаженную голову.
 – Совершенно права, матушка Мирослава, – шутливо подтвердил старик Никифор.
 – В женском монастыре матушкой зовут только игуменью, – она с укоризной посмотрела на него.
 – А как же тогда обращаться к простым монахиням? – спросил Ратмир, продолжая накручивать локон на указательный палец.
 – А к ним можно обращаться, например «мать Ирина». Послушницам говорят «сестра». Очень пожилым монахиням иногда дозволяется говорить «матушка». Ну, я так, по крайней мере, слышала сама, когда бывала в монастыре, – пояснила Мирослава, теребя в руках серебряную ложечку.
 – А можешь рассказать про уклад монастырской жизни? Как у них начинается и заканчивается каждый день? – прикрыв рот рукой, зевнул Ратмир. – И, вообще, как становятся монахинями? Что нужно для этого, и через какие шаги нужно пройти, чтобы стать игуменьей, например? Ты же готовишся к постригу и должна всё знать об этом.
 – Боюсь, что мои познания в этом не так глубоки, – покачала головой Мирослава. – Давай мы все сейчас уже отдохнём, а с утра поедем в монастырь к отцу Павлу, и он всё расскажет тебе лучше меня.
 – Весьма здравое решение! – воскликнул старик Никифор, который тоже начал впадать в полудремотное состояние после сытного ужина.
 – Пойдём, Никифор, я велю показать тебе твою светлицу, где ты сегодня переночуешь, – степенно поднялась со скамьи Мирослава. – Завтра с утра всё и продолжим.
 – Хорошо, боярыня Мирослава, – кивнул старик Никифор, выбираясь из-за стола. Он поклонился ей в пояс: – Благодарствую за кров и стол. Утром увидимся, Ратмир.
 – Да, Никифор. Покойных тебе снов, – морщась от боли, процедил тот сквозь сжатые зубы, направляясь к кровати и напирая всем телом на посох.
Когда Мирослава через некоторое время вернулась в свою опочивальню, то она застала Ратмира сладко посапывающим во сне. Женщина опустила висевший над кроватью балдахин и, выглянув за дверь, кому-то что-то тихо шепнула. Тут же в светлицу бесшумно залетели холопки и стали сноровисто прибирать со стола, стараясь при этом не издавать ни звука. Через несколько минут стол был чист.
Выпроводив холопок из светлицы, Мирослава подошла к кровати и, откинув в сторону полог балдахина, присела на краешек постели. Какое-то время она просидела так, любуясь спящим скоморохом, лежавшим на спине с раскинутыми руками. Потом, стараясь не потревожить его, прилегла рядом, подложив его ладонь себе под щёку. С чувственным обожанием глубоко вдохнула в себя его запах, и прикрыла от удовольствия глаза. Внезапно Ратмир резко повернулся и стиснул её в крепких объятиях. Мирослава только тихонько охнула, почувствовав на шее обжигающий поцелуй и ощутив, как его свободная, прохладная рука уверенно забралась к ней под платье…

                Глава 15

Ранним солнечным утром следующего дня с подворья Мирославы выехала открытая повозка и направилась в сторону основного входа в Девичий монастырь. Ратмир, сидевший спиной к кучеру, с любопытством оглядывался по сторонам. Неожиданно его взгляд на чём-то остановился, и он, махнув рукой в ту сторону, спросил у Мирославы:
 – Что там за лужайка?
Улыбаясь, Мирослава проследила за его взглядом и весело ответила:
 – Там озерцо небольшое. Чистое, несмотря на то, что кругом болотца. Мы с бабами иногда ходим купаться, да и детвора местная облюбовала его для своих проказ.
 – Я хочу сходить туда завтра с утра. Мне нужно для гимнастических упражнений.
 – Это завсегда пожалуйста. А я тебе и компанию составлю, если ты не против, – она просительно посмотрела на скомороха. – Ты же вон с посохом только и можешь пока передвигаться.
 – Конечно, я не против, – улыбнулся ей Ратмир. Он  повернулся к  сидевшему в углу повозки старику Никифору: – А ты не хочешь составить нам компанию?
 – Да боюсь, как-бы не помешать вам, – неожиданно грустно усмехнулся старик Никифор.
Ратмир бросил на него удивлённый взгляд:
 – Уж не приболел ли ты часом, Никифор?
 – Не знаю, Ратмир. Что-то неможется мне, – вздохнул тот. – Сегодня нужно ещё к нашим съездить, чтобы уж совсем нас с тобой не потеряли.
 – Конечно, съезди. Денег там выдай им, сколько нужно на пропитание, да дай по доле каждому на свои расходы и возвращайся.
 – А надо ли возвращаться? Может, сами тут без меня управитесь?
 – Да что с тобой сегодня такое, Никифор? – напряжённым голосом тихо спросил Ратмир. – Запомни одно – ты для меня не чужой человек и всегда будешь мне нужен. Твоё место всегда рядом со мной. 
 – Знаю, Ратмир и благодарствую за доверие, – как-то вымученно улыбнулся старик Никифор и устремил свой взгляд куда-то за спину своего друга.
Обеспокоенная Мирослава переводила взгляд то на одного, то на второго. Наконец решилась и обратилась к старику Никифору:
 – Может я тебе могу помочь, Никифор? Ты не подумай там чего. Я в ваши дела особо лезть не стану. Коли понадобится помощь – помогу, чем смогу. А так я сама никогда никому не навязываюсь. Если кому-то не по душе прихожусь – тут же ухожу с его пути.
Старик Никифор поднял на неё какой-то виноватый взгляд и неожиданно выдохнул: – Ох, и дуры же вы – бабы! Ничего-то вы не понимаете своим куриным умишком.
 – Однако… – только и вымолвил опешивший Ратмир. Щёки Мирославы стали пунцовыми и, закусив нижнюю губу, она замолчала, глядя куда-то вдаль. Так, молча, они доехали до самых ворот в Девичий монастырь. Стражники на воротах не захотели пропускать старика Никифора без разрешительных документов или особого на то распоряжения. Но Мирослава их уговорила, и они записали его в особый реестр для внезапных гостей.
Через короткое время их повозка остановилась возле терема, в котором ранее останавливался дьяк Лаврентий. На крыльце терема их встретил отец Павел и радушно попросил войти. Но Ратмир, опираясь на посох, смерил взглядом ступеньки и покачал головой: – Нет, отец Павел. Не буду я пока подниматься. Лучше сам спускайся к нам, да проводи к схимнице Серафиме. В тот день у меня к ней вопросы оставались.
 – К схимнице Серафиме?! – поразился отец Павел.
 – К ней. А что – что-то не так? – устремил на него выжидающий взгляд скоморох.
 – Так она же померла в тот же день, когда это всё и произошло, – развёл руками отец Павел. – Удар с нею приключился, она и не оправилась.
 – Вот как… неожиданно, – нахмурился растерявшийся Ратмир и спохватился: – При ней помощница была. Ефросиньей, вроде, звали…. Она-то хоть жива?
 – Жива, жива. Чего с нею сделается. Сейчас вон служку пошлю за ней, – и отец Павел окликнул стоявшую  неподалёку молоденькую послушницу.
Через несколько минут к Ратмиру и его спутникам нерешительно подошла келейница Ефросинья и, не поднимая глаз, поклонилась.
 – Здравствуй, мать Ефросинья, – участливо обратился к ней Ратмир.
 – И тебя спаси Бог, милый человек, и спутника твоего,  – голос женщины звучал тихо и приветливо. Она отдельно чуть поклонилась Мирославе: – Спасайся, сестра Мирослава.
 – Спаси Господи, – ответно поклонилась ей та.
 – Не думал я в тот день, что придётся нам с тобой опять свидеться. Да только иногда всё решается без нашего согласия, – опять обратился к ней Ратмир и добавил: – Если бы знать тогда, что мне же и придётся это дознание начинать да заканчивать, то и успел бы многое спросить у схимницы Серафимы. А так, буду теперь без неё сыск проводить. На твою помощь  рассчитываю, мать Ефросинья. 
 – А оно и хорошо, что тебя, голубчика, на дознание возвернули. Очень уж схимница Серафима в тебя верила. Считала, что только ты и справишся с этим злодеянием. А я уж со своей стороны помогу всем, что понадобится. Только уж отыщи ты этих нелюдей, чтобы я своими зубами могла им глотку перегрызть в отместку за доченьку мою единственную, – келейница Ефросинья опустилась перед Ратмиром на колени. Мирослава со стариком Никифором оторопели, увидев это.
 – Не нужно, мать Ефросинья, – кинулся поднимать её с колен Ратмир. – Обещаю, что постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы разыскать убийц невинных девиц. Где я могу найти тебя потом? Просто сейчас мне нужно с отцом Павлом побеседовать.
 – Да вон там я проживаю, в дальних кельях,  – указала рукой мать Ефросинья в сторону стоявшей поодаль длинной, деревянной двухэтажной постройки. – Любая из сестёр покажет при надобности.
 – Хорошо, я найду тебя, – кивнул Ратмир и, проводив её  взглядом, повернулся к своим спутникам: – Отец Павел, ты владеешь знаниями о монастырском укладе. Пойдём в тот терем, присядем, и ты мне расскажешь все здешние правила проживания ваших монашек. А вы, – он обратился к Мирославе и старику Никифору, – можете пока прогуляться по подворью монастыря. Может, чего интересного увидите и услышите.
Мирослава вздохнула, но, увидев вдруг засиявшие глаза старика Никифора, улыбнулась и кивнула ему: – Ну, что, Никифор, пойдём, прогуляемся, Я тебе здесь все окрестности покажу.
Через короткое время Ратмир и отец Павел уже сидели в тереме за чистым, деревянным столом. Перед ними стояли оловянные чашки с напитками и такие же блюда с монастырскими пирожками из грибов и сладкого творога.
 – Спрашивай, сын мой. Что ты хотел услышать от меня? – отец Павел аккуратно отломил кусочек пирожка и отправил его себе в рот.
 – Я не просто так интересуюсь этими вещами, отец Павел.  Просто, прежде чем начать дознание, мне нужно точно знать, что здесь происходит каждый день и кто чем должен заниматься, – пояснил Ратмир, вертя в руке оловянную ложку.
 – Похвально, сын мой, что ты так усерден в попытке найти истину. Я готов ответить на любой твой вопрос, если мне точно известен на него ответ, – сердечно улыбнулся тот и оправил в рот следующий кусочек пирожка.
 – Как становятся монахинями в православных женских монастырях?
 – Точно так же как и в мужских.
 – Гм…ну, хорошо. Что нужно сделать, чтобы стать монахом? Вот, если бы я, отец Павел, вдруг захотел бы стать монахом, то, что меня ожидало бы?
 – А ты, сын мой, вообще крещённый али нет? – удивлённо вскинул брови отец Павел.
 – Я – христианин.
 – И крестик имеешь?
Ратмир полез рукой за ворот своей льняной рубахи и достал православный крестик на суровой нитке.
 – Наш крестик, – одобрительно кивнул отец Павел. – Ну, хорошо, сын мой. Слушай меня внимательно, раз это так важно для тебя.
 – Это важно для сыска.
 – Пусть будет так. Так вот, монашество, сын мой, это каждодневный подвиг всякого монаха во славу Божию. И для того, чтобы стать монахом или монахиней, необходимо пройти три ступени духовного становления: первая – послушание. Это наши послушницы, кто только пришёл в монастырь. Оно же является и первой степенью пострижения. Также послушница может быть пострижена в иночество и тогда она становится рясофорной монахиней. Срок такого послушания назначен в три года. Далее идёт укрепление веры, то есть само монашество или вторая степень пострижения. Оно же называется малой схимой и длится этот срок у каждого монаха по-разному. И не каждый из них удостаивается перехода в великую схиму. Но самый малый срок для такого пострижения – четыре года…  И третья ступень духовного становления монаха или монахини – совершенство, то есть – это монахи или монахини, прошедшие великий постриг, принявшие великую схиму и ставшие схимниками или схимонахами.
  – А о каких монашеских подвигах ты говорил, отец Павел? Ну, ты говорил о подвигах во славу божию?
Отец Павел опять с сомнением посмотрел на Ратмира:
 – Смущаешь ты меня, сын мой, вопросами такими…
 – Просто так получилось, что первую часть своей сознательной жизни я был вынужден жить не в Московии. Поэтому и скудны мои познания по части православия, – поспешил пояснить Ратмир.
 – Так, а крестили-то тебя в каком возрасте и где? – нахмурившись, спросил отец Павел.
 – Крещён я был в младенчестве в Суздале. А далее судьба родителей моих заставила оставить Московию и скитаться по другим странам. Там они и умерли... Потому и нужно мне сейчас от тебя все правила православного монашества услышать, чтобы пытаться понять – кто и за что мог так жестоко растерзать ваших послушниц.
 – Ну, хорошо… Хотя странно всё это как-то, – отец Павел почесал указательным пальцем переносицу. – И на чём мы там остановились?
 – На каждодневных монашеских подвигах.
 – Ах, да! Это включает в себя принятие послушниками на себя подвигов отречения. Например – отречение от мира, уединение с целью умерщвления похоти человеческой плоти.
 – Понятно, – кивнул Ратмир.
 – Далее – отречение от своеволия и гордости житейской. Для этого послушник должен всегда слушаться, молиться и поститься. Отречение от собственности исполняют те, кто занимался в мирской жизни стяжательством и взятничеством. И многое другое, в чём может произрастать греховность мирянина. А знаешь ли ты, сын мой, что все высшие чины в православии являются монахами? И, если перевести их наименования с греческого, то они означают, что Патриарх – это родоначальник, Митрополит – человек из самого главного рода. Архиепископ – означает старший пастырь, а просто епископ переводится как блюститель…
 – Прости, отец Павел, что перебиваю тебя. Я, действительно, счастлив, что провидение послало мне столь учёного монаха….
 – Схимонаха, – скромно поправил его отец Павел.
 – Тем более! – воскликнул Ратмир и продолжил: – Но ответь мне сейчас вот на такой вопрос – этот монастырь женский?
 – Не понимаю твоего вопроса, сын мой? Ты же знаешь на него ответ.
 – Знаю, вот поэтому и спрашиваю тебя, отец Павел – что делает такое количество мужчин в Девичьем монастыре? Нет ли здесь искушения для послушниц и монахинь?
 – Кто-то же должен охранять монастырь! – развёл руками отец Павел. – Тем более, что он стоит на столь важном рубеже перед Москвой. И всё!
 – Ещё кто-то бывает приходящие мужского полу?
 – Ну, певчие двое приходят и трудники иногда бывают из мужского монастыря, когда какие работы нужно сделать, – отец Павел опять развёл руками. – Так бабы сами-то не всегда могут управиться. Вот и нужна бывает здесь мужская сила.
Поговорив ещё какое-то время с отцом Павлом, Ратмир отпустил его и попросил прислать к нему келейницу Ефросинью. Та не заставила себя долго ждать и вскоре уже сидела на скамье в светлице напротив Ратмира.
 – Присаживайся к столу, мать Ефросинья, отведай пирожков, – взмахом руки радушно пригласил он её за стол.
 – Благодарю тебя, Ратмир, но мы в монастыре употребляем пищу только на общей трапезе, – покачала головой женщина.
 – Ясно, – кивнул Ратмир и отодвинул от себя пустое блюдо из-под пирожков: – Мать Ефросинья, расскажи мне о своей дочери и двух других послушницах, что были с нею в ту страшную ночь, – сочувственно обратился он к монахине. Келейница Ефросинья с надеждой посмотрела на него и взгляд её повлажнел:
 – Доченьке моей Настюше всего тринадцать годков было. Она хорошая была – моя девонька. В меру послушная, в меру шаловливая. Всегда улыбалась с шутками и прибаутками. Её за это игуменья Евникия недолюбливала…
 – Это ещё почему? – вскинул брови Ратмир.
 – Так монастырь же, – пожала плечами келейница Ефросинья.
 – Расскажи мне, мать Ефросинья, чего же можно, а чего нельзя делать монахиням в монастыре.
 – И монахиням и мирянам, находящимся в монастыре, есть многие ограничения. К примеру, разговоры здесь можно говорить только духовные. Каждый должен избегать смеха, шуток всяких, вольностей в обращении, – взгляд келейницы Ефросиньи был светел и чист как родниковая вода. Говорила она тихим, благостным голосом.
 – А как же должны решаться мирские вопросы: о пропитании, об одежде, о других насущных женских делах? – вдумчиво посмотрел на неё Ратмир.
 – Для того есть специально обученные люди: экономка, казначей, келарь…
 – Про это я уже слышал, – нетерпеливо перебил её скоморох. – Лучше скажи, какие ещё запреты есть в монастыре для послушниц.
 – Никому нельзя покидать монастырь без благословения старшего.
 – То есть, даже тебе, если нужно куда-то пойти из монастыря, то ты должна получить благословение у… у кого ты будешь получать его? – Ратмир откинул со лба прядь чёрных волос.
 – Должна получить его у игуменьи или у схимницы Серафимы. А если их нет, то у отца Павла, – торопливо дополнила она, предвосхищая следующий вопрос Ратмира.
 – Понятно. Хорошо, продолжи про свою дочь и её подруг.
 – В обители нет подруг. Есть только сёстры, – бесхитростно поправила его женщина и продолжила: – В тот день моя Настюша и наши послушницы Полинушка и Олимпиадушка как всегда после заутреннего богослужения да приёма пищи работали на послушании в огородах: пололи траву, да выбирали зрелые коренья на обеденную трапезу. Мы с ней и виделись-то за день раза три всего. У меня ведь тоже есть своё послушание при монастыре.
 – Какое?
 – Я в нашей швейной мастерской золотошвейкой подвизаюсь. Вышиваю золотой ниткой аналавы и куколи для схимников. Даже для митрополита как-то вышивала одежды, – без тени гордости ответила она.
 – А дочку-то почему не обучила этому мастерству? Всё же лучше, чем в огороде копаться.
 – Дочь моя пока в рясофорных монахинях ходила, и потому ей послушание назначила игуменья Евникия. И при монастыре никогда не ропщут на указание старших и всегда с благодарностью принимают их. Даже иногда оскорбления, звучащие на общих послушаниях, мы все должны смиренно принимать, дабы совершенствовать свою опытность в духовной стезе и любви к ближнему своему.
Странное выражение на долю секунды появилось на лице у Ратмира и тут же исчезло. Он, как ни в чём не бывало, продолжил:
 – Как в тот день себя вела твоя Настюша? Было ли что-то непривычное в её речи или в поступках?
 – Каждый вечер перед отходом ко сну я вспоминаю тот день. Лежу полночи без сна, всё думаю и думаю – как это могло произойти? Кто это мог сотворить и за что? – горестно произнесла монахиня. – Да только так и нет у меня ответа на эти вопросы… Всё как обычно было в тот день…Ничто не предвещало такой беды…
 – А как же ты и твоя дочь оказались в монастыре? Раз ты родила её, значит, была у тебя до этого другая жизнь?
 – Была, Ратмир, была, – согласно кивнула та. – Да только после того, как опричники порешили всех мужчин в нашем роду, а всё добро отошло за какие-то долги в казну, то и другого выхода у меня не было. Сестра моя младшая ныне в Горицком монастыре. А я с дочерью оказалась здесь из великой милости боярина Федоскина. Это он помог нам попасть в эту обитель. Муж мой в его друзьях-товарищах ещё с детства числился. А схимница Серафима в светской жизни ему двоюродной сестрой приходилась. Вот она и взяла меня под своё попечение.
 – Так вот, где я мог раньше эту фамилию слышать, – неслышно пробормотал Ратмир и вновь устремил пытливый взгляд на свою собеседницу. – Тогда ты упомянула, что там же была и Полинушка – племянница схимницы Серафимы.
 – Правда твоя, Ратмир. Полинушке минуло четырнадцать годков. А третьей девице – Олимпиадушке тоже было, как и моей Настюше, тринадцать, – теребя в руках край своего чёрного фартука, отозвалась келейница Ефросинья.
 – Почему эти девицы оказались здесь? Их бы можно было замуж отдать, да и жили бы обычной мирской жизнью, – озадаченно произнёс Ратмир.
 – Так кому же они понадобились бы – бесприданницы? Нашего уровня человек без приданного редко когда берёт девицу замуж. А опускаться ниже – позорно, – растерянно пробормотала женщина.
 – Конечно, – саркастически улыбнулся Ратмир. – А молодых, красивых девиц на всю жизнь в монастырь запереть – это не позорно!
 – Что ты такое говоришь, Ратмир?! – возмущённо сверкнула глазами монахиня. – Быть Христовой невестой – большая честь для каждой девицы. Да и не запирает их никто на пожизненное пребывание. Коли найдётся какой добрый человек, так девица может замуж идти. Никто ей в этом препятствовать не станет.
 – А-а, ну тогда ладно, – протянул Ратмир. – Что сказала схимница Серафима, когда только узнала о случившейся беде?
 – С минуту, наверное, молчала, пока не дошло. А потом вся тут же покраснела лицом, затряслась. Послала сразу за боярином Федоскиным – он как раз приезжал её навестить, да какие-то дела обговорить. Вот тут он, Ратмир, про тебя-то ей и поведал…Может она за ним и посылала, когда уже в беспамятстве бредила после удара… Это ведь у неё после твоего отказа удар-то приключился, – с укоризной посмотрела она на скомороха.
 – Сожалею, но вины своей за этим не чувствую, – негромко ответил Ратмир. – А что говорила она в бреду?
 – Да повторяла всё «пошлите за ним, да пошлите за ним…». А за кем – всё не говорила… А вот уж перед самым концом она пришла в себя и сказала мне так: мол «Передай ему, Фроська, что ни в чём я не виновна…» и добавила, что глаза у него материны и что она их сразу признала… Что с тобой, Ратмир?
Скоморох сидел за столом, руками подпирая голову и пряча в ладонях лицо. Только кадык его пару раз нервно дёрнулся.
 – Ничего, – глухо произнёс он, не отнимая ладоней от лица. – Сейчас пройдёт.
 – Так вот я и говорю, что может это всё она боярину Федоскину хотела передать?.. Только глаза-то его здесь причём? – недоумённо развела она руками.
 – Может быть, – как-то устало выдохнул Ратмир и, убрав руки от лица, добавил: – Пожалуй, закончим на сегодня, мать Ефросинья, притомился я что-то.
 – Как скажешь, батюшка, – засуетилась келейница Ефросинья, поднимаясь со скамьи. – Когда захочешь – тогда и продолжим. Я, почитай, всё время здесь, при монастыре.
Ратмир, молча, кивнул ей. Лицом он, казалось, постарел, а в потухших глазах его читались боль и досада.

Через некоторое время повозка боярыни Мирославы Кольчуговой выехала из массивных ворот Девичьего монастыря. Мирослава было кинулась с улыбкой к Ратмиру, но встретив его  безразличный взгляд, как-то съёжилась, замолчала и сжалась в своём углу повозки.
 – Случилось чего, Ратмир? – нарушил тишину старик Никифор, недоумённо глядя на своего собеседника.
 – Да, ничего, – отмахнулся тот и, взявшись за ручку дверцы повозки, постучал другой рукой по её крыше. – Эй, останови!
Повозка, проехав ещё сколько-то пути, остановилась.
 – Вы езжайте, мне нужно побыть одному. Я схожу к тому озеру, затем вернусь, – не глядя ни на кого, отрывисто бросил он, и, морщась от боли, стал выбираться из повозки, опираясь на посох.
Мирослава было кинулась ему на помощь, но, встретив повторно неприязненный взгляд прищуренных глаз, отшатнулась назад и села на своё место.
Ратмир захлопнул за собой дверцу повозки, стукнул по её углу посохом и крикнул, обращаясь к кучеру: – Трогай!
 – Н-но, милая! – причмокнул тот, и повозка, медленно набирая скорость, тронулась с места.
 – Что это было, Никифор? – спросила Мирослава, глядя на попутчика пронзительно-встревоженным взглядом.
 – Даже и не знаю, что тебе ответить, боярыня Мирослава, – хмуро пожал плечами тот. – Вроде уже столько лет я его знаю, ан иногда из него такое незнакомое что-то покажется, что сам диву даюсь. Вот и сейчас даже не берусь судить, что это было. Только одно ясно, что о чём-то таком у него был с кем-то разговор, что его враз перевернуло.
 – Я  тебя сейчас отвезу до терема, Никифор. А сама вернусь и выясню, с кем и о чём он говорил, – твёрдо заявила Мирослава.
 – Выяснить-то, конечно, можно, – нехотя кивнул старик Никифор и вздохнул: – Да только понравится ли ему то, что ты собираешься сделать?
 – Я готова сделать всё для дорогого мне человека, – решительно произнесла она, сверкнув глазами.
 – Не слишком ли быстро стал он для тебя дорогим? – как-то странно посмотрел на неё старик Никифор.
 – Это ты о чём сейчас, Никифор? – удивлённо глянула на него в ответ Мирослава.
 – Я хочу сказать, что не стоит он тебя, – неожиданно произнёс старик Никифор, отведя взгляд куда-то в сторону.
 – Что-о?! Ты же ему друг! – поразилась его словам попутчица.
 – Ещё раз повторяю, боярыня Мирослава, что он тебя не стоит! И готов повторить это ещё много раз, – уже, глядя прямо ей в глаза, убеждённо произнёс старик Никифор. – Я  его знаю много лет и сразу хочу предупредить, что у тебя с ним ничего серьёзного не получится. Ты же ему вон чуть ли не в матери годишся по годам-то. Я же вижу! И я вижу, как он к тебе относится.
 – И как же?
 – У него баб было немеренно. И ещё будет столько же. Таких, как он, может угомонить только гробовая доска. Ты для него – одна из этих баб.
Мирослава что-то хотела возразить, но, поперхнувшись, замолчала. Потом она подняла потемневшие от обиды глаза чайного цвета и, упрямо качнув головой, произнесла: – Я всё понимаю и про себя, и про него. Может быть он – моё последнее бабье счастье. И я буду рядом с ним столько, сколько он позволит. И буду наслаждаться каждым мгновением, что смогу провести рядом с ним. Поэтому я сейчас поеду обратно в монастырь и всё выясню. А тебе, Никифор, после этого разговора, сам понимаешь  – лучше не задерживаться в моём доме. Придумай причину и утром уезжай к своим.
 – Хорошо, – кивнул старик Никифор, поджав сухие губы. – Тебе же хотел как лучше. Чтобы потом себе локти не кусала.
 – Это я без тебя разберусь, Никифор. И хорошо, если Ратмир не будет знать об этом разговоре, – неприязненно глядя на него, произнесла уверенным тоном Мирослава.
 – Как знаешь, – опять сухо кивнул старик Никифор и замолчал, глядя в окошечко повозки.

Солнце уже садилось на горизонте, и невысокие заросли кустарников по берегу небольшого чистого озерца бросали на землю длинные тени. Птицы ещё щебетали в предчувствии вечернего сумрака. Лёгкий ветерок заставлял покачиваться и шуршать быстро пожелтевшую от пережитой засухи листву. Подросшие птенцы болотных уток, покрякивая, стремительно рассекали прозрачную водную гладь озера. Бездонное синее небо отражалось в лёгкой ряби создаваемых ими волн. Там же, в вышине проносились ласточки, обещая на следующий день ясную погоду.
И всё бы казалось столь безмятежным и прекрасным, если бы эту идиллию не нарушали чьи-то глухие рыданья и стоны. И невесть откуда взявшаяся серо-рыжая белочка с лесным орехом в лапках, сидя на верхушке невысокого деревца, с удивлением смотрела сверху вниз на распростёртого на земле лицом в желтеющую траву черноволосого мужчину, чьи широкие плечи содрогались в рыданиях, а длинные сильные пальцы бессильно царапали травянистую землю…

                Глава 16

 – Как же ты напугал меня, Ратмирушка! Я всё боялась, что ты уже не вернешся ко мне, – прошептала Мирослава, нежно обнимая лежавшего на спине молодого мужчину и поглаживая его по мускулистой руке. Её голова лежала у него на груди, и она чутко прислушивалась к тому, как ритмично и гулко бьётся его сердце.
 – Прости, милая. Я это не со зла, – тихо произнёс Ратмир, перебирая пальцами густые пряди её волос. – Постараюсь, чтобы такого больше не повторилось.
 – Хорошо бы, – так же тихо ответила она и сильнее прижалась к нему: – Как же ты мне дорог, Ратмирушка! Иной раз мне чудится, что нет на свете такого, чего бы я не готова была для тебя сделать! Прямо хочется всю себя отдать тебе…без остатка…
 – Ну, уж, – тихо рассмеялся Ратмир. – Нельзя так. Любить – люби, но и себя блюди. Жизнь – она странная штука. Так порой повернет, что всё может полететь вверх тормашками. У каждого из нас одна только возможность побыть на этом свете. Вот и стараться нужно прожить эту возможность без сожалений за прошедшее.
 – А я ни о чём сейчас и не сожалею. Разве только о безвременно ушедших близких моих. Но их воротить я не в силах. А вот за встречу с тобой каждую ночь теперь благодарю свою судьбу, – с легким душевным волнением произнесла Мирослава и, поднеся к своему лицу его руку, приникла губами к сильным  пальцам скомороха.
 – Смешная ты, Мирослава, – усмехнулся Ратмир, осторожно отнимая свою руку. Подложив её себе под голову, добавил: – Добрая и смешная. Вы – бабы,  когда влюбляетесь, всегда такими становитесь.
 – А разве мужчины в этом отличаются чем-то от нас? – Мирослава нежно провела рукой по его щеке.
Ратмир чуть отодвинул голову в сторону и усмехнулся: – А мы – мужчины – охотники. И чем недоступнее добыча – тем она желаннее.
 – Грустно мне такое слышать. Но я нисколько не жалею о том, что в первый же день не устояла перед тобой. Столько сладкого времени могла потерять, – в отсвете лунных лучей улыбнулась женщина. – А теперь мне нужно немного поспать, милый. К литургии пораньше вставать приходится.
 – Разбуди меня тоже, – пробормотал, засыпая, Ратмир.
 – Куда-то поедешь?
 – Нет, с тобой пойду на службу. Хочу посмотреть на всех, кто будет в соборе.
 – Хорошо, милый, разбужу.
В светлице наступила тишина. И только маленький сверчок в скрытом от чужих глаз уголке убаюкивающе стрекотал, призывая свою ненаглядную. Мягкий лунный свет проникал через слюдяное окошко и освещал большую кровать, на которой под балдахином безмятежно спали мужчина и женщина.

Ранним утром Ратмир, опираясь на посох, спустился следом за Мирославой по ступенькам к повозке и увидел готового к отъезду старика Никифора.
 – Так мы с тобой договорились, Никифор? – обратился он к нему. – Вечером жду тебя.
 – Навряд ли я приеду, Ратмир, – вздохнул тот и непроизвольно кинул грустный взгляд в сторону Мирославы. – У меня ведь и своих дел полно. Да и форму нам терять нельзя – будем продолжать упражняться, пока ты тут не закончишь.
 – Как же так? – удивился Ратмир.
 – Ратмир, нам пора. А то не успеем к началу, – поторопила его Мирослава и помахала рукой старику Никифору: – Счастливого пути тебе, Никифор.
Ратмир с досадой посмотрел на неё и вновь обратился к старику Никифору: – Ну, хорошо. Делай как тебе надо. Только помни наш уговор. И пришли мне сюда мою котомку и мой сундучок. Сам знаешь какой. Вдруг понадобятся.
 – Хорошо, я пришлю сегодня же...  А про наш уговор я никогда и не забывал, – усмехнулся тот, вставляя ногу в стремена. Уверенно сев в седло, посмотрел долгим прощальным взглядом на Мирославу. Та невольно отвела взгляд в сторону. От внимания Ратмира не укрылась эта странная пикировка взглядами, но он промолчал и, сев в повозку, прикрыл за собой дверцу. Повозка двинулась к открытым воротам, и в окошечко они оба увидели, как мимо них проскакал на лошади старик Никифор.
 – Не нравится, мне как Никифор сейчас со мной говорил. Что-то с ним происходит,  – озабоченно произнёс Ратмир, проводив его взглядом, и добавил, переведя на Мирославу пытливый взор: – Я очень надеюсь, Мирослава, что ты здесь не при чём. Мои товарищи – скоморохи – это моя семья. Обидеть кого-нибудь из них – значит обидеть меня.
 – Я поняла, Ратмирушка. Обещаю тебе никогда и никого из них не обижать и даже защищать, если понадобится, – опустив глаза, кинулась она  ему на шею.
 – Ну, полно, полно, боярыня Мирослава, – рассмеялся Ратмир, пытаясь освободиться от её объятий. – К литургии едешь, а у самой один плотский грех на уме. Этак ты никогда игуменьей не станешь.
 – Что ты такое говоришь, Ратмирушка? – притворно возмутилась женщина и демонстративно отсела от него. – Да я самая богобоязненная прихожанка в здешнем соборе. И сейчас я уже думаю только о предстоящей литургии.
 – А ты знаешь, что литургия – это греческое слово и означает «общая работа», – улыбнулся Ратмир и добавил: – Так говорили раньше, когда нужно было храм или дом построить, или стену какую возвести – выйти на литургию.
 – Что-то подобное я слышала от нашего батюшки, – кивнула боярыня Мирослава и, достав из кармана платья какой-то свёрток, развернула его и накинула себе на голову малиновый красивый кружевной платок. Потом, обхватив лицо ладонями, закрыла глаза и едва слышно зашептала: «Иду в дом Твой, поклонюсь храму святому Твоему, с благоговением к Тебе…»
Ратмир с интересом посмотрел на неё, улыбнулся и перевёл взгляд на уже показавшийся за деревянной стеной монастыря Смоленский собор…
На подходе к храму, Мирослава совершила трижды крёстное знамение и поясной поклон. Ратмир, искоса поглядывая на неё, повторил за ней всё то же самое. Поднимаясь на паперть, они опять трижды перекрестились с поклоном. А перед самой дверью Мирослава совершила три поясных поклон, негромко произнеся: – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистой Твоей Матери и всех святых, помилуй нас. Аминь…
В соборе уже не было места, куда яблоку упасть. Тесно стояли монахини и прихожане, жившие за стенами монастыря. В широких подсвечниках перед потемневшими от времени иконами горели ярким огнём желтые восковые свечки. Воздух в церкви был напоен ароматами ладана и горящих свечей. Служба должна была вот-вот начаться, но стоявшие монашки и прихожане стали оглядываться и с интересом рассматривать на вошедших боярыню Мирославу и её спутника.
 – Мне здесь не очень хорошо видно, – шепнул он ей на ухо. – Можно как-то перебраться поближе в середину?
 – Посмотри, как все тесно стоят, не получится, – Мирослава покачала головой. – Ты же повыше меня, смотри пока так.
Ратмир слегка нахмурился, но промолчал и стал с интересом разглядывать всё вокруг себя. Окидывая взглядом толпу молящихся, он то и дело натыкался на колючие, неприязненные взгляды. В основном так на него смотрели мужчины, находившиеся в храме: стражники и кое-кто из трудников. Взгляды монашек по большей своей части были бесстрастны. Правда, встретились ему среди них и несколько заинтересованных.
Но вот священник отворил ворота алтаря, и из правого угла храма послышалось протяжное многоголосое пение. Ратмир повернул голову в ту сторону и увидел стоявших на клиросе двух молодых бородатых мужчин и нескольких монашек. Они с одухотворёнными лицами пели псалмы. Священник в это время вышел с кадилом из ворот алтаря и стал благословлять им своих прихожан. Его помощник, молоденький парамонарий со светлой, жидкой бородкой и тощей, цыплячьей шеей священнодействовал в алтаре, помогая батюшке…
Ратмир внимательно следил за службой и по возможности как можно незаметнее разглядывал прихожан. После окончания службы народ, тихо перешёптываясь, двинулся к выходу. Неожиданно в том же правом углу храма послышался какой-то глухой удар, раздались женские возгласы и крики. Направлявшиеся к выходу прихожане замедлили шаг, оглядываясь в ту сторону.
 – Что там? – спросила Мирослава.
 – Не видно ничего. Но, похоже, что кто-то упал, – пробормотал Ратмир, вытягивая шею, чтобы разглядеть происходящее в той стороне.
«Падучая…падучая…», – вдруг пронёсся шёпот в толпе людей. Монашки и прихожане истово закрестились и ускорили свой ход к выходной двери.
 – Пойдём, посмотрим. Может, помощь какая понадобится, – произнёс Ратмир и, схватив Мирославу крепко за запястье, потащил за собой, опираясь на посох и прикрывая её своей грудью от взволнованной толпы прихожан, направлявшихся к выходу.
 – Погоди, не торопись, – с беспокойством произнесла она. – Ногу-то, ногу-то свою побереги. Всю литургию выстоял с больной ногой.
 – Ничего, уже меньше болит, – откликнулся Ратмир.
Пробравшись сквозь редеющую толпу к нужному месту, они увидели упавшего навзничь на мраморный пол рядом с клиросом одного из певчих. Молодой, бородатый мужчина с закатившимися глазами лежал на спине. Тело его сводила судорога, а изо рта шла кровавая пена…
 – Успел уже прикусить язык! – с досадой воскликнул Ратмир и, бросившись на колени перед упавшим певчим, быстро достал из голенища сапога кинжал. Кинув взгляд по сторонам, молча, выдернул из рук у одной из прихожанок шелковый платочек и, обмотав им кинжал, склонился над головой корчившегося в судорогах мужчины. С трудом разжав его окровавленные зубы, он освободил почти наполовину прокушенный багровый язык и с силой вставил между зубов певчего завёрнутый в платочек кинжал. Потом, придерживая мужчину за плечи, дождался, пока тот не перестал биться в судорогах и, тут же встав на ноги, сделал шаг назад. Под замершим телом певчего стала растекаться желтая лужа. Стоявшие вокруг прихожане оживились и начали перешёптываться.
 – Всё, помогите ему дойти до дома. Пусть отдохнёт. Нельзя ему в духоте долго стоять. Так и будет страдать падучей до конца жизни своей,  – сказал Ратмир второму певчему и стоявшему чуть поодаль батюшке.
 – Спаси Бог тебя, добрый человек, – неожиданно подошёл к ним батюшка и осенил Ратмира крестом. – Пусть благодать Божья не покинет тебя за твои добрые дела, – и обратился к, стоявшей за спиной Ратмира, Мирославе: – Боярыня Мирослава, ты ли привела этого человека в наш храм?
 – Да, отче Ермолай, – кивнула Мирослава и смущённо поправила на голове малиновый платок.
 – Как же величать тебя, добрый человек? – степенно обратился батюшка Ермолай к её спутнику.
 – Ратмир я.
 – Стало быть, по-нашему, по-славянски – ратник мира, защитник, – одобрительно кивнул батюшка Ермолай. – Не ты ли тот человек, которого прислал дьяк Лаврентий для сыска нелюдей, погубивших наших послушниц?
 – Я, – кивнул Ратмир, с интересом продолжая смотреть на батюшку.
 – Я здесь приходящий священник. Живу за стенами монастыря. И если тебе, сын мой, понадобится от меня какая помощь в этом богоугодном деле, то ты можешь постучать в мою дверь в любое время.
 – Благодарю тебя, отче Ермолай, – тепло произнёс Ратмир. – Помощь мне всегда может понадобиться…
Уже на выходе из церкви Ратмир вдруг почувствовал, как кто-то дёргает его за рукав кафтана. Он повернул голову и увидел прозрачный взгляд монахини Ефросиньи.
 – Доброго дня тебе, мать Ефросинья, – улыбнулся он ей.
 – Спаси Бог тебя, Ратмир, – благосклонно кивнула она и посмотрела на Мирославу: – Спасайся, сестра Мирослава.
 – Спасибо Бог, – привычно поприветствовала её та.
 – Нет ли у тебя, Ратмир, каких известий о татях этих? – келейница Ефросинья с надеждой посмотрела на него.
 – Увы, мать Ефросинья, пока ничего не нашёл, – развёл руками Ратмир. – Как только будут какие-то стоящие вести – обязательно тебе сообщу. А пока у меня к тебе просьба.
 – Говори, Ратмир. Всё, чем могу помочь, сделаю.
 – Я немного о другом. Покажи мне место упокоения схимницы Серафимы.
Келейница Ефросинья удивлённо посмотрела на него и тихо произнесла: – Пойдём, покажу. Она здесь погребена.
Монашка повела их по выложенной камушками тропинке почти к самой стене Смоленского собора. Здесь они увидели две ухоженные могилы с высокими деревянными крестами и широкими каменными плитами-надгробиями, украшенными искусственными цветочками.
 – Вот здесь она нашла свой последний приют, – вздохнула келейница Ефросинья и указала рукой на одну из могил.
 – А вторая могила чья? – спросил Ратмир, пытаясь прочитать на могильной плите выбитые на камне буквы. – Е-е лена…
 – Здесь лежит Елена Девочкина, – неожиданно быстро ответила вместо монахини Мирослава. – Она была первой игуменьей Девичьего монастыря.
 – Вот как, – вздохнул Ратмир и посмотрел на своих спутниц: – Хочу попросить вас оставить меня ненадолго здесь одного.
Мирослава удивлённо вскинула брови, но келейница Ефросинья, кинув на Ратмира быстрый взгляд, потащила её за рукав в сторону: – Пошли, пошли, сестра Мирослава. Надо уважить человека.
Ратмир, дождавшись, пока женщины отошли на приличное расстояние, опустился на колени перед могилой схимницы Серафимы и негромко произнёс: – Я точно знаю, что люди на смертном одре не лгут. Ты сказала в тот день перед смертью, что не виновата в том, что произошло много лет назад со мной и моими родными. До вчерашнего дня я был крепко уверен в обратном. Но мне передали твои предсмертные слова, и я поверил им. Теперь я искренне сожалею, что стал виновником твоей скорой смерти. Если сможешь, прости меня, Наталья Фёдоровна.
Ратмир прикоснулся правой рукой к холодной могильной плите и опустил голову. Так он простоял несколько мгновений, после чего быстро встал и направился в сторону своих спутниц.
 – Мать Ефросинья, – обратился Ратмир к монашке и, достав из кармана кафтана пригоршню серебряных монет, вложил их ей в руку. – Закажи для покойницы схимницы Серафимы все требы, которые положены в таких случаях. Я знаю, что лучше тебя этого никто не сделает.
 – Хорошо, Ратмир, я всё сделаю от твоего имени. Только здесь много.
 – Это не на один раз, – пояснил Ратмир.
 – Понимаю, но всё равно много, – покачала головой монашка.
 – Тогда возьми остальное себе.
 – Мне не нужно, – вздохнула монашка и добавила: – Могу в пожертвования в монастырь отдать.
 – Так и сделай! – воскликнул Ратмир и обратился к Мирославе: – Всё, мы можем ехать домой. И мне потом нужно будет по делам съездить в Москву.
Они двинулись в сторону ворот Девичьего монастыря.
Через некоторое время повозка боярыни Мирославы Кольчуговой покатилась от ворот монастыря в сторону построенных на пригорках обширного Девичьего поля теремов. Босоногая детвора радостно побежала рядом, пытаясь зацепиться и прикатиться на задниках повозки.

                Глава 17

После сытного завтрака Ратмир с котомкой за спиной вышел из терема на крыльцо и увидел стоявших внизу пожилую монашку с молодым, бедно одетым парнем, подстриженным под горшок.
 – Доброго здоровьичка тебе, барин! – поклонилась она и дала гулкий подзатыльник парню: – Кланяйся, давай, неслух!
Парень робко улыбнулся и тут же поклонился Ратмиру. Последний поморщился: – Довольно кланяться. Вам, скорее всего, к боярыне нужно.
 – Нужно, барин. Ох, как нужно! – воскликнула женщина. – Где же она – наша спасительница?
В этот момент из-за дверей показалась Мирослава и радостно улыбнулась, завидев женщину:
 – Прасковьюшка! Наконец-то вы вернулись! А мы тут все жданки прождали вас дожидаючись. Слышали, наверное, какое горе у нас тут случилось?
 – Слышали, боярыня, слышали! Что за звери такие жестокие появились в нашем монастыре?! – воскликнула женщина. – А уж матушка наша Евникия как прослышала про эти убийства, так и всю дорогу себе места не находила. Всё плакала и молилась за безвинно погубленных послушниц наших.
 – Я так понимаю, что игуменья вернулась с богомолья? – тихо спросил Ратмир у Мирославы. Он уже собирался спускаться с лестницы, но поняв, что разговор идёт о возвращении игуменьи Евникии, приостановился.
 – Да, вернулась, – ответила Мирослава и добавила: – Вот мать Прасковья ездила с ней на богомолье. А кто это с тобой, мать Прасковья? Что за светлый отрок?
 – А это племяш мой внучатый – Фёдор, боярыня. С его матерью мы ещё в детстве по всяким садам да буеракам лазили. Дружили очень. Очень уж у них там голодно стало. Вот она его и прислала для поиска какой-никакой работёнки. Сама знаешь, боярыня, что при монастыре молодым парням делать нечего. Не найдётся ли у тебя какой? Он – парень хоть на вид и робкий, но рукастый и головастый.
 – А что делать умеет? – спросила Мирослава, улыбаясь и глядя вслед медленно спускавшемуся по ступенькам Ратмиру.
 – Да что скажешь – то и будет делать. Матери-то нужно хоть копейку на хлебушек отсылать.
Ратмир, прихрамывая и опираясь на посох, дошел до конюшни. Пожилой конюх вывел под уздцы его лошадку.
 – А может, всё-таки в повозке поедешь, Ратмир? – крикнула ему Мирослава. – Кучера вон возьми, да поезжай.
 – Я могу за кучера! – неожиданно воскликнул молодой парень по имени Фёдор и улыбнулся: – Я обращению с лошадьми очень хорошо обучен.
 – Нет, я на своей лошадке, – покачал головой Ратмир, и не без труда забравшись на лошадь, прикрепил сбоку посох. Затем  кивнул Мирославе, и направил лошадь  к воротам. Стоявшие у крыльца люди, молча, посмотрели ему вслед…
Въехав в лесную чащу, Ратмир снял с себя  серый кафтан. Затем достал из котомки накладную бороду и куриное яйцо и проделал всё тот же ритуал приклеивания бороды к лицу. Затем надел на голову суконную шапочку, всунул руки в рукава богатого боярского кафтана, сложил ненужные вещи в котомку и вновь выехал на дорожную колею. В таком виде он доскакал до Москвы. Там подозвал к себе шустрого мальчишку и, передав ему записку с пятиалтынным, направил свою лошадку в сторону Александровой слободы. Доездная память, выданная ему дьяком Лаврентием, пылилась у него в обшлаге кафтана. А предъявлял он на всех постах документ, сделанный ещё тогда при живом боярине Саврасове. И везде его пропускали без лишних слов.
Добравшись до Александровой слободы, он первым делом заехал в корчму, где  некоторое время назад оставил под присмотром корчмаря боярыню Сказовскую, чью дочь Татиану тогда на его глазах зарубили опричники. Не без труда спешившись с лошади, Ратмир, опираясь на посох, вместе с корчмарем навестил слепую боярыню и, убедившись, что с той всё хорошо и никаких жалоб у неё нет, опять дал корчмарю денег для присмотра за ней. Выходя из корчмы, он в какой-то момент почувствовал чей-то пристальный взгляд. Быстро повернув голову в ту сторону, Ратмир увидел только спину незнакомого, темноволосого, крепкого мужчины, заходившего за угол дома. Правда, что-то знакомое ему почудилось в осанке этого человека, но тот уже скрылся из виду. Ратмир нахмурился и, опираясь на посох, подошёл к своей лошади и с усилием забрался на неё. Приторочил к седлу посох и отправился к печатне, где его с большой радостью встретил её управитель Андроник Невежа:
 – Что же ты, брат, не прислал мне записку?! Я бы тебя навестил и снадобья какие привёз бы для твоей ноги. И в каком это поединке ты получил такую рану?
 – А-а, – махнул рукой Ратмир и лучезарно улыбнулся. – Сам понимаешь, что у нашего брата всегда найдётся повод для битвы с кем-нибудь.
 – И причина, конечно же, женщина! – радостно воскликнул Андроник.
 – Ну, как же без них, – опять улыбнулся Ратмир.
– А я тебя, брат, обыскался. Ну, теперь-то хоть не пропадай, – хлопнул его по плечу управитель печатни.
 – Теперь некогда пропадать, – невесело усмехнулся скоморох. – Время уже поджимает. Пойдём в печатню. Покажешь, в чём помощь нужна.
Они более трёх часов ходили вокруг печатных станков, выправляя оборудование, и договорились, что печатать первые книжки начнут уже на следующей неделе.
 – Для начала попробуем перепечатать вот эту книжицу, – Андроник положил перед Ратмиром на один из печатных станков небольшую книжку в потёртой кожаной обложке.
 – «Апостол», – сразу узнал книгу Ратмир и, бережно взяв её в руки, улыбнулся Андронику: – Хорошее начало.
 – Так решил Великий государь, и я согласен с ним, – ответно улыбнулся тот.
 – Нужно подумать и том, что печатать дальше. Знаю, что в государевой библиотеке есть достойные книги, – Ратмир положил книгу на печатный станок и задумчиво потёр пальцем переносицу. – Помнится, ты говорил, что у тебя есть план этой библиотеки.
 – Есть, а как же! Хочешь взглянуть?
 – Хочу, да не мешало бы посмотреть уже и саму библиотеку, – кивнул Ратмир.
 – А вот, смотри, – Андроник не торопясь достал из стоявшего в углу оббитого железными полосками сундука свиток и развернул его: – Вот здесь проходят царские хоромы, здесь – подклети и дальше уже идут подвалы. Вот здесь вот, – он ткнул указательным пальцем в свиток, – и находится вся государева библиотека. А разрешительная бумага же есть у тебя? – как-то неуверенно он вдруг спросил Ратмира.
Ратмир, молча, вытащил из обшлага рукава кафтана бумагу и протянул её своему собеседнику. Тот внимательно пробежал по ней глазами и с облегчением рассмеялся: – Слава Богу, что она у тебя есть. Извини, брат, но сам понимаешь – насколько важна эта библиотека для Великого государя.  Если что не так – меня же сразу колесуют.
На этих словах Ратмир искоса посмотрел на него странным взглядом и тут же опустил глаза.
 – Ну, пошли, покажу я тебе ещё раз, как туда входить и где что лежит, – продолжил Андроник и опять хлопнул Ратмира по плечу.
Из печатни они дошли до царских хором и предъявили разрешительные документы стоявшим у входа стражникам. Те, внимательно перечитав их, пропустили скомороха и управителя печатни в боковой проход, ведший под само здание.
Ещё около часа они ходили по скрытым в полумраке отсекам большого, сухого подвального помещения, где на крепких деревянных полках лежали большие и маленькие, новые и потрёпанные временем книги. Ратмир уже почти при каждом шаге болезненно морщился, но, молча, терпел.
 – А на этой половине находятся те самые книги, что в своё время привезла в приданое бабка нашего государя, – махнул рукой в глубину помещения Андроник.
 – Софья Палеолог, – негромко произнёс Ратмир и окинул внимательным взглядом полки, заставленные большим количеством книжных томов.
 – Она самая, – подтвердил Андроник.
Спустя некоторое время они вышли из царских палат и, договорившись встретиться через три дня, разошлись каждый в свою сторону.
Ратмир, морщась на каждом шагу, добрался до своей лошадки, стоявшей сбоку от печатни, и с трудом забрался на неё. Посмотрев в небо на солнце, он покачал головой и галопом помчался к выезду из Александровой слободы. Благополучно миновав все посты, скоморох направил лошадку в сторону Москвы-реки к известному ему месту.
Там на пригорке, в тени желтеющих деревьев уже стояла гнедая лошадь, и неподалёку от неё на небольшой подстилке сидел человек в тёмно-коричневом плаще с капюшоном на голове. Услышав топот копыт, он обернулся и напряженно застыл на месте. Но, приглядевшись, облегчённо вздохнул и приветственно помахал рукой.
 – Я уже решил, что ты забыл обо мне, брат! – радостно воскликнул он на итальянском языке, вскакивая на ноги. – О, Мадонна! Что с тобой?!
 – И не спрашивай. Лучше помоги мне, Антонио, – превозмогая боль, сквозь зубы, также на итальянском, процедил Ратмир, перекидывая здоровую ногу на противоположный бок лошади. – Помоги спуститься с лошади.
Антонио тут же подбежал и помог ему спешиться. Ратмир отцепил от седла посох и, доковыляв до подстилки, со стоном опустился на неё.
 – Когда тебя уже успели  ранить?! И за что? – обеспокоенно произнёс Антонио, с состраданием наблюдая, как Ратмир потирал рукой больную ногу.
 – Да, ерунда, – пожал плечами Ратмир. – Остановил на скаку чужую лошадь.
 – Надеюсь, что та дама, которой ты оказал эту услугу, достойно тебя отблагодарила? – улыбнулся прекрасный Антонио, придвигая поближе к подстилке небольшую коробку.
 – Более чем, – усмехнулся Ратмир. – Но подробностей не жди от меня.
 – Узнаю галантного Ратмира. Никогда и никому никаких подробностей о своих дамах, – развёл руками, улыбаясь, Антонио и достал из коробки бутылку вина и пакет с хлебом и мясом. – А это нам с тобой выдала наша прекрасная Агнешка. Как только узнала, что ты вызвал меня на встречу, тут же достала из своих запасов кувшин вина, что ей давал с собой Учитель.
 – Очень мило с её стороны! – довольно улыбнулся Ратмир. – Передавай ей от меня привет.
 – Обязательно. У нашей Агнешки сейчас бурный роман с немецким послом, – рассмеялся Антонио. – Ты мог видеть его там, на царском балу.
 – На Руси это называется – на пиру, – поправил его Ратмир, наблюдая за тем, как ловко Антонио разливает по небольшим серебряным бокальчикам тёмно-рубиновый напиток.
 – Пусть будет так, – согласился его собеседник и протянул ему наполненный бокал: – Держи, брат. Почти месяц мне с тобой не удавалось пригубить вина, – и тут же с отвращением добавил: – Как тебе не мешает эта борода?! Ужас! Хотя тебе она даже где-то и к лицу…
 – Сам терпеть не могу её, но приходится пока маскироваться. Сейчас сниму, – улыбнулся Ратмир и, смочив лицо вином, аккуратно снял бороду с лица и положил рядом с собой. Затем  поднёс бокал к губам и с удовольствием вдохнул его запах: – Узнаю аромат вина с виноградника Учителя.
 – А помнишь, как мы мальчишками помогали ему собирать виноград?
 – Конечно. А потом ногами давили его в деревянных бадьях, – Ратмир сделал пару глотков и, восхищённо прикрыв глаза, почти простонал: – Это оно, то самое вино.
 – Которое? Ты и год узнал? – удивился Антонио.
 – То самое, которое мы с тобой ногами давили, – озорно улыбнулся Ратмир.
 – Да ну тебя, Ратмир! – возмутился Антонио и шутливо замахнулся на приятеля: – Вот отлуплю сейчас тебя как следует.
 – Ты же всегда говорил, что раненых не трогаешь, – продолжая улыбаться, ответил Ратмир. Допив вино, он откинулся на спину на покрывало и закрыл глаза: – Пресвятая дева Мария! Хорошо-то как вот так на солнце валяться и ни о чём не думать.
 – А ты знаешь, кто на днях прислал нашей Агнешке послание? – загадочным голосом произнёс Антонио.
 – И кто же? – не открывая глаз, спросил Ратмир.
 – Наша белокурая Виола, – Антонио со скрытым злорадством увидел, как вдруг напряглись жилы на шее его собеседника и как тот нервно сглотнул, не открывая глаз.
 – И что же было нужно баронессе Седеркрейц? –  чуть охриплым голосом спросил Ратмир. Он открыл глаза, но в них уже не было ни капли веселья.
 – Простая женская болтовня, – пожал плечами красавчик Антонио, продолжая наблюдать за реакцией Ратмира. – Правда, по секрету мне Агнешка сказала, что баронесса спрашивала и о тебе.
 – Вот как, – вздёрнул брови Ратмир и, нахмурившись, добавил: – Меня это давно уже нисколько не интересует.
 – Конечно, я понимаю тебя, брат, – сочувственно произнёс Антонио, опять разливая вино по бокалам. – Такое предательство трудно простить. Ей нужно было подождать всего один год. Ты бы вернулся после своей миссии в Индии и смог бы жениться на ней. Но она поспешила стать баронессой Седеркрейц – второй женщиной в Швеции после их королевы. И теперь у неё есть всё кроме тебя. Агнешка сказала, что её дочери уже семь лет  и скоро ожидается второй ребёнок.
 – Не нужно больше об этом, – устало отозвался Ратмир и взял протянутый Антонио бокал с вином.
 – Конечно, не нужно, – согласился тот и тут же добавил: – А всё-таки жаль. Ведь у тебя с ней в коллегии была такая любовь! Мы все вам завидовали…
 – Довольно, Антонио! – с досадой качнул головой Ратмир. – Я тебя позвал по другому делу.
 – Хорошо, хорошо, брат. Ты только не сердись. Говори, что там у тебя, – с готовностью отозвался тот.
Ратмир достал из другого обшлага кафтана бумагу и графитный карандаш.
 – Вот здесь находится царская библиотека. Вот тут протекает река. Самое ближнее место – это, – Ратмир ткнул карандашом в нужное место на рисунке. – Тут и нужно выкупить на время подворье и скорее начать рыть подкоп.
 – Всё-таки подкоп, – с сомнением посмотрел на рисунок Антонио, отпивая из бокала вино.
 – По-другому никак. Всё очень сильно охраняется. До самой Александровой слободы сам знаешь сколько постов. Да что я тебе объясняю! Ты и сам иногда там бываешь по посольским делам, – ответил Ратмир и потянулся за хлебом и мясом. – Что-то я проголодался.
 – Ешь, ешь, – пододвинул к нему поближе раскрытый свёрток с едой Антонио и вздохнул: – Хорошо, раз ты говоришь, что подкоп – значит, будем делать подкоп. Дам указание выкупить подворье, собрать надёжных людей и начнём.
 – Думаю, что дней за двадцать управитесь. Очень широким не нужно делать. Главное, чтобы не задохнуться и нормально протаскивать узлы с книгами. А дальше – с нашим человеком по реке на лодке до первого поворота налево, – озабоченно добавил Ратмир. – Там большая пристань и много всяких лодок и людей. Очень легко затеряться.
 – Неужто удастся незаметно всё вынести? А через границу как обычно?– нерешительно спросил Антонио.
 – Как я понял, кроме царя никто этой библиотекой не пользуется. Выносить придётся не всё сразу, а две-три книги за раз. И вместо них нужно будет подготовить подделки. Мой человек займётся этим. Их-то я и буду ставить на место, чтобы никто из посторонних людей не догадался. А через границу с твоими посольскими служащими две-три книги никому не бросятся в глаза. Их обычные люди никогда в глаза не видели, потому и не смогут узнать. Да и местной знати царь этих книг особо никому не показывает. Так что я уверен, что здесь не будет никаких трудностей, – Ратмир привычным жестом откинул волосы со лба.
 – Да-а уж! Даже не верится, что эта библиотека скоро вернётся домой. Самая большая мечта Учителя наконец-то исполнится..
 – Одна из самых больших, – поправил его Ратмир  и добавил: – Да и не так скоро. Представь, сколько нужно времени на то, чтобы перетаскать оттуда почти два обоза книг. А потом ещё и через границу их переправить, – Ратмир стал, морщась, с явным усилием подниматься с подстилки. – Пора нам ехать, брат Антонио, скоро темнеть начнёт. Много вокруг оголодавших и ожесточившихся. Не хочется из-за этого губить чужие жизни и проливать чью-то кровь.
 – Давай помогу, брат, – кинулся к нему на помощь Антонио. – И держи свой посох. Ты прав, пора домой.
 – И у меня будет ещё одна просьба к тебе, брат, – придерживая лошадь, обратился Ратмир к другу. Тот в этот момент уже приторочил подстилку к седлу и садился на лошадь.
 – Говори.
 – Печатней заведует хороший человек – Андроник Невежа. Он достаточно умён и внимателен и может мне помешать. Нужно сделать так, чтобы в ближайшие дни он получил приглашение от наших мастеров печатных дел для ознакомления с новыми печатными станками. Он должен уехать в Италию и оставаться там как можно дольше. Лучше – навсегда. Ты же понимаешь, что рано или поздно откроется, что вместо драгоценных книг на полках в царской библиотеке стоят подделки. Я не хочу, чтобы этого человека казнили.
 – Я понял тебя, Ратмир. Ты прав – безвинные люди не должны страдать из-за политических дел. Так учит наш Учитель. Но, увы, иногда приходится и их приносить в жертву, – вздохнул Антонио и, улыбнувшись, весело добавил: – Хотя думаю, что ему я смогу помочь покинуть Московию в ближайшее время.
И они оба – бок о бок – поскакали в сторону Москвы.

                Глава 18

Время было уже около полуночи, и в светлице боярыни Мирославы Кольчуговой, плача полупрозрачными слезами, горели восковые свечки, даря окружающему ночному миру дрожащий свет.
На большой широкой постели с балдахином, подложив под спину кучу пуховых подушек и вытянув больную ногу, полусидел-полулежал Ратмир в чистой, отглаженной кремового цвета кружевной рубахе и в светло-серых портках. В руках у него была небольшая вытянутая гитара. Длинные, сильные пальцы скомороха ловко касались её натянутых струн и извлекали из них нежную, щемящую душу мелодию.
Вот затихли последние аккорды. Сидевшая на краю постели Мирослава вздохнула: – Разных мне приходилось слышать музыкантов, но никто из них не играл такую душещипательную музыку. Как же она мне по душе пришлась, Ратмирушка!
 – А ты обучись её играть сама, – добродушно улыбнулся Ратмир. – Вот и будешь себя утешать, когда захочется.
Мирослава как-то странно посмотрела на него и нехотя кивнула: – Пожалуй. Только тебе придётся показать мне, как играть.
 – Конечно, покажу, – опять добродушно улыбнулся скоморох.
В этот момент кто-то тихо постучал в деревянную дверь.
 – Это я – Степанида, – послышался тихий женский голос.
Мирослава, встав с постели, накинула поверх длинной исподней кружевной рубахи разноцветный китайский шёлковый халат и выглянула за дверь:
 – Чего тебе, Степанидушка?
Немолодая, рыхлая женщина в ночном чепчике на голове, из-под которого топорщились седые пряди, заговорщицки прошептала:
 – Там матушка Евникия тебя хочет видеть.
 – Сама матушка пришла?! – потрясённо переспросила Мирослава и в чём была, побежала вниз по ступенькам. В большой комнате она увидела знакомую фигуру в чёрном одеянии с массивным золотым крестом на груди и, подбежав к ней, склонила голову: – Благослови, матушка.
Бледное, тронутое морщинами лицо матушки Евникии чуть смягчилось при виде боярыни Мирославы:
 – Благословляю тебя, дочь моя, – привычно осенила она крестом подбежавшую женщину и строго посмотрела на стоявшую здесь же Степаниду. Та кивнула и тут же исчезла из комнаты.
 – Присаживайся, матушка Евникия. Сейчас велю подать квасу, да вина монастырского.
 – Некогда мне квасы твои распивать, Мирослава. Прослышала я, что в блуде сожительствуешь с неким Ратмиром, – мрачно посмотрела она на зардевшуюся от волнения Мирославу. – С чего бы тебе, собирающейся принять постриг, стало это нужно? Или бесы взялись искушать тебя?
– Есть такой грех, матушка Евникия, – не стала отрицать Мирослава. – Он мне жизнь спас. Лошадь мою взбесившуюся на скаку остановил, да она ему ногу всю переломала. Вот и лечу его сейчас мазями своими.
 – Так мне сегодня сказали, что он везде на коне разъезжает. Это со сломанной-то ногой? – подняла брови игуменья Евникия.
 – Не так я сказала, матушка игуменья, – засмущалась Мирослава. – Зашибла она его сильно. С посохом он ходит. А на лошади верхом только сегодня поехал. Я ему предлагала повозку, да он отказался.
 – Так если жизнь спас, то и поставила бы ему свечку за здравие. Что же сразу-то во все тяжкие пускаться?! Тем более что он много тебя моложе.
 – Всё уже успели донести, – продолжая растерянно улыбаться, покачала головой Мирослава. – Вот ведь народ у нас какой!
 – А то ты не знала, какой у нас народ! Вот такой вот народ! Правильный! А ты, какой пример этому народу подаешь, а?! Огорчила ты меня сильно, Мирослава. Придётся тебе усердно грех этот отмаливать. Завтра же отправляй его ко мне в монастырь, где ему по приказу дьяка Лаврентия уже светлица отведена, и рухлядь всякая выдана, – голосом, не терпящим возражений, произнесла игуменья Евникия. – А сама завтра придешь к отцу Ермолаю и покаешся в своём грехе. Думаю, что епитимью он на тебя не наложит, а вот к Таинствам Христовым не допустит на какое-то время, да и от Причастия отстранит.
По лицу Мирославы пробежала тень.
 – Не думаю, что смогу прогнать его от себя, – негромко ответила она. – Словно наваждение на меня какое-то нашло, матушка. Не пить, не есть теперь не могу без него. Дышать не могу, если недовольство его какое к себе чувствую…
 – Не иначе, как околдовал он тебя, – покачала головой игуменья. – Сказывали мне, что хорош он собой, умён и обходителен со всеми.
 – Всё правда, матушка игуменья, – согласно кивнула Мирослава.
 – Нечистый тебя путает, дочь моя. Избавься от него завтра же! Ты же остаток жизни хотела посвятить Творцу нашему небесному. Помнишь наш с тобой разговор при первой встрече?
 – Помню, матушка Евникия. Да только боюсь, что уже не смогу я этого сделать, – покачала головой Мирослава, в отчаянии заламывая руки.
 – Ничего, дочь моя, я тебе помогу. Веди его сюда. Хочу глянуть на этого искусителя, да и другой разговор у меня к нему ещё есть, – игуменья степенно опустилась на скамью и вопросительно посмотрела на растерявшуюся женщину: – Ну?
 – Сейчас, сейчас, матушка Евникия, – Мирослава, спотыкаясь на бегу, кинулась к ступенькам лестницы, ведшей наверх…

 – Ратмирушка, там пришла мать Евникия. Очень хочет тебя видеть и просит вниз спуститься, – запыхавшись, произнесла разрумянившаяся от волнения Мирослава. Она рукой подобрала рассыпавшиеся по плечам волнистые волосы и накинула на голову белый кружевной платок.
 – Даже так! – воскликнул Ратмир и поспешил встать с постели, накидывая на себя кафтан и приговаривая: – Вот повезло, так повезло. А я собирался сам к ней завтра идти.
 – Только она хочет о блуде с тобой поговорить, – смущённо предупредила его Мирослава.
 – Ну, раз хочет – значит, поговорим, – усмехнулся Ратмир, машинально откидывая ладонью назад прядь чёрных волос. – Только и у меня к ней есть свой разговор. А то я уже второй день гонца к дьяку Лаврентию без новостей отправляю.
Он взял посох и, прихрамывая, вышел за дверь и стал спускаться вниз по лестнице.
Игуменья Евникия не спускала мрачного взгляда с Ратмира, пока тот не шагнул с последней ступеньки на чисто вымытый деревянный пол.
Она окинула его взглядом с ног до головы и, тяжело вздохнув, негромко произнесла: – Не врали люди. Всё так и есть.
 – Здравствуй, матушка Евникия, – прихрамывая, он подошёл к игуменье и, опустившись на одно колено, склонил перед ней голову. – Благослови…
   – Завтра же покинешь этот терем, пойдёшь к батюшке Ермолаю и покаешся в своих грехах, – тем же тоном, не терпящим возражения, произнесла она вместо приветствия. Мирослава, стоявшая неподалёку, тихонько охнула и огорчённо зажала рот рукой.
 – Завтра всё и решим, – не стал возражать Ратмир и, морщась от боли, поднялся на ноги. – Не дождался я от тебя благословения, матушка Евникия.
 – А я не имею права на блуд благословлять, – сухо возразила она ему, глядя на него бесстрастным взглядом.
 – Так могла бы и просто благословить, – усмехнулся Ратмир. Он сел на лавку напротив неё и потёр пальцем переносицу: – Сам бог тебя послал ко мне, матушка Евникия. Спросить мне нужно тебя кое о чём по убийству послушниц ваших. Тебе же уже известно об этом? – полуутвердительно спросил он.
 – Да, ведомо мне про сие убийство. Как и ведомо то, что схимница Серафима да дьяк Лаврентий по непонятной мне пока причине решили обратиться к тебе за помощью. Но раз они это сделали, то, значит, и я могу тебе довериться, – так же бесстрастно глядя на Ратмира, произнесла она. 
 – Интересно получается: ругать меня за плотский грех ругаешь, но в то же время в деле убийства ваших послушниц мне же и доверяешся, – усмехнулся Ратмир.
 – Это разные вещи, сын мой. И я их никогда не путаю, – возразила ему игуменья и посмотрела в сторону Мирославы: – Иди, отдыхай, дочь моя. А мне с Ратмиром нужно поговорить один на один.
Мирослава растерянно посмотрела на Ратмира, и он кивнул ей. Игуменья перехватила взглядом этот молчаливый диалог и нахмурилась: – Иди быстрее, Мирослава. А то уже время позднее.
Мирослава подхватилась и торопливо побежала по ступенькам лестницы вверх.
 – Подсядь ко мне поближе, Ратмир, – игуменья указала на место рядом с собой. – Говорить буду тихо, так как это очень важно. Только зенки свои опусти, чтобы не сбивал меня с мыслей взором своим обольстительным.
Ратмир, едва сдержавшись, улыбнулся уголками губ, но глаза опустил.
 – Я специально пришла к тебе поздно вечером. Шла огородами с сестрой Татианой. Она и сейчас меня ждёт за дверью, охраняет…
Ратмир удивлённо было посмотрел на игуменью, но вновь быстро перевёл взгляд вниз.
 – Знаю, что дьяк Лаврентий тебя на сыск поставил. Он всегда знает, что делает – этот дьяк. И я уверена, что убийц наших послушниц ты сыщешь. У меня же к тебе сейчас другой разговор, – почти зашептала игуменья, периодически озираясь по сторонам.
Ратмир вздохнул, начиная подозревать, что игуменья вознамерилась с его помощью решить ещё какие-то свои трудности, но промолчал.
 – Сам знаешь, что монастырь наш особенный, царский. Сам государь-батюшка наши интересы блюдёт и его жалование служит основным средством для содержания монастыря. И всё у нас, казалось бы, должно было быть хорошо. Да вот стала я в последнее время замечать, что человек, ответственный за пожертвования прихожан, вклады при пострижении, вклады доброхотных жертвователей, стал пошаливать. Или – стала пошаливать. Потому как монахиня это наша.
 – Это как – пошаливать?
 – Я ведь в сторонних денежных вспомоществованиях в обитель не больно сильна, Ратмир.
 – Что значит – сторонних?
 – Это значит, что любой из наших монахинь могут жертвовать деньги её родственники либо хорошие знакомцы. Делают богатые вклады вдовицы и девицы, желающие принять подстриг, да и завершить здесь свой земной путь. Вон Мирослава наша тоже свои вклады уже сделала. Осталось ей самую малость до пострижения, а тут ты, откуда ни возьмись, – неожиданно сверкнула на него глазами игуменья Евникия и тут же вновь зашептала: – Свой вклад деньгами, домами, земельными угодьям да драгоценностями может сделать любой. Это мы и называем сторонними вкладами.
 – Должен быть человек, который все эти вклады куда-то вписывает и ведёт им учёт, – также тихо ответил ей Ратмир.
 – А я тебе что говорю?! Я и говорю, что мне стало казаться, что человек, ответственный за учёт, и стал в эти доходы свою лапу запускать. Допустим, обычная плата при поступлении в монастырь пять рублей. А состоятельная постриженница может дать и поболее. Так сестра-то эта в книгу пять и пишет, а остальное себе в карман кладёт. Или запишет в приходную книгу пожертвование от какого-нибудь боярина, так и запишет же только то, что сама посчитает нужным. А остальное через каких-то людишек к нечистым на руку торговцам отправляет.
 – Так если ты, матушка игуменья, всё про то знаешь, то почему не сообщишь своему начальству? – удивился Ратмир.
 – Я же тебе и говорю, Ратмир, что мало чего смыслю в приходо-расходных книгах. Да и она старается не давать их мне. Всё разные предлоги ищет, чтобы не показывать.
 – А я-то чем тебе могу помочь? – ещё больше удивился Ратмир.
 – Смышленый ты очень, говорят. Да и человек государственный. Она с тобой не посмеет лишний раз чихнуть, не то, что накричать, да и за дверь выставить, – огорчённо прошептала игуменья. – У меня нет пока никаких доказательств её противоправности. Она же все бумаги пишет так, что и комар носу не подточит.
 – Так она тебя  и за дверь выставляла?
 – Было дело, – вздохнула игуменья. – Два раза было и оба раза, когда я у неё эти книги спрашивала. А шалит она так безнаказанно, потому что дядя ейный кумом приходится государеву стольнику.
 – Даже и не знаю, что тебе ответить, матушка Евникия. У меня ведь и своих дел полно. Вон дьяк Лаврентий от меня известий ждёт уже второй день, а я ещё и с людьми толком не переговорил, – озабоченно покачал головой Ратмир.
Игуменья опустила глаза, помолчала и вздохнула: – Ну, ладно. Так и быть, оставайся пока у Мирославы. Но только ты мне за это обещай помочь в моём деле. А я тебе в сыске по убиенным послушницам всё, что потребуется, по полочкам разложу.
Ратмир закрыл лицо ладонями и залился в беззвучном смехе.
 – Что такого смешного я тебе сказала?! – вздернула редеющие брови игуменья.
 – Ничего, матушка Евникия, ничего, – убирая ладони от раскрасневшегося лица, сдавленным голосом проговорил Ратмир. – Значит, говоришь, что я могу пока здесь остаться?
 – Оставайся уж. Что тут с вами поделаешь, – ворчливо произнесла она. – Да только теперь не забудь о своём обещании-то.
 – А я что-то уже пообещал?
 – Так сам же начал для этого сейчас мне про свои трудности рассказывать! Думаешь, я не поняла, к чему ты клонил? – нахмурилась игуменья.
 – Всё, матушка, сдаюсь! Постараюсь тебе помочь в этом вопросе, – опять тихо рассмеялся Ратмир. – Завтра прискачу к тебе в монастырь и пойдём к твоей вражине требовать приходо-расходные книги. Только уж и ты мне сейчас расскажи про то, как ты думаешь о своих убиенных послушницах. Какие они были? Что их интересовало? И за что могли они быть так растерзаны?
 – Говорят, что ты их видел в тот день, – внимательно посмотрела на него игуменья.
 – Видел, – кивнул Ратмир. – И никогда уже не смогу забыть увиденного.
 – Тогда давай так сделаем, сынок. Время уже позднее. И меня могут в любой момент в монастыре хватиться. А я не хочу, чтобы кое-кто знал, что я уже с тобой разговоры разговаривала. Приходи завтра к полудню в монастырь, и вместе вытребуем у сестры Агафьи эти приходо-расходные книжки. Тебе-то, как человеку, поставленному на сыск самим дьяком Лаврентием, она не посмеет отказать. И про покойниц наших всё тебе подробно опишу.
 – Что-то ты, матушка Евникия, как мне кажется, не сильно страдаешь о них, – Ратмир внимательно посмотрел на игуменью. – Я так понимаю, что дела с приходо-расходными книгами тебя больше волнуют.
 – Так послушницы наши сейчас в Царстве небесном, среди ангелов. Им уже не больно. Души их в райских кущах нашли себе упокоение. Принять мученическую смерть – значит попасть сразу в рай. Почти все наши христианские святые прошли через это, – игуменья Евникия устремила куда-то в угол светлицы свой взор и улыбнулась.
Ратмир задумчиво посмотрел на неё, но промолчал.

                Глава 19

Ранним утром Ратмир, опираясь на посох, подошёл к облюбованному им озерцу. Утреннее солнце начинало ослепляюще отсвечивать от гладкой поверхности водоёма, где сочно-зелённая растительность буйно росла по берегу, давая кров и пищу многочисленным бабочкам, букашкам и маленьким зверькам. Ранние птахи уже выводили свои рулады, перескакивая с ветки на ветку в прибрежных кустах. Действительно, несмотря на то, что в большей части Девичье поле было занято болотистыми участками, это озеро отличалось чистотой и песчаным отлогим берегом.
Ратмир оставил посох у куста, снял с себя рубаху и подошёл к воде босиком, в одних портках. Здесь он присел и, зачерпнув ладоням прохладной озёрной воды, плеснул её себе в лицо и довольно фыркнул. Затем отошел обратно к кусту и, вытянув руки вверх, потянулся всем телом к небу, прикрыв от удовольствия глаза. После несколько раз глубоко вздохнул и начал делать гимнастические упражнения.
Внезапно он услышал топот нескольких лошадей и настороженно посмотрел в ту сторону, откуда послышался шум. Через короткое время из кустов показался светловолосый юноша, ведший под уздцы лошадей. Ратмир вспомнил, что зовут отрока Фёдор и что только вчера его приняли на работу на подворье Мирославы. В одной из лошадей скоморох узнал свою лошадь. Та тоже, признав хозяина, заржала и бросилась к нему.
 – Стой, куда ты?! – воскликнул Фёдор и смущённо улыбнулся Ратмиру: – Доброго утречка тебе, барин! Уж извиняй, что побеспокоил. Не знал, что ты тут будешь. Я же новенький пока на подворье. Всех ваших правил ещё не знаю. Это, видать, твоя лошадь? Вон как к тебе кинулась.
 – Моя, – кивнул Ратмир. – Так тебя в конюхи определили? – доброжелательно улыбаясь, спросил он и, прихрамывая, уже без посоха, повёл свою лошадь на водопой.
 – Пока в помощники. Да я и этому рад. Всё маменьке помощь будет.
 – И братья-сёстры есть?
 – Есть, конечно. Куда же без них. У тебя-то, барин, тоже, небось, имеются? – Фёдор завёл вторую лошадку подальше в озеро и стал ловко намывать её бока специальной щёткой.
 – Ты, Фёдор, давай побыстрее лошадь намывай, да ступай её выгуливать, – словно не услышав вопроса, кинул ему Ратмир. – Я хочу здесь один побыть.
 – Конечно, барин, я мигом, – засуетился юноша и стал усерднее намывать лошадь. – Так ты мне только скажи, барин, ты здеся каждое утро вот так бываешь? А то я с утречка тогда лошадей не стану пригонять сюда.
 – Да, я буду здесь каждый день поутру, пока не закончу кое-какие дела, – кивнул Ратмир и добавил: – А мою лошадку сейчас оставь здесь. Я сам приведу её на подворье.
 – Как скажешь, барин. Только стреножь её на всякий случай. А то уйдёт куда. Вон лихих людей-конокрадов стало сколько, – торопливо выводя вторую лошадь на берег, улыбнулся юноша. Он ловко запрыгнул на неё верхом без седла и, лихо присвистнув, ускакал прочь.
Ратмир, прищурившись, посмотрел ему вслед. Потом вернулся к кусту и продолжил свои упражнения. 

Через некоторое время, плотно позавтракав, он выехал на своей лошадке с подворья в сторону монастыря. Мирослава проводила его с крыльца и долго смотрела ему вслед. Она хотела тоже поехать с ним, но Ратмир отговорил, сказав, что матушка Евникия и так с большим трудом разрешила ему остаться на подворье.
 – Иди за мной, Ратмир, – слегка запыхавшись, быстрым шагом подошла к нему матушка Евникия. – Она сейчас как раз в своей келье, бумагами занимается.
Ратмир усмехнулся: – Пошли коли так.
Пройдя по длинному коридору двухэтажного деревянного здания, они остановились под одной из многочисленных дверей, выходивших в этот самый коридор.
 – Молитвами святых матерей наших… – неожиданно громко вслух начала читать под дверью игуменья.
Услышав наконец-то из-за двери «Аминь», она толкнула дверь рукой:  – Это я, сестра Агафья. К тебе дознавалец от дьяка Разбойного приказа пришёл. Хочет спросить тебя.
 – Проходите, люди добрые, – навстречу им шагнула высокая, худая монахиня лет шестидесяти с пронзительным взглядом под широкими, чёрными бровями. Орлиный нос с тонкими ноздрями и высокие скулы напоминали о былой красоте их хозяйки. 
 – Что именно тебе нужно, добрый человек? – сестра Агафья внимательным взглядом окинула Ратмира и чуть прищурила глаза.
 – Хочу увидеть приходо-расходные книги монастыря за прошлый и нынешний года, – Ратмир сделал то же самое.
 – Чем же эти книги могут помочь в сыске убийц наших любимейших сестёр? – вскинула брови монашка и кинула быстрый взгляд на игуменью. – Или по чьей другой просьбе просишь ты их?
 – Да нет, мать Агафья. Именно для своего сыска я их и требую, – нахмурился Ратмир. – Но, ежели ты не хочешь дать их мне на ознакомление, то придётся мне писать о том челобитную дьяку Разбойного приказа Лаврентию...
 – Ишь ты, шустрый какой! – зловеще усмехнулась сестра Агафья. – Не следует тебе, добрый человек, грозить мне дьяком Лаврентием. И на него найдётся управа, коли что.
 – Нисколько это не угроза, сестра Агафья! – неожиданно вступила в разговор игуменья. – Отдай сыскарю книги эти, пока он тебя добром просит.
 – Понимаю, матушка игуменья, – кивнула та и развела руками: – Только вот прямо сейчас не могу я отдать их вам. Ключ от сундука никак не могу найти. Сама уже с утра обыскалась. Завтра приходи, добрый человек, – улыбнулась она Ратмиру, обнаруживая отсутствие нескольких зубов во рту. – Завтра точно отдам.
 – А что там за сундук у тебя такой? А то давай я Прохора пришлю, – не унималась игуменья. – Он у нас мастер по разным замкам.
 – Ни-ни-ни, – покачала головой сестра Агафья. – Сундук у меня ещё от прабабки остался. Замок там мудреный, и твой Прохор только сломает его. Сказала же – найду ключ, и завтра всё отдам!
 – Хорошо, – кивнул головой Ратмир. – Завтра в это же время с утра сам приду. И если твой сундук, мать Агафья, к тому времени не будет открыт, то я пошлю человека к дьяку Лаврентию за бумагой с разрешением разломать твой сундук.
Сестра Агафья пристально посмотрела на него, и, поняв, что Ратмир не шутит, потемнела лицом и тихо произнесла: – Хорошо, добрый человек… будь по-твоему…

 – Ишь, как заговорила, змея подколодная. Прости, Господи! – тихо произнесла игуменья, спускаясь по деревянной скрипучей лестнице. Ратмир чуть отставал от неё, опираясь на посох.
 – Идём теперь ко мне в мою светлицу, – позвала его игуменья, махнув рукой в сторону небольшого терема, стоявшего неподалёку от Смоленского собора.
Они вошли к ней в терем, провожаемые взглядами проходивших поодаль монашек и прихожанок.
 – Правильно ты ей дьяком Лаврентием пригрозил, – довольно усмехнулась она и повернулась лицом к стоявшей у двери молоденькой послушнице в чёрном одеянии: – Сбегай-ка, Марфа, в трапезную и спроси у сестры Параскевы выпечки какой да сахару чуток. Гостя мне нужно угостить.
 – Хорошо, матушка, – поклонилась та ей в пояс, кинув в сторону Ратмира быстрый взгляд, и исчезла за дверью.
 – Вот задам я ей сегодня! – вздохнула игуменья, заметив этот взгляд. – Ведь должна была стоять, не поднимая глаз, так всё одно на тебя успела хоть одним глазком да глянуть.
 – Это нормально, – пожал плечами Ратмир, присаживаюсь на крытую тёмно-малиновым бархатом скамью. – Мы все смотрим друг на друга. Да и природную натуру не обмануть. Девка молодая, красивая. Ей бы замуж, да жизни радоваться…
 – Ты эти речи здесь, Ратмир, больше никогда не повторяй, – резко оборвала его игуменья. – И не потому, что судьба у наших послушниц такая. А потому что донесут куда следует, и тогда в монастырской темнице того же дьяка Лаврентия тебе небо с овчинку покажется.
Ратмир повернул голову и заинтересовано посмотрел на игуменью: – У дьяка Лаврентия в монастыре есть темница?
 – Не твоего ума дело, – неожиданно ответила та и покачала головой. – Давай-ка, Ратмир, от греха подальше поговорим с тобой о страшной погибели наших послушниц.
 – Давай, – не сразу согласился Ратмир, задумавшись о чем-то о своём.
 – Спрашивай, о чём хотел вчера меня спросить.
 – За что ты недолюбливала послушницу Анастасию, дочь келейницы Ефросиньи? – неожиданно спросил Ратмир.
 – Это тебе, небось, сама сестра Ефросинья-то и нажаловалась? – полуутвердительно спросила игуменья и добавила: – Шустра слишком была послушница Анастасия. Вечно лезла не в свои дела. Многим это не нравилось. Послушница должна быть послушницей, а не правдоискательницей.
 – А она была правдоискательницей? – брови Ратмира удивлённо приподнялись.
В этот момент раздался тихий стук в дверь. Игуменья встала и сама пошла к двери. Открыв её, она забрала у молоденькой послушницы серебряный поднос, заставленный тарелками и чашками, и тихо прошептала ей: – Сгинь отсюда, Марфа, и пришли мне сестру Ефросинью живо.
Та испуганно посмотрела на неё и тут же убежала прочь. 
 – Так почему ты её назвала правдоискательницей? – Ратмир пристально посмотрел на игуменью.
  – Говорю же – лезла везде, где нужно и где не нужно. Многим сёстрам это не нравилось. Есть, конечно, и такие, кто сильно сожалеет сейчас о её погибели, потому как защищать их стало некому.
 – А есть от чего защищать? Или от кого?
 – Обиженных и недовольных везде хватает, – уклончиво ответила игуменья.
 – Послушай меня внимательно сейчас, матушка Евникия, – негромко произнёс Ратмир, глядя на неё. – Это не мне нужно. Это нужно дьяку Лаврентию и тебе самой в первую очередь. Поэтому, если ты будешь чего-то недоговаривать или утаивать, то сыск мой здесь ни к чему не приведёт. Понимаю, что у вас тут свои правила и обычаи. Но, если я не буду их знать и понимать, то и сделать ничего толком не смогу. Или мне придётся разговаривать со всеми твоими послушницами и монахинями. И тогда твой монастырь может потерять некоторых из них.
Ратмир пододвинул поближе тарелку с жареной рыбой и отломил солидный кус от ржаного каравая.
 – Это ещё почему? – нерешительно спросила игуменья.
 – Да потому что уже вчера на службе столько интересных взглядов твоих насельниц я увидел. Говорю же, что природную натуру трудно победить подвигами усмирения плоти и прочими. Особенно, когда ты молод и красив или – молода и красива. Женская натура всегда будет искать мужское внимание. Это же одно целое, и кому как не вам – служителям божьим – этого не знать. Жизнь земная началась с Адама и Евы. Так ведь сказано в священном писании?
 – Устала я что-то, Ратмир, – неожиданно произнесла игуменья, побледнев лицом. – Давай перенесём беседу нашу на завтра.
 – Как на завтра?! – Ратмир удивлено посмотрел на свою собеседницу. – Я ведь даже толком не успел расспросить тебя.
Игуменья встала со своего места: – Сейчас поешь, сколько хочешь. Ратмир. А увидимся завтра утром. Также приезжай, я буду ждать тебя, – на этих словах она, опустив голову, решительно вышла из светлицы.
Ратмир с досадой пожал плечами и вновь накинулся на еду.
Неожиданно скрипнула входная дверь. Ратмир повернул голову и увидел, как в дверном проёме показалось смущённое лицо молоденькой послушницы Марфы. Она приложила указательный палец к губам и тихо прошептала: – Ты, барин, когда выйдешь из монастыря – доскачи до озерца у большой ивы. Знаешь про то озеро? Я там тебя ждать буду. Скажу кое-что про сестру Настюшу. Только тихо, ладно?
Ратмир кивнул и продолжил неторопливо доедать гречишный блин с малиновым мёдом.
Спустя некоторое время он, уже легко опираясь на посох, спустился по ступенькам терема игуменьи Евникии и увидел стоявшую возле его лошадки келейницу Ефросинью:
 – Спаси Бог тебя, Ратмир, – поклонилась она скомороху. – Матушка, говорят, звала меня к себе, да передумала. Не ведаешь ли ты, что она хотела от меня?
 – Не знаю, мать Ефросинья, – пожал плечам Ратмир. – И мне показалось странным, что она и со мной прервала разговор. Только тороплюсь я сейчас. Если хочешь спросить о чём-то, то говори быстрее.
 – Нет ли у тебя для меня новостей?
 – Пока нет, но чувствую, что скоро могут появиться, – как-то странно усмехнулся Ратмир и, вставив левую ногу в стремя, с усилием сел на лошадь. Приторочив посох к седлу, он попрощался с монахиней и направился к выходным воротам монастыря.
Через некоторое время скоморох на лошади прискакал к озеру. Солнце клонилось к земле, и тени от кустов и небольших деревцев стали длиннее. Безмятежную тишину этого райского местечка нарушали только кряканье болотных уток да кваканье отъевшихся после засушливого лета лягушек.
 – Иди сюда, барин, – неожиданно услышал Ратмир девичий голос, доносившийся откуда-то из разросшегося кустарника. Он, морщась, неторопливо спустился с лошади и без посоха, прихрамывая, подошёл к кустарнику.
  – Ты, барин, садись там – у кустика и посматривай по сторонам, а то не миновать мне гнева матушки. Я ведь без благословения монастырь-то покинула. Насилу брата уговорила меня сквозь ворота пропустить, – торопливо заговорила послушница Марфа, едва виднеясь в зарослях кустарника.
 – А брат у тебя в стражниках монастыря? – негромко спросил Ратмир, присаживаясь под кустом и потирая рукой пораненную ногу.
 – Да, братец Петруша. Уже год как монастырь стережёт.
 – А ты-то, Марфа, как в монастырь попала?
 – Матушка наша с Петрушей недавно в одночасье в поле на сенокосе померла от солнечного удара в жару. Вот батюшка и упросил игуменью поселить меня в монастыре. Почитай второй месяц я уже тут.
 – Нравится тебе жить в монастыре?
 – Да, здесь хорошо, покойно. Только по матушке своей я сильно скучаю, – неожиданно жалобно произнесла послушница.
«И я очень скучаю», – неожиданно подумал Ратмир и вздохнул: – Что ты хотела рассказать мне, Марфа? Ты ведь подслушала наш разговор с матушкой Евникией… Поэтому тебе и захотелось что-то рассказать мне о подружке своей…
 – Это ты, верно, барин, подметил – подслушала, – без тени смущения подтвердила послушница Марфа. – А в нашем деле без этого не обойтись. Очень много бед можно избежать, если вовремя что-то важное подслушать. Про сестру Настюшу хотела тебе сказать… Матушка правильно сказала, что сестра Настюша всегда за обиженных заступалась. Она и две другие сестры наши – убиенные Олимпиада и Полина. У них навроде своего тайного круга что-то было, только они об этом никому не говорили, всё только промеж себя…
 – А ты их тоже подслушивала, – предположил, чуть усмехнувшись, Ратмир.
 – Подслушивала, барин, – бесхитростно согласилась послушница Марфа. – А то сейчас с тобой о том и не говорила бы.
 – И то правда, – согласно кивнул Ратмир. – И кого же защищали эти насельницы? И, главное, от кого?
 – Так все насельницы в монастыре по-разному живут. Кто в светлых теремах, да с прислугой, и кулебяками с мясом объедается. А кто: в затхлых кельях краюшку хлеба грызёт. Да к крестьянам за пропитание, да подаяние ходит трудиться…
 – Подожди! У вас же царский монастырь, и жалованье вам от Великого государя идёт. И трапезничаете вы вместе, как я слышал. Да и затхлых келий что-то я не заметил,  – удивился Ратмир.
 – Просто ты до них, барин, не дошёл. Это вот только с приходом матушки Евникии у нас по-божески стало. Меня-то при том ещё здесь не было. А вот старожилы рассказывают, что до её прихода так и жили сёстры – каждая сама по себе. Некоторые так и дальше хотят жить, да сама матушка Евникия против. Говорит, что всё должно быть общее и все должны жить по равному. Только она это проповедует ласково, никого не подталкивая…
 – Потому что среди насельниц много именитых и богатых, которым она не решается указывать? – Ратмир прилёг на спину, на траву, подложив под голову правую руку и, сорвав какой-то стебелёк, стал его покусывать.
 – Именно так, барин. Вот и живут пока некоторые старые, немощные насельницы, у кого нет уже никакой родни и помощи со стороны, в самых плохих кельях. Да и посылают их на самые трудные послушания. А сестра Настюша с сёстрами Полинушкой и Олимпиадушкой стали защищать этих несчастных. Когда ходили за них на тяжёлые послушания. Когда пытались защитить их от наветов других злых насельниц…
 – Скажи мне, сестра Марфа, а могли эти защитницы разозлить ещё кого-нибудь, кроме насельниц? Могли они быть ещё чем-нибудь недовольны? – Ратмир с усилием потёр пальцем переносицу.
 – За два дня до кончины сестра Настюша была сама не своя. Глаза испуганные, сама притихшая. Я её спросила – не случилось ли чего. Так она разревелась и убежала. А вечером тихонько пришла ко мне в келью и сказала, что очень страшно ей и что пока ничего мне не может поведать. Обещала, что скажет позже, но, видимо, судьбой ей была уготована такая страшная участь, – донёсся девичий голос из кустов.
 – И ты точно ничего об этом не знаешь? – спросил Ратмир.
 – Знала бы – рассказала бы обязательно, – торопливо прошептала молоденькая послушница. – Всё, барин, мне уже бежать нужно. А то хватится меня игуменья или старица Агафья и не миновать мне тогда наказания.
 – Если что новое узнаешь –  расскажешь мне? – негромко проговорил Ратмир.
 – Обязательно, барин, – донёсся до Ратмира девичий голосок, затем послышалось шуршание, и наступила тишина.
Ратмир прикрыл глаза и стал обдумывать услышанное.
От раздумий его отвлёк приближавшийся топот копыт. Он открыл глаза и насторожился. В этот момент из-за пригорка показался всадник на коне, и Ратмир с облегчением узнал в нём Мирославу. Он присел и с улыбкой посмотрел на неё.
 – Ох, Ратмирушка, как я соскучилась по тебе! – радостно воскликнула она, торопливо спешиваясь со своей любимой лошадки. – Увидела, что ты свернул к озерцу, и решила сама сюда к тебе прискакать. Всё ли у тебя спокойно, милый? Я смотрю, что приглянулось тебе это озерцо-то.
Мирослава подсела к сидевшему на земле Ратмиру и, нежно обвив его своим руками, прижалась щекой к крепкому плечу.
 – Место и впрямь славное, – подтвердил, улыбнувшись Ратмир. – Буду ходить сюда каждое утро для упражнений.
 – А можно и мне с тобой? Я мешать тебе не стану. Буду только сидеть тихонько здесь, под этим кустом, да любоваться тобой.
 – Пожалуйста, если хочешь, – пожал плечами Ратмир. – Ну, что, поехали домой? А то солнце уже садится.
 – Как скажешь, Ратмирушка. А то могли бы ещё у озерца посидеть, да пташек вечерних послушать.
 – Как-нибудь потом. Мне ещё нужно для дьяка Лаврентия бумажку сочинить и отправить, да с книжкой позаниматься, – озабоченно произнёс Ратмир, поднимаясь с земли. Он подал руку Мирославе, и помог ей подняться с земли.

                ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
               
                РАТМИР РАСКРЫВАЕТ ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

                Глава 1

Утром следующего дня Ратмир вновь отправился верхом на лошади к озеру. Светловолосый конюх Фёдор, улыбаясь, проводил его взглядом. Мирослава не смогла поехать с Ратмиром как собиралась ранее, по причине того, что к ней по каким-то делам приехал из Москвы душеприказчик её покойного мужа.
Подъезжая к озеру, Ратмир уже заранее предвкушал полные упражнения. Он решил побольше тренировать больную ногу, потому как ему до смерти надоело таскать с собой везде этот посох.
Неожиданно тишину разорвал отчаянный женский крик:
 – Помогите, помогите же кто-нибудь! Он сейчас утонет!..
Ратмиру показалось, что он слышит крики послушницы Марфы, и подстегнул лошадь. Заскочив на пригорок, скоморох увидел тоненькую светловолосую женскую фигурку, в легком одеянии, мечущуюся по берегу и простирающую руки в сторону озера. Переведя взгляд в ту сторону, Ратмир увидел, что кто-то барахтается почти на середине озера.
Ратмир быстро спешился с лошади, и, прихрамывая, почти побежал к озеру, скидывая с себя на бегу кафтан и сапоги.
Внезапно женщина повернула к нему голову, и словно молния пронзила Ратмира.
«Виола!..Моя Виола!..Откуда она здесь?!» – подумал, было, он, но тут же понял, что обознался. То воздушное создание, что сейчас смотрело на него умоляющим взглядом больших, фиалковых глаз, чем-то напоминало его первую любовь, но всё-таки было другим человеком.
 – Умоляю вас, спасите брата! – в нежном, почти детском голосе девушки лет шестнадцати было столько отчаянья и мольбы, что Ратмир, не раздумывая, кинулся спасать её брата, благо, что тот ещё каким-то чудом держался на поверхности воды. Ратмир делал крупные взмахи руками, подгребая под себя озёрную гладь воды, приближаясь к тонувшему. При этом у него самого перед глазами стоял только жалобный взгляд воздушного создания.
Тонущим оказался мальчишка лет девяти. Он периодически вскрикивал: «Помогите!» и колотил вокруг себя руками, пытаясь удержаться на поверхности воды.
 – Не вздумай цепляться за меня! – крикнул ему Ратмир и быстрым движением обхватил тонущего со спины и потащил его за собой. Мальчишка поначалу пару раз дёрнулся, но, убедившись, что его держат на поверхности воды, успокоился и даже немного стал помогать, подгребая ладонями воду под себя.
Вскоре Ратмир доплыл почти до берега и, нащупав ногами дно, аккуратно отпустил мальчишку. Тому вода оказалась чуть выше груди, но он продолжал холодной рукой держать Ратмира за руку.
 – Всё уже – не бойся, – успокаивающе кивнул ему тот и вновь взглянул на застывшую прямо у воды девушку. Незнакомка стояла, вытянувшись в струнку, прижав в волнении тонкие пальцы к щекам и что-то шептала. Увидев, что  брат её в полном здравии выходит на берег, она со стоном кинулась к нему и, заключив в свои объятия, громко воскликнула нежно-капризным голоском: – Ну, что же ты, Митенька! Я так просила тебя не заплывать  далеко! Я же молила тебя, братец, быть осторожнее. Ты мог погибнуть!.. Спасибо, нашелся добрый человек и спас тебя…
Она повернула голову к спасителю её брата, и Ратмира вновь словно ударило молнией. Невыразимо прекрасные, большие глаза смотрели ему прямо в душу. Нежный овал фарфорово-бледного лица окаймляли пряди золотисто-пепельных густых волос, схваченных парчовой повязкой, обшитой золотой нитью. Тонкая беззащитная шейка отделяла эту прекрасную головку от бурно вздымавшейся в волнении девичьей груди в лёгком кисейном одеянии. Девушка направилась прямо к нему.
Ратмир растерянно смотрел на приближавшуюся нимфу и впервые в жизни не знал, куда девать свои руки. Он ошеломлённо смотрел прямо в лицо юной девушки… Что-то знакомое чудилось в нём. Такие лица Ратмир видел на картинах известных итальянских художников, и кого-то она ему очень сильно напоминала. Девушка была на голову ниже его. Она смотрела на скомороха снизу вверх, трогательно хлопая длинными ресницами.
 – Как же мне отблагодарить вас, сударь? – произнесли красиво вырезанные, сочные  губы девушки.
 – Ч-что? – запнувшись, произнёс Ратмир, не в силах оторвать свой взор от незнакомки.
 – Я спросила, как мне отблагодарить вас, сударь, за спасение моего брата? – хрустальным смехом рассмеялась девушка. Или так показалось Ратмиру…
Он растерянно улыбнулся и покачал головой: – Вы мне ничего не должны, сударыня…На моём месте так поступил бы каждый христианин…
 – Я.. и моя бабушка, – мы очень благодарны вам за то, что спасли нам сегодня нашего Митеньку, – неожиданно девушка  схватила его за руку и поцеловала её. У Ратмира, как говорится – в зобу спёрло дыхание. Он почувствовал необыкновенный аромат, шедший от её волос. Странное волнение охватило его.
 – Как вы здесь оказались? – неверным голосом спросил он, не сводя с незнакомки  пристального взгляда.
Неожиданно девушка зарумянилась и отвела взгляд в сторону: – Вы на меня так смотрите, сударь… Мне, право, неловко. Пожалуй, мы пойдём с братом, а то бабушка хватится нас.
Она смущённо опустила глаза, и двинулась было в сторону стоявшего чуть поодаль брата, но Ратмир схватил её за руку: – Я не отпущу вас, пока вы мне не скажете, откуда здесь появились. Я точно знаю, что раньше вас здесь не было.
 – Мне же больно! – обиженно произнесла растерявшаяся девушка, и её большие глаза наполнились слезами.
 – Ох, простите! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть! – Ратмир в замешательстве отпустил руку девушки и почувствовал себя последней скотиной. Он уже сам не знал как ему вести с ней. Но одно понимал точно – он должен  узнать, где живёт это неземное создание.
 – Ещё раз простите меня за вольность, что я позволил себе. Только скажите мне, как вас зовут, – он с мольбой посмотрел на неё.
 – А вы не будете больше больно хватать меня за руки? – наивно спросила она и подняла на Ратмира свой восхитительно-трогательный взгляд.
 – Никогда в жизни, – тихо произнёс Ратмир, понимая, что пропал. – Только скажите, где вы живёте. Вы ведь недавно появились здесь…
 – Да, мы с братцем только вчера вечером приехали к нашей бабушке. Она живёт здесь на крайнем подворье. Её зовут Анна Дмитриевна, и она служит при монастыре по хлебному делу. Сказала, что мы с братцем скоро станем дородными, как и положено купеческим детям, – смех девушки необыкновенно приятными колокольчиками отозвался в душе Ратмира.
 – Так как всё-таки зовут вас?
 – Я – Ольга. А это мой братец – Митенька, – вдруг шаловливо улыбнулась девушка и, схватив братца за руку, легко побежала с ним прочь от озера. – Прощайте, сударь! – крикнула она Ратмиру. – Впрочем, погодите. Нельзя ли мне на вашей лошадке прокатиться? Я страсть как люблю кататься на лошадях.
 – Если позволите, то я вас прямо до самого подворья и довезу, – не веря своему счастью, спросил Ратмир.
 – А как же вы довезёте? Ведь у вас только одна лошадка. А нас с вами уже трое, – опять звонко рассмеялась девушка.
 – Так я вас с братцем посажу на лошадь, а сам рядом пойду, – счастливо улыбнулся Ратмир.
 – Ну, если только так, – согласилась девушка и добавила с чуть капризной интонацией: – А то я ужас как не люблю пешком ходить лишний раз.
Ратмир испытывал странные, волнующие, уже давно забытые чувства, подсаживая почти невесомую, похожую на хрупкую статуэтку Ольгу на свою лошадь. Аромат волос и юного тела девушки кружил ему голову. Следом он помог забраться ей за спину её братцу. Затем, взяв лошадь под уздцы, повёл её, старательно обходя любые кочки и буераки. Про боль в ноге он забыл напрочь…
Они весело переговаривались между собой ни о чём. Развеселившийся мальчишка также вставлял свои фразы в их разговор. И они не заметили, как оказались у больших деревянных ворот небольшого подворья, находившегося на приличном расстоянии от подворья боярыни Мирославы.
 – Вот мы и приехали. Ратмир, помоги мне спуститься, – капризно-весёлым тоном произнесла юная Ольга, весело глядя на радостно улыбающегося скомороха. И добавила: – Ничего, что я тебя на «ты» назвала. Ты мне совсем не кажешся взрослым дядькой. Ты такой весёлый и милый.
 – Я только рад этому, – неожиданно засмущался Ратмир и подставил ладонь под ножку девушки. Она чуть приподняла светлое платье, отороченное кружевами, чтобы удобнее было спуститься, и у Ратмира вновь перехватило дыхание при виде её сухощавой, узкой лодыжки…
Девушка взялась рукой за щеколду двери.
 – Подожди, Ольга, – внезапно во рту у Ратмира пересохло. – Я бы хотел ещё раз покатать тебя на лошади. Или просто прогуляться вместе у озера.
 – Хорошо, я завтра приду с братцем туда же. Но только к полудню. Приходи, если хочешь, – рассмеялась Ольга.
 – Я обязательно буду, – кивнул Ратмир, не сводя с неё глаз, словно впитывал в себя образ юного создания, прежде чем перед ним захлопнутся ворота.
Спустя несколько минут после того как ворота эти перед ним всё-таки закрылись, он взял лошадь под уздцы и, не торопясь, направился опять в сторону озера.

                Глава 2

Кое-как закончив упражнения на озере, Ратмир вернулся на подворье, где его уже с нетерпением ждала Мирослава. В трапезной на большом столе, покрытом искусно вышитой скатертью, стоял кувшин с рябиновым квасом, и вкусно пахло свежевыпеченными шанежками и сладкими пирогами.
 – Садись, милый, на своё любимое место, – указал рукой Мирослава на лавку в начале стола. – Буду тебя вкусным квасом и шанежками баловать.
Ратмир рассеянно улыбнулся и, кивнув, сел на указанное место. Он, молча, как-то отстраненно стал наблюдать за тем, как Мирослава взяла серебряную, украшенную самоцветами чашу, и начала наливать в неё из запотевшего глиняного кувшина тёмный пенистый напиток… Шаловливый взор юной нимфы продолжал стоять у него перед глазами…
 – … твой квас… Ратмир, держи чашу-то!.. – неожиданно ворвался в его сознание встревоженный голос женщины. Она с недоумением смотрела на него: – Я зову тебя, зову, зову, чтобы ты чашу взял, а ты замер, словно окаменел вдруг, глаза в одну точку… Что с тобой, Ратмир?
 – А-а … нет, нет, ничего, – встрепенулся скоморох, протягивая руку за чашей, наполненной янтарно-коричневым напитком. Взгляд его стал более осмысленным и озабоченным. – Извини, милая. Что-то я призадумался. Всё это дело об убиенных послушницах ваших мне покоя не даёт.
 – Вот ещё шанежку возьми, Ратмирушка, – Мирослава пододвинула к нему поближе серебряное блюдо с румяными шанежками. 
 – А скажи-ка мне, милая, ты что-нибудь слышала здесь о темнице при монастыре?
Мирослава удивлённо посмотрела на него и, чуть помедлив, кивнула:
 – Года два назад я слышала от одного из местных стариков, что должна быть темница. Только где – он не говорил. А может и говорил, да я не запомнила. Оно мне нужно было тогда?
 – А как мне найти этого старика?
 – Так он помер прошлым летом.
 – Вот как! Очень жаль, – нахмурился Ратмир.
 – Да уж, хороший был старик. Умный. Тем более, что он как раз и трудился каменщиком при строительстве нашего собора. А что это вдруг тебя заинтересовало? Думаешь, что как-то связано со смертью наших послушниц?
 – Не думаю. Просто вчера случайно игуменья проговорилась о ней, да и не захотела больше об этом ничего рассказывать. Вот мне и любопытно стало, – Ратмир потянулся за шанежкой.
 – Матушке игуменье нелегко приходится, – вздохнула Мирослава, сложив руки под подбородком. Она с любовью посмотрела на Ратмира. – Как говорится: многие знания – многие печали. Вот и она много знает, да не всё скажет. Особенно того, что, на её взгляд, не имеет отношения к тому, чем ты занимаешся.
 – Конечно, – нахмурился Ратмир. – Зато просить меня помочь ей в деле, которое не имеет отношения к убийству – это всегда, пожалуйста. Так дело не пойдёт. Если я что-то спрашиваю – значит мне это нужно.
 – Верно! Вот сейчас поедешь в монастырь и так ей прямо и скажи! – горячо поддержала Мирослава, не сводя с него внимательных глаз. Что-то её стало смущать в поведении любимого мужчины, но что именно – она пока никак не могла понять.

Спустя некоторое время Ратмир подъехал к воротам монастыря, и узнавшая его охрана спокойно распахнула перед ним ворота.
Игуменья Евникия уже ждала его у себя в келье.
 – Доброго тебе дня, матушка Евникия, – поприветствовал он её.
 – Спаси Бог тебя, Ратмир, – каким-то странно-глухим голосом отозвалась игуменья, перебирая на столе свитки. Ратмир заметил, как дрожат её бледные, чуть искривлённые пальцы с коротко обрезанными ногтями.
 – Всё ли хорошо, матушка? Мы идём к вашей сестре Агафье за приходными книгами? – скоморох вопросительно посмотрел на неё.
Та издала какой-то странный звук, похожий на птичий клёкот, кашлянула и тем же глуховатым голосом произнесла:
 – Так нет её, сестры Агафьи-то.
 – Как это – нет? А куда же она подевалась? – вскинул брови Ратмир.
 – Никто не ведает. Когда она не пришла к заутрене, сёстры кинулись к ней в келью и не нашли. Стали искать везде – и опять не нашли. До сих пор ищут, – игуменья села на лавку и мучительно потёрла правой рукой лоб.
Ратмир опустился на лавку и озадаченно посмотрел на игуменью:
 – Неужели всё так серьёзно? Что ты сама думаешь об этом, матушка Евникия? Могла она скрыться где-нибудь?
 – Сама в раздумьях терзаюсь, – пожала плечами та. – В келье у неё словно ватага побывала. Всё в страшном беспорядке… Сказала сёстрам, чтобы ничего там пока не прибирали до твоего досмотра. Правильно я сказала?
 – Правильно, матушка, правильно. А сундук?! Сундук с документами?
 – Сундук сломан, и книг там наших я не нашла, – игуменья растерянно посмотрела на Ратмира. – Что же это такое творится, Ратмир? В богоугодном монастыре?!
 – Погоди так волноваться, матушка Евникия, – попытался успокоить её Ратмир. – Давай вместе сходим к ней в келью, и я сам на месте ещё раз всё обсмотрю. Просто так никто никуда не может исчезнуть.
Всю дорогу до кельи Ратмир внимательно оглядывался по сторонам. Он старался ещё раз рассмотреть все здания и подходы к двухэтажному зданию, где располагались кельи более богатых послушниц. Встречавшиеся им по пути монашки в полупоклоне подбегали к игуменье за благословением и тут же исчезали, торопясь по своим послушаниям. Последние дни лета были теплы и солнечны на радость всем. Лёгкий ветерок развевал полы чёрной одежды игуменьи Евникии и волновал блестящие тёмные пряди прихрамывавшего и опиравшегося на посох скомороха. Беспечные птахи продолжали весело чирикать в рано пожелтевшей от засухи листве деревьев и кустов. Худые монастырские коты, прижимаясь к тёплой земле, внимательно следили за ними из засады в надежде заполучить себе обед…
В келье, действительно, царил полный беспорядок: разворошенная постель, разбросанные одежды и вещи. Даже иконки на покрытой белым кружевным рушником полочке в красном углу были потревожены. Ратмир окинул взглядом слабоосвещённое помещение и прежде всего обратил внимание на сундук. Снесённый чем-то тяжёлым вместе со скобами старинный амбарный замок валялся неподалёку в ворохе разбросанных, потемневших от времени листов бумаги, каких-то тряпок и маленьких коробочек.
Ратмир поднял замок с деревянного пола и прикинул его на руке на вес. Потом внимательно оглядел со всех сторон и покачал головой:
 – Недюжинной силы человек это сделал. Женщина вряд ли смогла бы сбить такой крепкий замок. Не знаешь ли ты, матушка Евникия, кого из мужчин, бывающих в монастыре, у кого есть такая сила?
 – Дай подумать, Ратмир, – вздохнула игуменья, в который раз окидывая печальным взором разорённую келью сестры Агафьи.
Ратмир тем временем продолжил осмотр всего, что находилось в келье. Вот он расчистил посохом кучу вещей в углу и склонился над каким-то тёмным пятном на дощатом полу. Потом взял со стола тяжёлый латунный подсвечник с горящей свечой и, опустив его к полу, присмотрелся. Достав из сапога кинжал, кончиком лезвия поковырял пятно и поднёс кинжал к носу. Прикрыл глаза, понюхал и, опять открыв глаза, покачал головой:
 – Боюсь, что ваша сестра Агафья не смогла далеко убежать. Запах свежей крови.
Игуменья Евникия только охнула, зажав ладонью рот.
 – Вот ещё пятно… и вот… – Ратмир с небольшим усилием поднялся и посмотрел на игуменью:
 – Скажи людям, чтобы искали везде: в подвалах, в реке, на леднике. Даже в лесу. Кому-то очень не хочется, чтобы приходные книги попали в твои или мои руки. Я так полагаю, матушка Евникия, что это, скорее всего кое-кто из местных. У кого есть возможность быстро получать сведения о наших с тобой встречах и разговорах. Пусть ищут. А мне пока нужно съездить…
 – Ох, нашли, нашли, матушка!! – неожиданно послышались шум и женские плачущие голоса в конце длинного коридора, куда выходили дверцы келий других сестёр.
Ратмир с игуменьей выскочили  навстречу: – Где нашли? Жива?
Запыхавшиеся, взволнованные монахини, подвывая и качая головами, кинулись к игуменье: – Ох, погибель наша пришла, матушка! Знать какое проклятие на наш монастырь наложено!
 – Так жива или нет?! Говорите толком! – воскликнула раздосадовано матушка Евникия.
 – Где она?! – рявкнул Ратмир, поняв, что сестры Агафьи больше нет в живых.
 – Там, матушка, в подклети, в соборе она на себя  руки-то и наложила. Стылая уже висит. Глаза прикрытые, ручки-ножки холоднющие…
 – Руки на себя, говорите, наложила? – игуменья недоумённо посмотрела на Ратмира.
Тот пожал плечами и вздохнул:
  – Надо идти – смотреть. Там ясно будет: сама или помог кто.
На подходе к Смоленскому собору они увидели чёрную толпу взволнованных женщин. Едва сдерживаемые рыдания, перешёптывания и скорбные возгласы, издаваемые этой чёрной массой, заметно попритихли при появлении игуменьи Евникии и Ратмира. Последние, спустившись в подклеть, увидели тёмную женскую фигуру. Казалось, что она просто стоит в углу плохо освещённого светом маленького, зарешёченного окошечка. Окошечко это находилось примерно на уровне головы покойницы, и ближайший к ней откос был немного испачкан чем-то тёмным. Только при более внимательном осмотре можно было заметить, что фигура в черной монашеской одежде как бы парила над запылившимся, мраморным полом, чуть не доставая его своими ногами. Небольшое, разлившееся тёмное пятно на полу под фигурой поблёскивало тёмным отсветом. Тут же лежала упавшая на бок скамья.
Ратмир попросил принести подсвечник со свечой. Игуменья только глянула на сопровождавшую их монахиню, как та тут же выскочила за дверь, чтобы исполнить его просьбу. Пока она ходила за свечкой, Ратмир медленно обошёл помещение, глядя себе под ноги и по стенам. Затем он подошёл к висевшей на толстой, конопляной верёвке покойнице и стал внимательно рассматривать её лицо, шею, руки. Потом опустился на одно колено и рассмотрел запёкшуюся лужу крови под ногами покойницы. Кинул взгляд на опрокинутую скамью и покачал головой:
 – Мёртвой её уже вешали здесь, матушка Евникия. Где-то через два часа после того, как убили…
 – Откуда знаешь?
 – Следы на шее и очи о том говорят. Когда вешают живого человека, то в очах у него кровь остаётся, а на шее кожа перетёртая до крови бывает, потому как тело сопротивляется смерти. А здесь как будто куклу подвесили… да и скамья больно далеко от неё лежит…и другие ещё приметы отсутствуют…
 – Значит, боролась она, говоришь, с убийцей?
 – Боюсь, что не успела побороться. Слишком близко подпустила к себе человека, что ей такой удар по голове нанёс. Вон аж лицо как перекосило, да лоб вдавленный, весь чёрный от свернувшейся крови. Знала ваша сестра Агафья этого человека хорошо, потому и допустила к себе…  Во сколько ложатся спать насельницы в этих кельях?
 – Да как солнце заходит, так вскорости и ложатся. А что понапрасну-то свечи жечь? К заутрене рано встают, прямо с петухами… К чему ты это спросил, Ратмир?
 – Понять хочу, как к ней в келью смог незаметно зайти убийца. И как у него получилось её оттуда выволочь и дотащить сюда так, чтобы никто этого не заметил и не услышал, – задумчиво оглядел входную дверь подклети Ратмир. Он подошёл к рубленому из дерева косяку и где-то на уровне плеча увидел на нём какие-то зацепившиеся цветные волокна и несколько длинных седых волос…  Аккуратно снял их и, подойдя к покойнице, сравнил волосы.
 – Это её волосы. Значит, кто-то притащил её сюда на своём плече. И была она скорее всего завёрнута во что-то цветное… Вот эти волокна от какого-то ковра или одеяла, – Ратмир показал игуменье обрывки цветных волокон и, завернув находку в белую тряпицу, зажал в руке.
 – А как верёвку на балку накинули? Она же вон – аж под самым сводом,  – спросила игуменья, глядя куда-то верх над висевшей покойницей.
 – Говорю же, знающий человек всё это проделывал. Значит, знал, как туда можно дотянуться с верёвкой, – вздохнул Ратмир. – Думаю, что при помощи той палки, что приспособлена для затушивания свечей. Где-то же она есть – эта палка?
 – Должна быть, – кивнула игуменья, с уважением глядя на скомороха. Затем она перевела взгляд на стоявшую у входа невысокую, приземистую монашку с одутловатым, морщинистым лицом: – Иди, сестра Ирина, и скажи нескольким сёстрам искать эту палку и ковры или одеяла какие, если где валяются или куда припрятаны. А остальные – все марш на послушания. Мы сами тут разберёмся и потом пошлём гонцов к митрополиту Филиппу да дьяку Лаврентию. Так ведь, Ратмир?
 – Всё так, матушка Евникия, – кивнул Ратмир и добавил: – И пришли ещё, сестра Ирина, кого из мужиков снять покойницу. Всё что мне нужно было, я уже увидел.
Он направился к выходу, следом за ним пошла и игуменья. Навстречу им, придерживая на голове тёмный остроконечный капюшон-куколь, уже семенил престарелый духовник схимонах Павел:
 – Матушка Евникия, да что же это такое творится?! –    запыхавшись на ходу, зачастил он, переводя слезящиеся, мутноватые старческие глазки с игуменьи на скомороха и обратно, и теребя дрожащими искривлёнными пальцами край своего аналава, надетого поверх подрясника. На аналаве отливали серебром искусно вышитые восьмиконечные «голгофские» кресты с подножием и были выписаны тексты молитв. – Мне когда сообщили, что сестра Агафья руки на себя наложила, то я ни разу и не поверил! Не могла она такого удумать, не для этого она в монастырь пришла. А ты что скажешь, Ратмир? Ты ведь здесь по сыску убийц наших юниц-послушниц. А тут ещё и это!
 – Соглашусь с тобой, отец Павел. Не своей смертью погибла ваша сестра Агафья. Убили её самым жестоким образом. А повесили для отвода глаз. Дескать, вешалась, качнулась и головой об угол окна сама и ударилась. Только то, что я видел, говорит о том, что всё было как раз наоборот, – вздохнул Ратмир и обратился к игуменье: – Ехать мне нужно, матушка Евникия, в Москву. Могу по дороге сам дьяку Лаврентию всё сообщить. А вот к митрополиту уж пошли кого-нибудь сама. Ну и с сестрой Агафьей можете уже делать всё, что положено по православному обычаю.
 – Хорошо, Ратмир, – устало кивнула игуменья. – Тогда к дьяку Лаврентию ты уж заедь да сообщи ему эту скорбную весть. В остальном я тут сама распоряжусь. Ты уж сегодня ведь больше здесь не появишся?
Ратмир неопределённо пожал плечами:
 – Скорее всего – нет. Хотя, кто его знает, что там дальше будет, – он запнулся и, словно вспомнив о чём-то, неуверенно спросил: – А где, говоришь, находится тот терем, что дьяк Лаврентий мне назначил, пока я тут сыск провожу?
 – Да там же, что и мой терем, рядом. Только что он в разы меньше моего и для гостей наших предназначен, – внимательно посмотрела на него игуменья.
 – Это я к тому, что события начали лихо закручиваться, и мне, может быть, лучше здесь пока и дневать, и ночевать, – нахмурившись, поспешил пояснить Ратмир.
 – А я тебя ни о чём и не спрашиваю, – бесстрастным голосом ответила игуменья и, опустив взгляд вниз, добавила: – Делай так, как тебе удобнее, Ратмир. Только найди этих извергов.

Спустя некоторое время Ратмир подъехал к Разбойному приказу и, оберегая ногу, спешился с лошадки. Сунув под нос стражнику выданную дьяком Лаврентием доездную память, пошёл, чуть прихрамывая, по уже знакомому коридору.
У дверей в кабинет дьяка Лаврентия стоял другой рослый стражник:
 – По какой надобности? – острым взглядом окинул он скомороха.
 – По приказу самого дьяка Лаврентия. Срочно. Вот документ, – Ратмир терпеливо предъявил бумагу стражнику.
Тот кинул на неё быстрый взгляд и приказал:
 – Стой здесь и жди, пока сам не впущу. – С этими словами стражник исчез за массивной деревянной дверью.
Через несколько минут он появился вновь и махнул рукой: – Давай быстрее заходи, да недолго там. Занят он очень.
Ратмир шагнул в комнату и дверь за ним захлопнулась. Он прошёл вовнутрь, но не увидел никого. За столом дьяка Лаврентия было пусто.
Внезапно стоявший рядом за столом шкаф заскрипел и сдвинулся немного в сторону. В проёме показался неожиданно румяный дьяк Лаврентий, заправляющий рубаху в портки:
 – Ну, что там у тебя такого срочного, Ратмир? – он, весело щурясь,  посмотрел на Ратмира. – А то отрываешь меня от важных дел,   – и, увидев изумлённый взгляд скомороха, визгливо расхохотался на весь кабинет: – А ты что думал?! Что только к таким красавчикам как ты бабы льнут? Так, милый, не только лепотой своей нужно баб брать, но и другим умением. Да что ты в этом понимаешь! Давай быстрее говори, чего там у тебя. А то у меня молодуха сейчас застоится.
Ратмир пожал плечами и коротко доложил о происшедшем. Дьяк Лаврентий нахмурился, постучал костяшками пальцев по столу:
 – Никак ещё и неведомое ранее осиное гнездо ты там разворошил. Давай-ка поаккуратнее, Ратмир. Если кто в помощь нужен, говори. Придётся тебе и этим заняться. И нет никакой уверенности, что эти убийства не связаны между собой.
 – Вот и я об этом подумал, – согласился с ним скоморох. – Продолжу сыск уже завтра с утра. А так мне нужно своих наведать.
 – Ну, наведай, наведай, – с какой-то хитрецой на него глянул дьяк Лаврентий. – Как там наша вдовушка Мирослава Авдеевна? Охомутала тебя по полной? Ядреный бабец, а, Ратмирка? Да, ладно, не мятуйся, не мятуйся, скоморох. Дело наше такое – мужицкое – бабам не отказывать в утешении, – опять визгливо расхохотался дьяк Лаврентий и сделал выдворяющий жест рукой: – Ну, давай, давай, иди уж. Посылай мне гонцов каждый вечер как обычно. Да проси, ежели чего нужно будет. И старайся быстрее, а то этот Филиппка мне уже проходу не даёт.
Он дождался, пока ошарашенный увиденным и услышанным скоморох прикрыл за собой дверь, и ушёл за шкаф. Последний опять заскрипел и встал на прежнее место.
Дьяк оказался в небольшой комнате, оббитой разноцветным сатином. Почти половину комнаты занимала большая кровать. Тут же стоял деревянный стол с большим белым кувшином и латунным тазиком. На столе теснились вперемежку небольшие блюда и чаши с различными коробочкам и склянками. На лавке были разбросаны материалы и предметы женской и мужской одежды…
 – Ну, что, говоришь, что этот дурачок уже почти созрел. Быстро, конечно как-то. Ну, да ладно, тебе виднее. Так давай, начинай его прощупывать. Я же нутром чувствую, что не просто так он в Москве околачивается. Да и мои люди начали о нём интересные вещи узнавать. Потому любовь – любовью, но и о деле не забывай. Он сказал, что сейчас поедет своих товарищей навестить. Так что время у нас ещё есть. Давай, быстро иди ко мне, и продолжим… – с этими словам дьяк завалился на постель и, довольно хохоча, стал отлавливать прячущиеся в куче перин и одеял голые женские ножки.

                Глава 3

 – Ой, Ратмир! А мы тебя уже заждались совсем! Наконец-то ты явился! – послышались радостные возгласы скоморохов, завидевших на пороге комнаты улыбающегося Ратмира.
 – Ох, как же я по вам по всем соскучился! – он кинулся обниматься с каждым поочередно. – Каждый день вспоминаю. Обикались уже тут, наверное.
 – Да, всяко бывало, – сдержанно усмехнулся старик Никифор. В его глазах засветилась радость. Здоровяк Василий тоже не скрывал эмоций и, удовлетворённо покачав головой, похлопал Ратмира по плечу.
 – А ты уже насовсем приехал, дяденька Ратмир? – схватив скомороха крепко за руку, заглянул в его глаза Теодорка. Андрейка прижался к Ратмиру с другой стороны и тоже, не тая своей радости, пытался произнести какие-то приветственные слова.
 – Я только навестить вас, да узнать не нужно ли чего, – виновато пожал плечами Ратмир. – Уже и сам устал от этих сысков, да деваться пока некуда. Такие уж мне условия поставлены.
 – А ну, отстаньте от человека! Видите же, что с дороги он. Дайте отдохнуть, да еды хорошей из корчмы нам всем сюда несите живо, – звонко прикрикнула на мальчишек карлица Авдотья. Она протянула им несколько монеток и отправила вниз в корчму за снедью. Сама же пристально оглядела Ратмира с ног до головы и завела противно-елейным голоском:
 – Присаживайся, соколик наш ясный. Как твоя ноженька? Уже лучше? Мазь-то монастырская помогает?
 – О-о, Дуняша! Только не начинай таким тоном, – умоляюще произнёс Ратмир, с удовольствием опускаясь на лавку.
 – А что это тебе тон мой не нравится? Слышь, Олёна, тон ему мой не нравится. Понятно, что чей-то тон тебе, сокол ты наш неугомонный, более по душе. Ну и как она?
 – Кто она? – терпеливо улыбнулся Ратмир, хорошо зная Авдотью.
 – Как – кто?! Молодуха наша. Как она там у тебя поживает? Мирослава-то?
 – Ах, вот ты о ком, – усмехнувшись, покачал головой Ратмир. – У неё все хорошо, Дуняша. А как ты поживаешь, радость моя? – обезоруживающе улыбнулся он карлице.
 – Так, Авдотья, прекращай! – повысил неожиданно на неё голос старик Никифор. – Не наше это дело. Понятно!
 – Да, понятно, понятно, Никифор, – удивлено посмотрела на него карлица. – А что это ты так разозлился-то?
 – А ты почему на человека накинулась? Твоё какое дело? Коли повезло ему такую женщину встретить, так не мешай их счастью, – с досадой пробормотал Никифор и присел поближе к Ратмиру. – Ты лучше скажи, Ратмир, сыск-то твой как проходит?
Карлица перекинулась с Еленой недоумёнными взглядами.
 – Дело начинает развёртываться. Только опять люди гибнут. Вот и сегодня утром нашли одну монашку повешенную. А я вчера собирался у неё кое-какие документы забрать, – нахмурился Ратмир.
Женщины в комнате тихо охнули.
 – И документов у неё этих не оказалось, – полуутвердительно предположил рыжеволосый здоровяк Василий, сидя на меховой полости в углу комнаты.
 – Да, Василий, документы пропали, – кивнул Ратмир. – И я очень сожалею сейчас, что не забрал их сразу. Поддался на уговоры этой монашки, что она мне их утром отдаст. Так этой же ночью её и убили.
  – Значит, с кем-то она успела поделиться, что ты хочешь глянуть на них, – старик Никифор посмотрел на входивших в комнату мальчишек с большими подносами в руках. Подносы были заставлены деревянными и глиняными блюдами с различной снедью, и комната моментально наполнилась вкусными ароматами.
Мужчины легко вытащили тяжёлый деревянный стол на середину комнаты, придвинули лавки. Женщины ловко расставили блюда и разлили по глиняным чашкам горячего сбитня. Затем все быстро и дружно сели за стол и, как раньше, весело переговариваясь и шутя, принялись за трапезу одной большой дружной семьёй.
Через пару часов Ратмир заторопился.
 – Очень рад, что у вас тут всё хорошо, – улыбался он, опять поочерёдно обнимаясь с каждым. Даже карлица Авдотья, расчувствовавшись, промокнула рукавом навернувшиеся на глаза слёзы:
 – Ты уж давай, Ратмирушка, возвращайся к нам скорее. А то нам так не хватает тебя. Как будто осиротелые мы остаёмся, – шмыгая носом, прижалась она к его бедру.
Скоморох, чуть морщась, опустился перед ней на колено и прошептал прямо в ухо: – Я тоже очень люблю тебя, Дуняша.
Она всхлипнула и крепко обняла его за шею.
 – А это ничего, что ейный родной муж тут стоит? – шутливо навис над ними руки в боки рыжеволосый силач Василий.
 – Да ну тебя! – отмахнулась от него карлица. – Человек вон опять в опасные места идёт. А я-то от тебя, Василий, куда денусь, горе ты моё луковое…
Ратмир поднялся с колена и окинул взглядом присутствующих:
 – В общем, договорились, други мои. Чтобы вам не скучать, да навыки не терять – спокойно пока выступайте без меня по ярмаркам в Москве. Разрешение на это я отдал Никифору. Он остаётся за главного. Всё, что выручите – ваше. Никифор с Авдотьей знают, как поделить.
 – Ну, это мы справимся, – кивнул старик Никифор. – Давай-ка я провожу тебя до лошадки.
 – И мы, и мы! – вскочили со своих мест мальчишки.
 – Никто никуда не пойдёт! Все остаются здесь, – прикрикнул на них старик Никифор.
 – У-у, – недовольно загудели мальчишки, но послушно опустились на лавки, исподлобья косясь на него.
 – Зря ты так с ними, Никифор, – спускаясь по ступенькам лестницы, заметил Ратмир.
 – Ничего, пусть привыкают к порядку, – отмахнулся старик Никифор. – Я что хотел сказать-то, Ратмир…
Они вышли во двор и направились к лошади Ратмира, привязанной у изгороди.
 – Говори уж, Никифор, не тяни, – вздохнул Ратмир.
 – Ты Мирославу-то не обижай, – как-то потупив глаза, негромко, но жёстко произнёс тот.
 – Так я и думал, – покачал головой Ратмир и воскликнул: – Да с чего ты взял, что я её обижать собираюсь?! Я к ней отношусь хорошо, как ко всем вам.
 – Вот именно, что как ко всем, – взгляд старика Никифора стал колючим.
 – А как нужно?! И, вообще, Никифор, я уже тогда начал подозревать, что ты просто-напросто сам влюбился в неё как мальчишка,  – Ратмир внимательно посмотрел на друга.
 – Это не тебе решать, – неожиданно резко оборвал его собеседник. – Только я тебя очень прошу не обижать её. Мирослава очень достойная женщина. Сейчас таких мало. Поверь.
 – Охотно верю тебе, Никифор, – рассеянно огляделся по сторонам Ратмир. – Только у меня сейчас полно других забот и я не уверен, что смогу уделять ей столько внимания, сколько тебе хочется. Понимаю, что, если бы она выбрала тебя, то ты уж не отходил бы от неё ни на шаг. Так ведь? – спросил Ратмир, с усилием забираясь на свою лошадь.
 – Да, я бы не отходил. Только у меня нет никаких шансов против твоей молодости и смазливости, – сумрачно ответил старик Никифор.
 – Тогда и не говори мне больше о ней, Никифор, в таком тоне. Мы же с тобой уже давно как-то договорились, что не позволим ни одной женщине встать между нами. Нет ничего крепче мужской дружбы. Помнишь?
 – Помню, – неохотно подтвердил старик Никифор.
 – Вот и не забывай. Всё, Никифор, прощай! – Ратмир чмокнул губами, дёрнув за уздцы, и его лошадь лёгкой рысью направилась к выходу с постоялого двора.
  – Только тогда не было Мирославушки, – бесцветными губами прошептал старик Никифор, с прищуром глядя ему вслед.


Спустя час с лишним Ратмир оказался в Александровой слободе и заехал в печатню, чтобы убедиться, что работа по подготовке печатных машин к работе заканчивается. Навстречу к нему вышел управляющий печатней Андроник Невежа. Взгляд у него был растерянным, на лице гуляла глуповатая улыбка. Он пожал плечами и неуверенно произнёс:
 – А знаешь ли ты, братец мой Ратмир, что за невероятная новость сегодня утром со мной приключилась?
 – И что же такого произошло? – улыбаясь, спросил Ратмир, неторопливо спешиваясь с лошадки.
 – А вызвали меня с утреца в Посольский приказ. И представляешь, братец ты мой, сам дьяк Посольского приказа и говорит мне, что, мол, в самой Италии их мастера печатного дела прослышали про мои умения в этом деле. И взяли, да и прислали мне приглашение для того, чтобы я их там поучил уму-разуму. А они за это покажут и расскажут мне, какие у них там новшества появились. Прямо как гром среди ясного неба! – он растерянно развёл руками.
 – Вот и поезжай, Андроник! И впрямь много новых вещей узнаешь по печатному делу, да здесь потом их и применишь. Всё на благо отечества, – опять улыбнулся Ратмир.
 – Так они же католики! А у нас на Руси католиков, сам знаешь, за людей не считают. Только вот сам царь-батюшка к ним имеет благоволение по непонятным нам причинам. И ещё у меня же жена и двое маленьких детей!
 – Наверное, их можно взять с собой?
 – Сказали, что могу взять с собой хоть целое село людишек помимо семьи, – как-то виновато усмехнулся Невежа.
Они прошли в печатню, где сильно пахло извёсткой и конопляным маслом.
 – Тогда я не понимаю, чего ты беспокоишься? – внимательно посмотрел на него Ратмир.
 – А кто же здесь за всем присмотрит? – управитель печатни обвёл грустным взглядом пока тихие помещения со стоящими в безмолвии печатными станками.
 – Так ты же ненадолго поедешь. Месяц-другой… Вот и оставь тому, кому ты больше всего доверяешь и кто в этом знает толк, – усмехнулся Ратмир, почти не сомневаясь в ответе Андроника Невежи.
 – Ну, хорошо, – вздохнул последний и с надеждой глянул на Ратмира: – Только тебе, брат, могу я доверить это моё хозяйство. Не откажешь?
 – Ты уверен? Может у тебя есть ещё кто на примете из доверенных лиц?
 – Доверенных-то лиц у меня много, да понимающих толк в печатном деле раз-два и обчёлся. Вот я и прошу тебя остаться.
 – Хорошо, – кивнул Ратмир. – Постараюсь оправдать твоё доверие, Андроник.
 – Вот и спасибочки, братец ты мой! А теперь пошли ко мне домой. Там у нас сегодня расстегаи с зайчатиной да боровики жаренные в сметане, да морс клюквенный горячий с ватрушками творожными… Жена с тёщей наготовили сами. Они у меня по этому делу любую повариху обскачут.
Близилась полночь, когда лошадка Ратмира в отсвете лунных лучей вынесла его из лесу Александровой слободы. Ратмир ещё раз посмотрел на звёздное небо и, покачав головой, направился в сторону Девичьего поля. Вокруг стояла тихая, лунная, безветренная ночь. Умиротворяюще стрекотали сверчки. Где-то в лесу ухал филин. И в этой тишине гулко отдавался отзвук от топота копыт лошади Ратмира. Последняя ускорила свой ход, почувствовав приближение знакомого стойла. Впереди перед ними лежало освещённое нежным полупрозрачным лунным светом огромное Девичье поле в окружении лесов. Высокий Смоленский собор, огороженный мощным деревянным забором, белел на этом поле подобно богатырю-исполину в кругу своих друзей-прихлебателей в виде теремов да различных пристроек.
Направив лошадь в сторону подворья боярыни Мирославы Кольчуговой, Ратмир чуть придержал её и посмотрел долгим взглядом в сторону другого подворья. Лицо его осветила мечтательная улыбка, а в глазах заискрилась радость….
 – Что же ты так, барин, судьбу свою испытываешь? – неожиданно ворчливо произнёс молодой помощник конюха Фёдор, принимая у него лошадку. – Сколько вон лихих людей по дороге бродят.
 – Так я, вроде, не впервой по ночам один езжу, – пожал плечами Ратмир, несколько удивлённый такой заботой.
 – Опасно это сейчас одному ездить. Товарища с собой какого-нибудь  лучше брать, – не унимался обеспокоенный Фёдор. Светловолосая голова его в лунном свете ярко отливала серебром. – Вон боярыня вовремя из Москвы вернулась, так за неё и душа спокойна. А вот по твою душу, барин, она чуть ли не каждые пять минут на крыльцо выскакивает, да всё на дорогу смотрит. А-а… вон опять на крыльцо вышла…
И впрямь Ратмир услышал знакомый женский голос:
 – Ратмирушка, ты вернулся! Слава Богу, ангел мой. А я уж вся тут испереживалась. А вдруг, думаю, нападут на тебя грабастики какие. А я помочь-то и не успею, – женщина, держа латунный подсвечник с укреплённой на нём горящей свечой, быстро сбежала по ступенькам вниз, прикрывая огонёк ладонью. Она прильнула всем телом к усталому скомороху. – Устал, верно, милый. А у меня уже и банька для тебя давно истоплена. Хочешь, с тобой схожу?
 – Нет, Мирослава, иди в дом. Я быстро сполоснусь, да приду. Мочи нет, как устал. Так сразу в сон и провалюсь, кажется, – устало пробормотал Ратмир и, забрав у Мирославы подсвечник со свечой, без посоха похромал к стоявшей чуть поодаль липовой баньке.
 – Одежда там твоя чистая в предбаннике на лавке лежит. Сам найдёшь? – вслед ему донёсся голос боярыни Мирославы.
 – Найду, милая, найду. Ты иди в терем, я сейчас же и вернусь, – Ратмир махнул ей рукой и открыл дверь в баньку.
Через некоторое время он вышел из бани в чистой одежде и, привычно откинув назад с лица влажные пряди чисто промытых тёмных волос, направился к крыльцу терема. Помощник конюха Фёдор возле входа в конюшню, позвякивая железом, заканчивал прибирать лошадиную амуницию.
Ратмир не торопясь поднялся на верхнюю ступеньку и, передыхая, прислонился плечом к деревянной стойке, поддерживавшей крышу терраски. Свет от свечи в латунном подсвечнике, который он держал в правой руке, играл бликами на его утомлённом, осунувшемся красивом лице.
С высокой терраски открывался чарующий вид на освещённый дрожащим лунным светом сам Смоленский собор и на большую часть Девичьего поля. Мечтательный взгляд Ратмира был устремлён на темневшее вдали подворье, где одно окошечко в верхней части терема было чуть освещено и выделялось неярким, розовым пятном на фоне находившейся в тени части строения…
Неожиданно раздался странный, жужжащий звук, и в деревянную перекладину прямо рядом с виском Ратмира с резким треском вонзилась оперенная железная стрела. Ратмир резко отдёрнул голову и непонимающе посмотрел на дрожавшую стрелу. Вокруг неё был закручен кусок бересты, накрепко привязанный суровой нитью.
Помощник конюха Фёдор в три прыжка заскочил на террасу и взволнованно посмотрел на Ратмира:
 – Не задело тебя, барин?
 – Как видишь, нет, – едва слышно произнёс побледневший Ратмир.
 – Так давай быстрее за мной на лошадей и искать того, кто стрелял в тебя! Я за лошадьми… – кинулся, было, он вниз к конюшне.
 – Стой! – воскликнул Ратмир.
 – Чего ждать-то?! Он уйдёт!
 – У нас нет ни кольчуги, ни шлема. А без них скакать и искать в темноте вооружённого луком человека глупо, – нахмурился Ратмир, разглядывая торчащую из балки стрелу. – Считай на верную погибель…
 – Да, ты, барин, наверное, прав, – нехотя стал подниматься обратно Фёдор. – Тогда что будем делать?
 – Пока ничего, – сдвинув брови, произнёс Ратмир, с силой выдёргивая стрелу из балки. Он отвязал от неё бересту и, поднеся поближе к горящей свечке, вслух прочитал: «Первое и последнее предупреждение. Убирайся, покуда цел. Срок – до полудня завтрашнего дня ».
 – Однако, – только и проговорил помощник конюха.
 – Угольком написано… Кто бы это не был – убивать меня он не собирался. По крайней мере – сейчас. Если хотел бы, то сразу в голову и попал бы. Сразу видно, что стрелок отменный, – крутя в руках кусок бересты и размышляя вслух, проговорил Ратмир. – Это предупреждение…
 – Что тут у вас? – послышался встревоженный голос Мирославы. Она подошла к Ратмиру в наброшенной на плечи душегрейке. Полы её обшитой кружевами нижней рубахи едва слышно шелестели на каждом шагу. Она взяла из рук Ратмира стрелу. Он сам протянул её кусок бересты. Она прочитала и, охнув, прикрыла ладонью рот.
 – Что же это значит, Ратмирушка? – с отчаяньем в голосе спросила она, не сводя с него встревоженного взгляда.
 – Это значит, что я на верном пути, – вздохнул Ратмир и, обняв женщину за плечи, кивнул Фёдору: – Иди спать, Фёдор. На Руси есть одна хорошая поговорка: «Утро вечера мудренее». Нам всем нужно отдохнуть, а утром будем уже решать, что делать дальше.
Помощник конюха тоже согласно кивнул и, легко сбежав по ступенькам лестницы, направился к себе на конюшню.
Ратмир с Мирославой зашли в дом. Поставив подсвечник на стол, Мирослава подошла к сидевшему на постели Ратмиру и опустилась перед ним на колени:
 – Ратмирушка, сокол мой ясный. Я же могла потерять сейчас тебя навсегда. Скажи мне, что я могу для тебя сделать, чтобы знать, что это поможет тебе избежать такой вот нечаянной погибели?
 – А что ты сможешь сделать, Мирослава? – пожав плечами, улыбнулся Ратмир. – Не в силах человек всё предусмотреть. Невозможно уберечься от того, что уже начертано свыше…  Значит, пока не судьба… Ложись, милая. Сегодня у меня был нелёгкий денёк. Мне нужно отдохнуть до завтра, – Ратмир с удовольствием растянулся на своей половине постели и, подправив под головой пуховую подушку, прикрыл глаза.
 – Конечно, спи, радость моя, – торопливо согласилась Мирослава. – Только спросить я тебя уже давно хотела. А вот после сегодняшней стрелы мне тем более нужно знать. Кто ты, Ратмир? Я только и знаю, что ты – скоморох и друзья твои – скоморохи.
 – И что ты хочешь знать? – не открывая глаз, неожиданно жёстким голосом спросил он.
 – Ну, есть же у тебя отец с матерью, братья, может сёстры… Где-то ты же жил до этого? – взволнованно глядя на лежавшего перед ней мужчину,  произнесла Мирослава. – Вот убили бы тебя сейчас – кому я должна была бы сообщить эту скорбную весть?
 – Не убили же, – тем же жестким тоном ответил Ратмир.
 – И, Слава Богу, что не убили. Но кто ты, откуда родом?
 – Родом я из Суздаля. Батюшка умер, когда мне было восемь лет. Матушка скончалась, когда мне минуло двенадцать. Братьев и сестёр у меня нет. Если убьют – сообщишь моим скоморохам. Этого достаточно,  – как отрезал, ответил скоморох и повернулся на бок. – Спи, Мирослава. Я, действительно, очень устал и хочу спать.
 – Хорошо, Ратмирушка. А только мне было бы спокойнее, если бы ты рассказал мне побольше о себе. Я ведь так люблю тебя, – жалобно произнесла женщина. В ответ ей была тишина…
Мирослава потушила свечку, легла на спину,  накинула на себя лёгкое покрывало и уставилась широко раскрытыми глазами в потолок. По её щеке, освещённой мягким, рассеянным лунным светом скатилась прозрачная слеза…

                Глава 4

Ранним утром Ратмир осторожно встал с постели, набросил на себя кафтан и направился к выходу.
 – Что так рано поднялся, Ратмирушка? Только светать начало? – приподнялась на локте Мирослава.
 – Взглянуть хочу, пока не потоптали, кто там мог быть за забором со стрелами. Может следы какие оставил. А ты спи-спи пока, милая, – озабоченно произнёс Ратмир.
 – Куда уж тут спать, – Мирослава тоже встала с постели и потянулась за душегрейкой. – С  тобой пойду.
 – Послушай меня, Мирослава. Вот мне сейчас совсем не нужно, чтобы ты ходила туда со мной. Я должен один всё внимательно обсмотреть и подумать. А ты только отвлекать будешь. Пойми и не обижайся: я – мужчина и решаю мужские дела. А ты – женщина. Вот и займись по хозяйству или чем другим, – уже другим, не терпящим возражений тоном, произнёс Ратмир и, с лёгкой досадой посмотрев на женщину, шагнул за дверь.
 – Хорошо, милый, как скажешь, – Мирослава озадаченно присела на постель и огорчённо вздохнула.
Ратмир вышел за забор и пошёл вдоль него, прикидывая взглядом расстояние и место возможного пребывания неизвестного стрелка из лука. Легкий ночной туман ещё стоял низко над землёй и мешал рассмотреть следы под ногами. Тем не менее, метров за сто от терраски Ратмир увидел на земле отпечатки лошадиных подков. Он присел на корточки и внимательно стал их разглядывать. Потом поднялся и прошёл по ним в сторону от подворья Мирославы ещё метров двести и понял, что следы, скорее всего, ведут к подворьям, расположенным около Девичьего монастыря…
Затем он вернулся на подворье боярыни Мирославы и увидел помощника конюха Фёдора, державшего под уздцы двух лошадей. Поймав удивлённый взгляд Ратмира, тот торопливо пояснил:
 – Боярыня Мирослава Авдеевна приказали подготовить их. Сказали, что вы с ней собирались к озеру для гимнастических упражнений. Пойти, позвать её?
Лёгкая досада опять пробежала по лицу скомороха, но он промолчал и только кивнул. Фёдор протянул ему поводья обеих лошадей и опрометью кинулся в терем. Почти тут же он выскочил обратно, и через несколько мгновений следом за ним появилась улыбающаяся женщина с какой-то котомкой в руках.
 – Едем, Ратмирушка? – она подошла к лошади и оглянулась на Фёдора. Тот без слов подскочил к ней и помог взобраться на спокойно стоявшее животное. Ратмир пожал плечами и с небольшим усилием забрался на свою лошадь и, тронув поводья, молча, направил её к воротам.
Так они проехали, не разговаривая, почти половину пути до озера.
 – Ратмирушка, у меня сердце разрывается от твоего молчания, – наконец-то решилась она. – Скажи, что я не так делаю? Обидела тебя чем? Ты сам не свой стал в эти дни…
– Не обращай внимания, милая, – глуховатым тоном отозвался скоморох, кинув на неё внимательный взгляд. – Сама видела вчера – какие события стали происходить. Вот и идёт голова кругом. Не до любовных утех мне пока, прости.
 – А я вовсе не о любовных утехах говорю, – Мирослава покачала головой. – Просто мне кажется, что чем-то я стала тебе докучать. Женщины всегда это чувствуют… Только что именно тебя смущает – не пойму…
 – Тебе это кажется, – ответил её собеседник, спешиваясь с лошади. Затем он подошёл ко второй лошади и, придерживая стремя, помог Мирославе спуститься на землю. Неожиданно добавил: – Хотя, да, Мирослава. Есть одно, что не по душе мне порой приходится в наших отношениях…
 – И что это? – замерла Мирослава.
 – Извини уж за прямоту, но ты в последнее время всё чаще относишься ко мне по-матерински: пытаешься руководить мною, указывать, что мне делать, решаешь за меня все простейшие вопросы… – Ратмир, чуть прищурившись, посмотрел ей прямо в глаза: – А я – мужчина. Я должен сам решать все свои дела. И прости за честность, но заниматься любовными утехами с женщиной, пытающейся заменить тебе мать – противоестественно человеческой натуре...
 – Во-о-т как, – растерянно протянула Мирослава. Слова Ратмира  неприятно удивили её. – Так я же хочу, чтобы было как лучше для тебя.
 – Наверное, – пожал плечами скоморох, стягивая в себя рубаху. – Только мне это не нужно и я этого не просил и не прошу у тебя.
Мирослава присела на траву и, прижав к груди котомку, растерянно замолчала. Покусывая губы, она стала просто наблюдать, как разминает в гимнастических упражнениях своё мускулистое тело Ратмир. Из глаз её покатились прозрачные слезинки.
В какой-то момент Ратмир обернулся и, увидев, что женщина беззвучно плачет, тут же кинулся к ней: – Ну, что ты, что ты, милая?! Полно, не нужно плакать. Прости, если обидел тебя грубым словом, – он присел рядом и привлёк её за плечи к себе: – Только и ты меня пойми. Я – взрослый мужик и нянька мне не нужна…
 – Х-х-хоро-ш-о, я п-постараюсь, – давясь в рыданиях, жалобно пробормотала Мирослава, с наслаждением прижимаясь к его крепкому телу.
 – Вот и договорились, – тихонько рассмеялся Ратмир, пальцем снимая слезинки с её щёк. – И забыл ещё у тебя спросить. Конюх Фёдор сказал, что ты вчера в Москву ездила…
 – Ну, да, ездила, – облегчённо вздыхая, ответила Мирослава. – Поверенный по делам мужа моего покойного Григорий Степанович просил приехать. Бумаги там нужно было подписать. Ты же видел его в тот день здесь, на подворье…  А что? Что-то случилось из-за этого?
 – Нет, просто спросил, – покачал головой Ратмир и поднялся на ноги: – Продолжу я упражнения, милая. Страсть как мне этот посох надоел. Скорее бы от него избавиться.
 – Конечно, конечно, занимайся, Ратмирушка, – с жаром воскликнула, успокоившись, Мирослава. – Это ведь по моей вине ты пока хромаешь.
Ратмир улыбнулся ей в ответ и продолжил свои упражнения.
Солнце поднималось всё выше, и туман над землёй уже почти рассеялся. Усилился птичий гомон в лесных чащах. В зарослях кустарника на противоположном краю озерца сидел крупный, темноволосый мужчина и тайно наблюдал за Ратмиром и его спутницей…
Через час Ратмир с Мирославой уже держали путь обратно на её подворье.
После сытного завтрака Ратмир вышел на терраску и окинул взглядом подворье. Жизнь здесь шла своим чередом, без дела никто не сидел: две девчушки лет восьми сидели возле горки чистого речного песка и с серьёзным видом усердно начищали мелким песочком серебряную посуду, вилки, ложки. Тут же с вениками по двору ходили мальчишки-ровесники и тщательно выметали мусор со двора. Причем и те, и другие были коротко стрижены. Правда, девчушек можно было как-то отличить по большим пукам волос на висках и по длинным летним холщовым рубахам. Девочки постарше, в платьях из грубого, крашеного холста обихаживали гусей, уток, индюков и прочую домашнюю птицу в птичниках. Волосы у них уже были более отросшими, и на головах они носили разноцветные суконные повязки с выцветшими вышитыми цветочками. Повязки эти сужались к затылку и были перевязаны сзади блеклыми цветными лентами. Как правило, все эти вещи носились аккуратно и передавались из поколения в поколение. Юные отроковицы, зажав рты ладошками и глупо хихикая, посматривали на своих ровесников-подростков, работавших на конюшне, в свинарнике или в овчарне, а также в столярне или в гончарне.
С летней кухни доносились зычные голоса дородных поварих и писклявые голоса носившихся вокруг них поварят. Гремели железные ухваты и кочерги, доставались из печей чугунные горшки с вкусно пахнувшими кашами и раскалённые железные противни с пряженными духмяными пирогами. Из раскрытых окошечек кружевной мастерской слышался характерный перестук коклюшек и негрозные окрики старшей мастерицы… Помощник конюха Фёдор возился с лошадиной амуницией, тщательно очищая её от грязи и ржавчины. Он периодически посматривал на Ратмира, готовый подбежать к нему по первому же зову.
Ратмир стоял у той же деревянной перекладины, куда вчера вечером попала железная стрела. Взгляд его был устремлён в сторону подворья работницы монастырской хлебопекарни Анны Дмитриевны. На губах его играла загадочная полуулыбка.
 – Что-то ты не торопишься сегодня в монастырь, – неожиданно за его спиной раздался голос Мирославы. – Или тебе уже не нужно туда?
 – Нужно, – Ратмир словно очнулся и посмотрел на солнце. Время подходило к полудню. – Пожалуй, пора. Буду к вечеру. Фёдор, подавай лошадь, – крикнул он молодому помощнику конюха.
Ратмир, чуть прихрамывая, без посоха, спустился по лестнице. С легким усилием забрался на свою лошадку и, кивнув Мирославе, направился к воротам.
 – Не закрывай ворота, Фёдор, и приготовь мне повозку. Да скажи Савелию, что сейчас обратно едем в Москву к душеприказчику Григорию Степановичу. Как раз к вечеру и должны успеть обернуться, – озабоченно произнесла Мирослава и, глянув в сторону уехавшего скомороха, удивилась: – А чего это он опять к озеру-то направился?
Но в этот момент её окликнула главная помощница по хозяйству – ключница Степанида, и Мирослава отвлеклась на хозяйские заботы…


Ратмир в состоянии лёгкого душевного волнения подъехал к озеру и разочарованно оглядел пустынный берег. Только шустрые воробьи, громко чирикая, плескались на мелководье и затем, перелетев на сушу, копошились в сухой земле, поднимая вокруг себя взвеси пыли. Скоморох посмотрел на небесное светило, вздохнул, спешился с лошади и пустил её гулять по берегу. Сам же подошёл к раскидистому кусту, покрытому желтеющими листьями, и опустился на землю. Достал из-за пазухи небольшую книжку, и взялся было читать. Но почти тут же отложил её в сторону и вздохнул.  Время ожидания потекло для него томительно долго…
Неожиданно что-то красное со свистом пролетело мимо него и упало рядом с глухим стуком. Ратмир подскочил, быстро оглянулся и увидел катившееся к нему густо-красное большое яблоко…  И тут же из-за небольших деревцев, росших неподалёку от этого местечка, послышался задорный звонкий смех Ольги:
 – А-а, испугался, испугался! А ещё говорил, что ничего не боишся! – девушка показалась из-за деревьев и помахала ему рукой.
Ратмиру показалось, что сама весна шла к нему навстречу.  «Боттичелли!.. Но не «Весна» и не «Венера»…Нет-нет! Сейчас вспомню…» – судорожно пытался он вспомнить картину, которую так ему напоминала эта маленькая шалунья. Он стоял в растерянности, любуясь приближавшейся к нему почти воздушной девичьей фигуркой в светлой сатиновой рубахе, отделанной кружевами, и нежно-голубой атласной душегрейке с искусной вышивкой жемчугом по низу. Светлые пряди длинных волос Ольги были слегка прихвачены широкой шелковой лентой. И венчал её юную головку богатый венок из маленьких розочек, ромашек и вьюнов.
 – Так что же ты не подберёшь яблочка? – весело улыбаясь, спросила она, подойдя к нему.
 – Да вот, на тебя засмотрелся, – честно ответил Ратмир, растерянно улыбаясь ей в ответ. – Сейчас подберу…
Но Ольга сама легко подняла яблоко с земли и, обтерев его рукавом рубахи, протянула Ратмиру: – Очень вкусное. Батюшка прислал нам с Волги. Я уже почитай полкорзины успела съесть. Аж медовые на вкус.
До Ратмира опять донесся чудесный аромат её волос, и он послушно поднёс яблоко ко рту и вонзил в него свои крепкие, белые зубы. Действительно, вкусный, сочный, сладко-кислый вкус яблока восхитил его.
 – И, правда, вкусно, – кивнул он, не в силах отвести глаз от юного создания. – Я всё же вспомнил, кого ты мне так напоминаешь.
 – И кого же? – без особого интереса спросила девушка, поправляя свой венок и оглядываясь по сторонам.
 – В Италии есть одно очень известное здание и там находится капелла святого Сикста. Её стены расписывали и расписывают самые известные живописцы мира. И ты очень похожа на картину мастера Боттичелли «Дочь Моисея». Если вас поставить рядом, то будет прямо одно лицо, – с горящими глазами произнёс Ратмир.
 – Жаль, – вздохнула девушка и, неожиданно расставив руки, закружилась по берегу озерца в каком-то танце, негромко подпевая себе.
 – Почему жаль? – вскинул брови Ратмир, заворожено наблюдая за маленькими ножками, быстро и ловко переступавшими по песчаному бережку озера.
 – А потому что мне до этого было приятнее думать, что я одна такая, – кинула она задорный взгляд на стоявшего столбом скомороха. – А ты откуда знаешь, что есть такая картина? Придумал, небось?
 – Нет, я сам её видел, – счастливо улыбнулся Ратмир. Давно забытые эмоции буквально распирали его изнутри. Он смотрел и не мог насмотреться на юную красавицу.
 – Ты, Ратмир, не смотри так на меня, – опять засмущалась она. – А то я сейчас ускачу к себе. Ещё никто так на меня никогда не смотрел и я не знаю, что мне делать.
 – Нет-нет, солнышко. Не бойся меня. Просто от твоей красоты у меня дух перехватывает, и я наглядеться на тебя не могу, – восторженно глядя на Ольгу, поспешил успокоить её скоморох. – Я  и пальцем до тебя не дотронусь и другим в обиду не дам, – с жаром добавил он.
 – Ну, смотри, ты слово дал, – опять задорно рассмеялась Ольга, весело глядя на смущённого скомороха. Ратмир, не помня себя, опять поднёс яблоко к губам и смачно откусил от него кусок.
 – Дай мне тоже откусить, – неожиданно девушка требовательно протянула руку. – Уж больно ты его аппетитно кушаешь.
Ратмир протянул яблоко. Ольга тут же схватила его и тоже с удовольствием вонзила в белую, сочную плоть яблока жемчужные остренькие зубки.
 – М-м-м…какое вкусное! Даже вкуснее, чем те, что были у меня, – простонала она, прикрыв глаза, и, покачав головой, протянула его обратно скомороху.
«Пресвятая Дева Мария! Что со мной?! »,  – только и подумал Ратмир, тут же поднося яблоко к своему лицу и, с трепетом в душе коснулся губами того самого места, от которого только что откусила эта маленькая нимфа.
Она, глядя на него, опять звонко рассмеялась: – Так, где же находится эта картина, Ратмир? Мне даже стало интересно. Я хотела бы посмотреть на неё.
 – Я же сказал, Олюшка, что видел её в Италии, – чуть охрипшим голосом ответил Ратмир,
 – Олюшка? Ты теперь будешь меня так называть? – изумлённо распахнув глаза, с детской непосредственностью спросила она.
 – Тебе не нравится? Тогда скажи, как мне тебя называть, – торопливо произнёс Ратмир.
 – Нет-нет, так и зови меня. Просто раньше меня так только маменька звала, – с грустью в голосе произнесла Ольга и по-детски беззащитно склонила голову к своему узкому девичьему плечику. Потом вдруг встрепенулась: – Ой, а я забыла! У меня же за холмом конь мой привязан. Я специально его там оставила, чтобы с тобой пошутить.
 – Я сейчас приведу его сюда, и пусть гуляет здесь на берегу вместе с моей лошадкой, – Ратмир кинулся к холму. Он быстро привёл каурого жеребца и отпустил его к озеру. Тот тут же вошёл в воду и, шумно фыркая, стал жадно пить.
 – Только я не слышал, как ты прискакала сюда к озеру, – продолжая улыбаться, машинально заметил Ратмир.
 – Так я же раньше приехала. Просто мне хотелось напугать тебя и посмотреть, какой ты смельчак, – опять шаловливо рассмеялась Ольга. – А ты вон сразу подскочил, как ужаленный!
 – Да, это правда, – смутился Ратмир. – Просто не ожидал после вчерашнего…
 – А что было вчера? – сорвав травинку и покусывая её, спросила Ольга, устремив на Ратмира свои бездонные, фиалкового цвета глаза.
 – Да ничего, пустяки, солнышко, – помотал головой Ратмир и заботливо спросил: – Ты не устала стоять, а то можно посидеть там под кустом.
 – Так там же нет подстилочки, – с чуть капризной интонацией произнесла девушка, кинув быстрый взгляд под куст.
 – А я кафтан свой кину. Будешь сидеть как королевна, – вопросительно посмотрел на неё скоморох.
 – Ну, хорошо. Только недолго, а то меня на подворье хватятся. Скоро бабушка вернётся из монастыря, и я должна быть дома. Я ведь потихоньку сюда прискакала. Даже братцу своему ничего не сказала – вот как я тебе доверяю, – важно надув свои чётко очерченные губки, произнесла Ольга.
  – Я это очень ценю, – тихо рассмеялся Ратмир, расстилая ей под ноги свой кафтан.
Ольга быстро и ловко разместилась на кафтане и похлопала ладошкой рядом с собой: – Уж и ты садись, Ратмир. Только помни про уговор. Я ведь тебе очень доверяю. Почти как самой себе…
Ратмир с едва скрытым волнением, молча, опустился рядом. Он с наслаждением вдохнул в себя аромат юного девичьего тела и, глядя на выглядывавшие из-под подола красивой сатиновой рубахи узкие щиколотки девушки, вдруг почувствовал, что теряет чувство реальности. Скоморох тут же вскочил на ноги и быстрым шагом направился к озеру.
 – Что случилось, Ратмир? – удивлённо прозвучал нежный, почти детский голос девушки.
Ратмир присел на корточки и несколько раз плеснул себе в лицо прохладной озёрной водички. Потом помотал головой и, поднявшись на ноги, подошёл к кусту, под которым сидела удивлённая Ольга:
 – Мне пора, Олюшка.  К сожалению, есть дела, которыми мне нужно обязательно заниматься, иначе могут быть неприятности…
 – А как же я? – Ольга подняла на него чуть обиженный взгляд.
 – Я тебя провожу до подворья и поеду по неотложным делам, – Ратмир протянул ей руку.
Слегка опешившая девушка, молча, ухватилась за его руку, приподнялась и, вдруг запнувшись ногой за рукав кафтана, чуть не упала.  Ратмир едва успел подхватить её. Широкая ладонь его легла на осиную талию девушки, и он, почувствовав сквозь тонкую ткань рубахи теплоту упругого девичьего тела, невольно прижал Ольгу к себе.
 – Ой, Ратмир! – испуганно тихо прошептала она, упираясь руками в его плечи. – Ты же обещал….
Ратмир громко сглотнул и, нехотя отпустив девушку из своих объятий, потряс головой, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение.
 – Прости, Олюшка, – глухо произнёс он. – Не понимаю, что со мной творится. Видимо, нам не нужно больше видеться, иначе я могу натворить каких-нибудь бед. Ты же ещё дитё совсем. Сама пока не понимаешь, какими чарами владеешь…
 – Я же думала, что мы можем просто подурачиться, поиграть. У меня и подруг-то почти никогда не было, – смущённо стала пояснять Ольга. – А то, что скоро с тобой мы больше не увидимся – я это и так знаю.
 – Почему?! – резко вскинул голову Ратмир.
 – Батюшка жениха мне нашёл. Пишет, что из астраханских купцов будет. Богатый, мол, очень...
 – Жениха?! – не поверил своим ушам Ратмир.
Ольга вздохнула и, поправив венок на голове, жалобно посмотрела на Ратмира:
  – Я и видеть-то его никогда не видела. И не знаю кто он. Батюшка написал только, что уже пятьдесят годков ему, и первая жена у него померла в родах, когда шестого дитёнка носила. Страшно мне очень, Ратмир, а против отцовской воли не пойдёшь, – девушка опустила голову и пошла в сторону опушки, где пасся её каурый жеребец.
Ошарашенный столь удручающим известием, Ратмир несколько мгновений безмолвно смотрел на опущенные, трогательно-беззащитные плечи девушки и неожиданно почувствовал в себе острое желание защитить и уберечь её от любых бед и невзгод.
 – Погоди, Олюшка, – глухим голосом воскликнул он ей вслед.
Она остановилась и медленно повернулась к нему. В глазах её стояли слёзы, а красивые губки подрагивали от обиды.
Ратмир подошёл к ней и, не касаясь руками, произнёс:
 – Посмотри на меня, солнце моё. Я тоже старше тебя почти на семнадцать лет. Только не было у меня никогда ни жены, ни детей. Если я тебе не совсем противен и нет у тебя на примете никого из достойных тебя молодцов, то я готов стать твоим защитником. И тогда никто и никогда не посмеет обидеть тебя…
 – Что ты такое говоришь, Ратмир?! – девушка с нескрываемым изумлением и восхищением посмотрела на скомороха. – Ты – моим защитником?! А как же батюшка?
 – Я сам поговорю с ним.
 – Ты не знаешь его, Ратмир! Он же и матушку мою в гроб загнал побоями да попрёками. Ежели что втемяшится ему в голову, то он и будет стоять на своём.
 – Ничего, я найду на него управу! – жёстко ответил Ратмир. – Пока я жив – никто не посмеет и пальцем тебя тронуть.
 – Не станет он тебя слушать, – покачала головой девушка. – Одно богатство у него на уме. Вот и жениха мне подыскал такого, чтобы с богатством его породниться. Ты, ведь не богат, Ратмир, хотя и живёшь как барин на чужом подворье? – полуутвердительно спросила она.
 – Богатство разным может быть, – уклончиво ответил тот.
 – Как это – разным? Богатство – оно и есть богатство, – непонимающе посмотрела на него девушка. – Я не понимаю тебя, Ратмир.
 – Только одно скажи мне – люб я тебе или нет? Потому как насильно милым быть не хочу и не могу, – с тревожным ожиданием Ратмир уставился в лицо Ольги.
 – Я…я.. н-не знаю... – растерялась та и жалобно посмотрела на него. – Я же ещё никогда и никого не любила… Я даже не знаю как это…
  – Пресвятая дева Мария! Я убью твоего отца! Что он делает?! – схватился за голову Ратмир. – Как можно отдавать тебя замуж?! Ты же ещё совсем ребёнок!
 – А у м-меня уже м-много п-подруг венчаны.  Д-детишек д-даже нарожали, – неожиданно начала заикаться, волнуясь, Ольга.
 – Когда должен приехать твой отец? – решительно спросил Ратмир.
 – Он по реке будет подниматься с низовья Волги. Дней так через двадцать.
 – Тогда у нас ещё есть время. Завтра же приходи к этому месту в полдень. Я что-нибудь придумаю. Ты не должна венчаться с этим вдовцом. Пойдёшь замуж, когда сама полюбишь. Я тебе это обещаю! – глаза Ратмира засверкали от решительности и праведного гнева.
 – Ой, Ратмир, что же будет?! – растерянно обхватила себя за щёки, продолжая волноваться, Ольга.
 – Не переживая так, солнышко моё. Поезжай пока домой. И я поеду по своим делам. А завтра встретимся в этом же месте, и я тебе скажу, что я решил. Готова ли ты слушаться меня, чтобы потом самой решать свою судьбу? – Ратмир подставил ей свою крепкую ладонь, и она вновь, упершись в неё своей ножкой, ловко села на свою лошадь.
 – У меня сильно разболелась голова, Ратмир. Поеду, полежу, – вздохнула она и слабо улыбнулась ему. – Я очень хочу, чтобы ты помог мне. Может быть, мне и вправду удастся избежать участи моих несчастных подруг и повезёт дождаться своего суженого.
 – Хорошо, что ты уже так думаешь, – покачал головой Ратмир. – Я не буду больше провожать тебя, чтобы не было лишних пересудов. И чтобы раньше времени не сообщили твоему батюшке. Станем встречаться тайно, и я обязательно придумаю что-нибудь.
«И ты обязательно полюбишь меня. Я всё сделаю для тебя, радость моя», – подумал он, глядя, как исчезает за холмом тоненькая женская фигурка верхом на лошади. Вот девушка оглянулась назад и, помахав ему рукой, исчезла из вида.

                Глава 5

Взволнованный услышанным, Ратмир сел на лошадь и направился в сторону монастыря. Он стал лихорадочно обдумывать варианты спасения Ольги от такого страшного замужества. По дороге мимо него медленно шагали паломники, проезжали, дребезжа, в обе стороны повозки с людьми, дровами, сеном мешками с зерном. Иногда галопом проносились вестовые и охранники монастыря на сытых скакунах.
 – Барин, барин! Помоги, если сможешь! Брат Володька отходит, воды просит! А у нас, как назло, всё кончилось… – неожиданно ворвался в сознание Ратмира писклявый мужской фальцет. Скоморох увидел, что сбоку от него, протягивая руки, стоит щуплый богомолец в светлой, грубого холста рубахе и грязно-синих портках на босу ногу. Ратмир перевёл взгляд на обочину и увидел, что там, на повозке, лежит молодой бородатый парень и, закрыв глаза, тяжело дышит и что-то шепчет. Ратмиру его лицо показалось знакомым, но ему было не до того. Рядом с повозкой стояли ещё трое мужиков-богомольцев с котомками в руках. Двое проезжавших мимо всадников с интересом посмотрели на повозку и проскакали дальше.
Ратмир глянул на небесное светило и, вздохнув, направил лошадь к повозке.
 – Что с ним приключилось? – спросил он у стоявших рядом богомольцев.
 – Да кто же его знает, – хрипло отозвался один из них. – Шёл с нами и упал как подкошенный. Давно уже идём. Может, с голодухи. А ты, барин, не лекарь, случаем? Может, сподобишься глянуть, да вдруг поможешь чем?
Мысленно чертыхаясь, Ратмир спешился и подошёл к повозке с лежавшим без движения парнем. Встав ногой на ось колеса телеги, он склонился было над ним. В этот же момент парень вдруг открыл глаза, и резко, обхватив его крепко за шею, потянул на себя. Двое других богомольцев, не говоря ни слова, навалились на Ратмира сверху, заломили руки за спину и, шумно сопя, стали быстро связывать их крепкой верёвкой. Парень шустро выскользнул из-под скомороха и, спрыгнув на землю, встал рядом с повозкой, прикрывая её собой от любопытных взглядов прохожих.
 – Ну, что, сучий потрох?! Тебя же предупредили, чтобы ты убирался отсюда, пока цел! – жарко дыша Ратмиру в затылок луком и чесноком, злорадно прорычал один из богомольцев, потуже затягивая узел на его руках. – Теперь пеняй на себя. Потому как мы тебя сейчас увезём отсюда куда подальше и отправим туда, откуда нет обратной дороги. Эй, братва, давайте быстрее рогожку. Накроем его сверху, да поедем отсюда скорее, – негромко окликнул он своих. Скоморох почувствовал, как его быстро накрыли какой-то вонючей рогожей и, навалившись сверху, стали разворачивать повозку в другую сторону.
Ошарашенный произошедшим, Ратмир, отплёвываясь от попавшей в рот затхлой, прошлогодней соломы, простонал от собственного бессилия, кляня себя за глупость и доверчивость. Но, быстро взяв себя в руки, тут же стал соображать, что можно предпринять в этой ситуации. Вспомнил, что у него в сапоге кинжал, а во внутреннем потайном кармане кафтана есть ещё кое-что.  Ратмир стал думать, как ему освободить руки…
В этот момент он услышал топот копыт, приблизившийся к повозке. Раздался звонкий, короткий свист кнута и крики обезумевших от боли людей. Ратмир почувствовал, как прижимавшие его ко дну повозки богомольцы ослабили хватку и завертелись на месте, начав орать нечеловеческими голосами:
 – А-а! Кто ты?!...Что тебе нужно?! Проклятье!.. Да кто же ты, сволочь?!
 – А-а, бежим, братва! Это дьявол какой-то!! Ой, он мне глаз выбил, паскуда! Бежи-им! – Ратмир узнал фальцет остановившего его несколько минут назад богомольца.
Ратмир, не теряя ни секунды, изловчился, лёжа на боку, сложился пополам и, подтянув связанные за спиной руки к бёдрам, сумел протащить сквозь них всю остальную часть тела. Потом он скинул с себя рогожку и, сев в повозке, быстро достал правой рукой из сапога кинжал. Прежде чем начать резать верёвку на запястьях, он оглянулся и никого не увидел рядом с собой. Только поодаль, сгрудившись, стояли перепуганные богомольцы и, оживленно переговариваясь, указывали руками куда-то в сторону поля. Скоморох глянул в ту же сторону и увидел, как незнакомый ему темноволосый всадник на коне гнал по полю одного из захвативших его богомольцев и нещадно сёк его кнутом. Наконец тот упал и затих, а всадник развернул коня и направился обратно. Но увидев сидящего на повозке скомороха, он не стал более подъезжать к нему, а просто поднял руку в знак приветствия. Ратмир ответно поднял обе связанные руки, и кинжал ярко сверкнул на солнце.
 – Благодарю тебя, дружище! – крикнул он своему спасителю. – Подъезжай сюда, скажи мне кто ты.
Но тот ещё раз махнул ему рукой и, резко развернув коня, умчался по дороге, ведшей в лес. Что-то смутно знакомое почудилось Ратмиру в ускакавшем спасителе, но он никак не мог сообразить – что именно…

 – А-а, это ты, Ратмир? – удивлённо произнёс один из двух стражников, охранявших Девичий монастырь. Они только что прискакали сюда прямо из монастыря. – Что тут произошло? А то наш Тимоха с вышки стал орать, что здесь какое-то побоище идёт.
 – Сам не пойму, что это было, – пожал плечами взъерошенный скоморох. Он подошёл к своей лошади, привязанной одним из похитителей к повозке. Отвязав её, сел верхом и направился к тому месту, где должен был валяться избитый незнакомым спасителем ряженый богомолец. И почему-то нисколько не удивился, не увидев того на том самом месте.
– Ну, что, Ратмир, проводить тебя до монастыря? – окликнул его один из стражников. – А то я смотрю, что лихой народ уже ничего не боится. Прямо у ворот  монастыря начали нападать!
 – Да, пожалуй, поеду с вами, – с досадой в голосе кивнул Ратмир и направился вместе с ними в монастырь.

 Спустя короткое время он поднялся по ступенькам деревянного крыльца игуменьи Евникеи.
 – Храни тебя Бог, Ратмир, – сдержанно поприветствовала она его, скрывая нетерпение. – Нужна ли тебе моя помощь сегодня?
 – Очень нужна, – озабочено кивнул Ратмир. – На меня сейчас напали прямо перед монастырём и хотели увезти, чтобы где-то там убить. А вчера вечером ко мне прилетела стрела с берестой, где предупредили, чтобы я убирался отсюда…
В этот момент на пороге горницы игуменьи появился запыхавшийся отец Павел. Он с тревогой посмотрел на Ратмира и с облегчением выдохнул: – Слава Создателю, ты жив, сын мой!
 – И до тебя, отец Павел, уже дошла эта весть?! – игуменья Евникия схватилась за голову и прошептала: – Что же это такое?
 – Так я как раз по двору шёл, когда наши стражники меня остановили и поведали эту историю. Что-то нужно делать, матушка Евникия! – с жаром воскликнул отец Павел.
 – Вот Ратмир и просит ему помочь, – игуменья обернулась к скомороху. – Говори, что нужно делать.
 – Раз кому-то очень не хочется, чтобы я здесь проводил сыск, то могу предположить, что этот человек или его приспешники находятся здесь в монастыре постоянно. Поэтому прямо сейчас мне нужно, чтобы все мужчины, постоянно пребывающие здесь, вышли на двор, и я хочу их всех рассмотреть, – жёстко произнёс Ратмир.
 – Понятно, – кивнул отец Павел. – Весьма здравая мысль, сын мой. А что ты думаешь увидеть? Или кого узнать хочешь?
 – Я видел людей, напавших на меня полчаса назад. Мне нужно точно знать, что их нет среди находящихся здесь мужчин. Или, если есть, то отловить их и допросить с пристрастием. Потому как они точно выведут нас на убийц сестры Агафьи и, возможно, трёх ваших послушниц.
 – Хорошо, Ратмир. Сейчас я распоряжусь, и они все будут здесь на площади перед моим теремом, – нахмурив брови, решительно заявила игуменья.
 – И мне нужно, чтобы они все были без рубах, – неожиданно добавил Ратмир.
 – Это ещё зачем? – изумился отец Павел.
 – Так надо, – упрямо тряхнул головой скоморох.
 – Делай, как он говорит, – в приказном тоне произнесла игуменья Евникия и, приоткрыв дверь из горницы, кликнула свою помощницу.
 – Пойду, гляну, чтобы все собрались, – вздохнул отец Павел и вышел за дверь.
Через короткое время двор заполнился бородатыми мужчинами разных возрастов и телосложений. Их было человек двадцать стражников и около десяти обычных трудников. Все они переминались с ноги на ногу и недоумённо перешёптывались между собой. Но никто из них не осмеливался обсуждать указание матушки Евникии.
 – Вот, Ратмир, можешь смотреть, – отец Павел указал рукой на голых по пояс мужчин. Всем монашкам в этот момент было категорически запрещено находиться рядом с площадью. Скоморох спустился вниз и пошёл по рядам между недовольно косившихся на него мужиков. Ратмир внимательно всматривался в их лица и пристально разглядывал со всех сторон оголённые по пояс торсы.
 – Здесь точно все? – озабоченно спросил он у игуменьи.
 – Нет, Ратмир. Есть ещё стражники на вышках – это мы сейчас можем отдельно по вышкам пройтись. И есть люди, что трудятся при монастыре, но живут в своих домах за его забором. Это наши певчие, ремесленники, конюхи, – поспешил пояснить схимонах Павел.
 – Пусть кто-нибудь составит мне сейчас же список тех, кто живёт за забором монастыря, и я сегодня же должен их всех увидеть, – обратился к нему Ратмир и махнул рукой стоявшим в ожидании мужикам: – Всё, мужики, можете идти по своим делам. Благодарю вас, братцы, за терпение.
 – Пошёл бы ты со своей благодарностью. Лучше бы денежку дал, – тихо зашептались те, разбредаясь по своим делам и натягивая на ходу рубахи.
Далее Ратмир в сопровождении отца Павла поднялся на все вышки и там осмотрел растерянных стражников. Потом он вновь вернулся в обитель игуменьи Евникии и пожал плечами:
 – Ничего я пока не увидел, матушка Евникия. С одной стороны это хорошо, что все честно здесь находятся. С другой стороны означает, что тот, кто устроил все эти убийства, весьма коварен и хитёр. И нам всем нужно быть сейчас очень осторожными.
 – Ты полагаешь, что душегуб кто-то из наших? – тревожно посмотрела на него игуменья.
– Думаю, что да.
 – Так что же делать теперь?
 – Вот ещё увижу сегодня всех остальных, кого не удалось застать, тогда смогу принять дальнейшие решения, – Ратмир машинально откинул назад упавшие на лоб вьющиеся пряди волос.
 – Это мужик или баба? Как ты думаешь? – нерешительно спросила она.
 – Чтобы посадить человека на кол нужна недюжинная силища. Уверен, что женщине это не под силу…
 – А сестра Агафья?
 – Тоже донести её из кельи до собора, и подвесить – навряд ли какой бабе сподручно, – покачал головой Ратмир.
 – Тогда ищем мужика, – вздохнула игуменья Евникия и послала свою помощницу за квасом и обедом для Ратмира, пока несколько стражников разыскивали в подворьях на Девичьем поле остальных трудников Девичьего монастыря мужского пола.
«Или нескольких мужиков», – подумал про себя Ратмир.

Спустя некоторое время за дверью горницы игуменьи Евникии послышался тонкий девичий голосок: «Молитвами святых матерей наших…»
 – Аминь, – торопливо воскликнула игуменья и с нетерпением уставилась на дверь.
В проёме двери показалась послушница Марфа. Не поднимая глаз, она быстро произнесла:
 – Там, матушка, стражники во двор трудников согнали по твоему приказу.
 – Хорошо, Марфа, иди. Мы сейчас выйдем, – ответила ей игуменья и глянула на скомороха: – Ну, что, пойдём, Ратмир. Глянешь и на этих.
Тот, допивая на ходу из деревянного расписного кубка вишнёвый взвар, быстро встал из-за обеденного стола.
Они вышли на террасу и увидели стоявших под уже нежарким солнцем бородатых мужчин. Тут же стоял схимонах Павел и вопросительно смотрел на Ратмира.
Игуменья окинула всех внимательным взглядом и недовольно нахмурилась: – Опять не все, отец Павел. А где певчий Никитка, да столяр Никодим?
 – Певчий! – тихо воскликнул Ратмир и хлопнул себя правой ладонью по лбу. – Ну, конечно же певчий!
 – Ты о чём сейчас, Ратмир? – встревожено посмотрела на него игуменья.
 – А я-то ещё там подумал, что мне его лицо знакомым показалось, – негромко произнёс Ратмир.
 – О чём ты, сын мой? – поспешил к ним подняться схимонах Павел. – О каком певчем ты сейчас упомянул? Про Никитку нашего?
 – Не знаю я, как его звали. Просто, матушка Евникия, в тот день, что я с Мирославой ходил здесь в первый раз на службу, один из певчих упал и стал биться в падучей?
 – Так это и был наш Никитка. У него это уже не в первый раз было. С детства она его мучает. И он с каждым разом всё дурнее и дурнее становится. Один раз так одурел, что думали уже его в Спасо-Евфимьевский монастырь, что в Суздале, отправить. Так отец Павел вон отстоял Никитку, сам лечил его молитвами да травами разными. Сказал, что равных ему нет в округе по пению на клиросе. И что же он?
 – Одним из мужиков, что сегодня утром напали на меня, и был ваш Никитка, – мрачно ответил Ратмир.
 – Тебе показалось это! – с жаром воскликнул отец Павел. – Не мог он на человека напасть. Ты путаешь его, Ратмир, с кем-то другим. Никитка – тихий, послушный. Он и мухи не обидит.
 – Может, и правда, путаешь? – нерешительно произнесла игуменья и вопросительно посмотрела на скомороха.
 – Вот теперь я уже точно вспомнил его и уверен в своих словах, – решительно произнёс скоморох. – И почему его сейчас нет среди этих людей? Найдите, и тогда он нам сам ответит – был он сегодня утром среди нападавших или нет. И ещё по одной примете могу я распознать – этот человек или нет.
 – Какая такая примета? – с неподдельным интересом спросил схимонах Павел.
 – Сам когда увижу – тогда и скажу, – твёрдо ответил Ратмир и стал спускаться к переминавшимся с ноги на ногу мужикам-трудникам. – И да, отец Павел, помнится мне, что на клиросе у вас в тот день было двое певчих. Что же про второго ничего не упоминаете?
 – Это про Савку, что ли? Так его сама матушка игуменья по совету митрополита Филиппа отправила вчера на послушание в Андроников монастырь, – воскликнул схимонах Павел.
 – За что? – поинтересовался Ратмир.
Игуменья бросила на отца Павла укоряющий взгляд и вздохнула:
 – После тебе расскажу, Ратмир. Ты, давай, пока этих тоже огляди, да отпустим их. Нечего им без дела здесь топтаться.
Ратмир вновь внимательно оглядел недовольных мужиков-трудников и, глянув на игуменью, отрицательно покачал головой.
 – Идите все по своим делам, – махнула она им рукой, и площадь перед её обителью мигом опустела.
 – Так что – опять отправлять стражников за Никиткой? – нахмурившись, обратился к игуменье схимонах Павел.
 – Куда же деваться? Отправляй, раз не смогли сразу его найти, – вздохнула опять игуменья.
 – Я тоже поеду с ними за этим певчим, – неожиданно заявил Ратмир.
 – Ты?! – поразились игуменья со схимонахом Павлом. – Так они и без тебя справятся, Ратмир. Ты лучше иди пока в свой терем да передохни чуток,  – озабоченно добавила игуменья.
 – Некогда отдыхать. У меня ещё и другие дела есть. В Москву ехать нужно, – отрицательно покачал головой Ратмир.
 – Хорошо, как скажешь. Тогда сам ими и командуй. А куда ехать – Прохор тебе покажет, – согласно махнула рукой игуменья. – Коли разыщете его, так меня непременно сразу и зовите. Точно хочу знать – был он там или не был.
 – И меня сразу зови, Ратмир, если что, – повернулся к скомороху схимонах Павел.
 Через короткое время Ратмир вместе со стражниками под предводительством уже знакомого ему Прохора прискакали к небольшому, запущенному подворью, огороженному деревянным частоколом, где проживал с родителями певчий Никитка. На резкий стук в ворота никто не откликнулся. Только сторожевой пёс стал бешено лаять и рваться с гремящей, железной цепи.
 – Вот и в прошлый раз никто нам не открыл,  – пожал плечами Прохор, увидев вопросительный взгляд скомороха.
 – Так вы и во двор даже не заходили?! – поразился тот.
 – Ну, не заходили…  Так там же псина вон какая! Да и дома, видать, никого нет, раз ворота не открывают, – смущённо стал пояснять стражник.
 – Ну, что же, тогда берусь сам командовать вами, – разозлился Ратмир. – Быстро один всадник встаёт боком к забору. Ещё двое спешиваетесь и по очереди встаёте первому на плечи и перебираетесь через забор. Только вначале киньте за забор дрын. Один из вас этим дрыном псину в сарай загонит, второй пока нам ворота отопрёт.
 – Смело! А не хочешь ли ты сам, Ратмир, полезть и эту псину в сарай загнать?– недовольно пробурчал один из стражников.
Ратмир вопросительно посмотрел на Прохора. Тот покраснел лицом и рявкнул на своего стражника: – А ну марш исполнять что сказано! Разговорчивые больно стали. Кому не нравится – идите вон милостыню у монастыря просить. У меня полно желающих служить здесь при монастыре стражниками.
Стражники замолчали и ринулись исполнять приказание. Через несколько минут скулящая от побоев собака была заперта в сарай, и второй стражник торопливо отодвигал железный засов на неожиданно крепких деревянных воротах.
Остальные стражники по команде Ратмира разбежались по различным постройкам в поисках певчего. Сам Ратмир, чуть прихрамывая, попытался осторожно зайти в дом, но прогнившие ступеньки предательски скрипели при каждом его шаге. Следом за ним шёл Прохор и тихо чертыхался, тоже стараясь не скрипеть при ходьбе.
 – Стойте! Не заходите дальше! А то я убью их обоих! – неожиданно раздался отчаянный мужской крик, как только Ратмир попытался приоткрыть потемневшую от времени дверь в горницу. Ратмир замер на месте и крикнул в ответ:
 – Это ты, Никитка?
 – Сам знаешь, что я. Зачем спрашиваешь? – зло отозвался тот же мужской голос.
 – Помогите Христа ради, – донёсся до Ратмира и Прохора жалобный старушечий голос.
 – А ну, цыц у меня! – воскликнул тот же мужской голос, и раздались глухие звуки ударов и чьи-то жалобные стоны и крики.
 – Иди тихонько обратно и подойди к окну, – зашептал Ратмир Прохору. – Постарайся отвлечь его разговорами.
 – Так скрипят же проклятые!
 – Иди уже как получится, но только отвлеки его хоть на пару минут…
 – Эй, что вы там шепчетесь?! – зло крикнул тот же голос. – Мне всё слышно. Как только кто-то зайдёт сюда, так я им обоим бошки-то и поотрубаю.
Ратмир кивнул головой Прохору и, указав ему глазами на выход, громко прокричал: – А кому ты там, Никитка, бошки-то собрался поотрубать? Курям что ли?
 – Каким курям?! – неожиданно сардонически расхохотался мужской голос. – Это родители мои тут: папенька и маменька мои ненаглядные.
 – Что же они тебе такого плохого сделали, что ты им такую страшную погибель уготовил? – опять громко прокричал Ратмир, стараясь перекричать скрип ступенек под ногами спускавшегося во двор Прохора.
 – А что так орать-то? Чай, не глухие здесь живут, – неожиданно возмутился мужской голос. – А погибель им такую не я уготовил. Они сами себе её выбрали, когда в душу свою дьявола впустили.
Послышался жалобный женский плач, и другой мужской старческий голос стал увещевать разбуянившегося сына.
 – Я кому сказал молчать! – заорал первый мужской голос, и вновь послышались глухие удары и жалобные женские крики.
«Да где же ты, Прохор?» – мысленно взмолился Ратмир, не в силах больше слышать эти вопли.
Словно услышав его, неожиданно из горницы послышался густой бас Прохора:
 – Эй, Никитка, глянь, что я тебе принёс, – что-то забренчало в горнице.
 – Ой, монисто?!  Золотое? А мне-то оно зачем? Я же не….
В этот момент Ратмир рывком распахнул дверь и ворвался в комнату. Доли секунды ему хватило, чтобы оценить обстановку, и со странным гортанным криком он, резким ударом ноги вышиб топор из руки оторопевшего певчего Никитки. Тут же Ратмир повторно издал похожий крик и другой ногой нанёс стопой короткий удар по голове певчего, после чего тот как подкошенный рухнул на пол. Наступила звенящая тишина, и из окна прозвучал озадаченный бас Прохора:
 – Да, брат, во ты даёшь! Всякое я видел в жизни. Но, чтобы так ногами управлять – в первый раз узреть сподобился.
 – Всё, вяжите его и в монастырь, – обратился Ратмир к забежавшим в этот момент в комнату стражникам. – Хотя подождите… – Он подошёл к лежавшему в беспамятстве певчему и, задрав ему рубаху, покачал головой: – Так я и думал.
Поперёк бледной, рыхлой спины певчего ярко багровела борозда от кнута…               

                Глава  6

 – Кто бы мог подумать?! – всплеснула руками игуменья, растерянно глядя на забившегося в угол маленькой пустой кладовой испуганного бородатого певчего Никитку. Слабый дневной свет едва пробивался сквозь овальное зарешечённое окошечко под самым потолком. – Жил себе здесь как у Христа за пазухой. Обут-одет, накормлен… Чего ещё желать-то было?
Ратмир и схимонах Павел стояли рядом с ней и не спускали с пленника глаз.
 – Никитка, а, Никитка? Ты зачем на Ратмира напал? – игуменья сделала шаг вперёд, но схимонах Павел придержал её за рукав и отрицательно покачал головой:
– Не стоит к нему приближаться, матушка. Видишь ведь – не в себе он. Похоже, что опять у него ум за разум начал заходить.
 – У него – возможно, – вдумчиво глядя на скрючившегося в углу кладовой певчего, произнёс Ратмир. – А вот у остальных, я думаю,  разум был на месте и они понимали, что творили. Пусть назовёт тех, кто был с ним, когда они на меня напали.
 – Эй, Никитка, хочешь сладкую сайку с изюмом? – окликнула певчего игуменья Евникия.
 – Очень хочу, матушка, – оживился тот, но опасливо глядя полубезумными глазами на Ратмира и схимонаха Павла, умоляюще добавил: – Не секите меня розгами, братцы! Нечистый опять приходил и смущал меня видениями своими…
 – И что за видения он тебе представлял? – неожиданно спросил Ратмир.
 – А он хитрый… то в образе матушки моей ко мне в опочивальню заглядывает, то в образе батюшки на сеновале вилами машет, – опустив глаза, громко пробормотал певчий.
 – Видишь, Ратмир, не в себе он. Вот и в те разы также, после падучей о нечистых заговаривался. Ещё грозился руки на себя наложить, – вздохнул схимонах Павел. – И что интересно, в такие вот моменты силища у него появляется прямо-таки зверская. Сам видел, как он деревья в руку толщиной из земли вырывал…
 – Хм… – скоморох с интересом глянул на Никитку. – И всё же, меня интересуют остальные, кто был с ним. Эй, Никитка, скажи, с кем ты сегодня в степи нечистого в поле завалил в повозке? Если назовёшь их имена, то получишь серебряную монетку. Хочешь монетку?
Певчий кинул на него исподлобья тревожный взгляд и громко крикнул: – Дураком меня считаешь?! Да я вас всех умнее в три раза и более. Ты же и был в повозке. Да только не сам я тебя заваливал, а нечистый меня на это подбил…
 – А как он это делал? Что сулил тебе?
 – Как-как… Знамо как. Голосом своим да образами разными. Вот ложусь я спать, а он и начни со мной разговаривать своим мерзким, глухим голосом: «Вставай-де, Никитка, и иди мою волю исполнять». А иначе в геене огненной обещает мне сковороду пожарче разогреть… И что мне, горемычному, делать? Встаю и исполняю…
Певчий с надеждой посмотрел на игуменью: – Матушка, а где саечка? Изголодался я очень, пока нечистого в доме у себя изгонял, – и  указал рукой на скомороха: – Он мне помешал. Зря ты его не опасаешся, матушка. Рядом с ним стоишь. Он же тоже приспешник рогатого. Если бы не дружок его с кнутом, то мы сегодня же его и распяли бы там на дубу.
 – «…распяли на дубу…»… Так ты и твои приятели – воины против нечистого и его войска? – поразился своей догадке Ратмир. – И тех трёх послушниц тоже ты и твои приятели казнили из-за того, что в них вселился дьявол? И сестру Агафью тоже?
 – А вот здесь ты всё врёшь, искуситель, – кинул на него быстрый, острый взгляд певчий Никитка. – Сестру Агафью ты сам к потолку подвесил…
 – Я? – приподнял брови Ратмир.
 – А кто же ещё! Так и сказал, что сам её придушишь и к потолку подвесишь, чтобы все подумали, что она на себя руки наложила, – неожиданно выпалил Никитка и опять умоляюще посмотрел на игуменью: – Матушка, дай саечку с изюмом…
 – Вот видишь, Ратмир, не в себе он. Плетёт всякую чушь, – прошептал скомороху схимонах Павел. – Душно-то как тут, – он потёр себе рукой морщинистый лоб. – Дай мне немного времени. Я полечу его травками, да молитвами. А как придёт в себя – так и начнёшь пытать. А с безумного сейчас какой спрос?
 – Пожалуй, ты прав, отец Павел, – чуть растерянно ответил скоморох. – Только погоди минуточку…
Ратмир неожиданно направился к сжавшемуся в углу певчему Никитке и, склонившись над ним, негромко произнёс: – Это я – нечистый. Живо отвечай мне – кто был с тобой на поле, когда вы напали на того скомороха?
 – А-ха-ха! – внезапно сардонически расхохотался Никитка и, повалившись на бок, стал кататься по полу.
Ничего не понимающий Ратмир растерянно посмотрел на беснующегося певчего. Игуменья схватилась за голову, а схимонах Павел побледнел.
 – Голос-то, голос-то как сейчас же опять поменял! – давясь в смехе, завизжал Никитка. – Думал – не признаю!
 – О, Боже милостивый! – неожиданно услышал Ратмир за своей спиной придушённый возглас игуменьи Евникии. – Быстрее сюда, Ратмир!
Скоморох обернулся и, увидев, что игуменья изо всех сил поддерживает сползающее на пол тело схимонаха Павла, кинулся к ней. Певчий тут же прекратил свой нечеловеческий хохот и вновь забился в угол, сжав руками голову.
 – Что с ним? – Ратмир подхватил  бесчувственное тело схимонаха Павла и аккуратно прислонил его к стене. Приблизив ухо к его лицу, прислушался к дыханию и слегка похлопал по щекам. Тот едва простонал, пытаясь повернуть голову…
 – Стоял себе и вдруг начал падать. Едва успела подхватить, – развела руками игуменья. Затем она взяла стоявший здесь же латунный подсвечник со свечой. Зажгла свечу.  – Вот ведь, негодный Никитка! Ты теперь сам, Ратмир, видел, что с него сейчас мало чего добьёшся. Да и отец Павел немолод уже такие страсти видеть и слышать. Надо его в келью отнести, да лекаря позвать. Может, какие пилюли пропишет.
 – А с ним как же? – кивнул Ратмир на съёжившегося певчего, подхватив на руки ещё находившегося в беспамятстве схимонаха Павла.
 – А я его здесь на замок запру пока. Никуда не денется, – игуменья торопливо загремела связкой железных ключей. – Сейчас с отцом Павлом разберёмся, да потом и зайдёшь к Никитке дальше пытать, если будет нужда… Хотя он вроде как всё сказал…
 – Так ты, мать игуменья, тоже уже уяснила себе, что убийца твоих послушниц пойман и сознался в содеянном? – как-то неуверенно, полуутвердительно спросил Ратмир. Он с трудом, сильнее прихрамывая на правую ногу, стал подниматься по крутой лестнице с схимонахом Павлом на руках.
 – Дошло. А что тут такого? – обыденно пожала плечами игуменья, поднимаясь за ним. – Сейчас за лекарем для отца Павла пошлём и заодно дьякону Лаврентию да митрополиту Филиппу гонцов отправим с радостным известием.
В этот момент схимонах Павел застонал и пошевелился в руках Ратмира. Скоморох остановился и осторожно прислонил его спиной к кирпичной стене: – Как ты, отче?
 – Ох, а где это мы? – подслеповато щурясь от света свечки, удивился он. – Никак в коридоре я сижу? Ох ты, боже мой! Вспомнил я всё! – воскликнул он. – Только ноги что-то слабы у меня. И головушка кружится. Дойду ли до дому я, матушка Евникия? Дозволь мне в келье какой-нибудь отлежаться, да мёда монастырского испить для укрепления сил.
 – Конечно, дозволю, – кивнула игуменья и озабоченно добавила:  – Ты, отец Павел, пока был в беспамятстве, Никитка-то – супостат, признался в злодеянии своём. Это он с дружками порешил наших послушниц. Нечистый, говорит, в них вселился. Вот они и казнили невинных девиц из-за того, что у него разум помутился… Надо было его тогда в Спасо-Евфимьевский монастырь отправить. Так, глядишь, наши послушницы и остались бы живы.
 – Да-а, дела-а… – протянул ошеломлённый схимонах Павел и стал подниматься на ноги, поддерживаемый скоморохом. Он вдруг оживился: – Гонцов, гонцов скорее нужно отослать к дьяку Лаврентию и митрополиту  Филиппу!
Они уже ступили на последнюю ступеньку деревянной лестницы.
 – А то мы без тебя не знаем, что делать, – проворчала игуменья, открывая дверь кладовой. Яркий дневной свет на мгновение ослепил их.
Доведя схимонаха Павла до свободной кельи для гостей, игуменья Евникия велела двум монахиням присматривать за ним, и  исполнять все его просьбы. Сама же вместе с Ратмиром отправилась к себе. Ратмир посмотрел на солнце и вздохнул:
 – Пора мне, матушка Евникия, в Москву по другим делам.
 – Так поезжай, поезжай, Ратмир. А только не сможешь ли ты и в этот раз заехать к дьяку Лаврентию с доброй вестью? Сам всё и расскажешь, – вопросительно посмотрела на него игуменья.
Ратмир на мгновение представил себе ехидное выражение лица дьяка Лаврентия и недовольно,  как от зубной боли, поморщился:
 – Не очень-то хотелось бы лишний раз его видеть…
 – Так посылать-то нужно надёжного человека. А тут сам видишь, что творится. Свой же певчий и оказался душегубцем. А тебе и почёт сразу будет за то, что сыск провёл ловко и с умением. Съезди, Ратмир, окажи такую милость. А к митрополиту Филиппу сама поеду. Тоже никому не могу довериться сейчас, – игуменья с надеждой посмотрела на скомороха.
 – Ну, хорошо, матушка игуменья. Так и быть – заеду, – вздохнул Ратмир и серьёзно посмотрел на неё: – И у меня будет к тебе просьба.
 – Говори, Ратмир.
 – Приставь охрану к двери в кладовую, где певчий Никитка сидит. Чтобы до моего приезда никто к нему не мог попасть.
 – Хорошо, прикажу двум стражникам поочерёдно охранять, пока ты не вернешся, – кивнула игуменья. – А так ты за Никитку не беспокойся. В те кладовые просто так не попадёшь – на века строены. А ключи только у меня от всех замков, что на дверях кладовой. 
Спустя некоторое время Ратмир уже скакал на лошадке в сторону Москвы.
В Москве скоморох нашёл знакомого мальчишку и отправил его с запиской в итальянское посольство. Сам Ратмир зашёл в ближайшую харчевню и, купив корзинку с едой и кувшином хорошего кваса, направился на лошади в сторону Разбойного приказа. Не доезжая до приказа несколько десятков метров, он вдруг увидел стоявшую неподалёку повозку Мирославы Кольчуговой. Ратмир остановил лошадь, спешился и, присев на пень от поваленного когда-то бурей старого тополя, стал наблюдать. Спустя некоторое время из дверей приказа показалась Мирослава. Прикрывая платком раскрасневшееся лицо, она, не оглядываясь по сторонам, быстро села в повозку, и та направилась прочь от приказа.
 – М-да… – протянул заинтригованный происходящим Ратмир. Он дождался, пока повозка Мирославы исчезла за углом, и направился сам к входу в Разбойный приказ. Привязав лошадь, он уверенно прошёл мимо стоявшего на посту стражника.
 – Я к дьяку Лаврентию, – бросил он, сунув тому под нос документ. Стражник только кивнул.
Ратмир дошёл до знакомой двери, у которой стоял другой стражник, и сказал ему доложить о своём приходе.
 – Проходи, – распахнул тот дверь, выходя через несколько минут из комнаты дьяка Лаврентия. Ратмир шагнул вперёд.
Дьяк сидел на лавке за столом с гусиным пером в руке и настороженно глянул на входящего:
 – Ты с добрыми вестями али как?
 – Певчий Никитка признался, что это он и его приятели убили тех трёх послушниц.
 – Что – прямо вот так и признался?! Без всяких пыток и уговоров? – недоверчиво посмотрел на него дьяк Лаврентий. – А за что убили-то, сказал?
 – Сказал, что в них вселился нечистый, и поэтому их нужно было убить. При нашем разговоре были отец Павел и матушка Евникия.
 – Молодец! Хвалю! – неожиданно рассмеялся дьяк Лаврентий. – Вот ни разу я в тебе, Ратмир, не ошибся, когда поставил сыск проводить. Порадовал. А что там с сестрой Агафьей?
 – Там придётся ещё покопать, – вздохнул Ратмир.
 – Вот и иди, дорогой, копай. Видишь, как у тебя всё ладно получается, не зря мне тебя нахваливали. Ох, не зря, – и он сделал правой рукой уже знакомый Ратмиру выпроваживающий жест.
Через несколько минут скоморох скакал в сторону леса. Пара всадников проскакали вслед за ним по своим делам в том же направлении, и у излучины реки свернули в другую сторону.
Доехав до знакомого места, скоморох спешился, Местечко это было присмотрено им ещё в прошлом году. Высокий кустарник образовал своего рода тенистый грот, где можно было совершенно спокойно посидеть одному или с кем-то. Сам кустарник находился на возвышенности, с которой открывался прекрасный вид на окрестности. Хорошо были видны на полях выстроившиеся в ряд жнецы, собиравшие чахлые стебли ржи и пшеницы в небольшие снопы. Бегали с палками наперевес пастушки, загоняя на вновь зазеленевшие после дождей пастбища домашний скот. Бродили по берегу обмелевшей реки маленькие мальчишки и девчонки и вылавливали корзинками подросших мальков. То тут, то там виднелись мужики, ставившие силки на зайцев и ловившие на продажу певчих птиц…
       Ратмир прошёл к пожелтевшему тенистому кустарнику, кинул на землю потёртый коврик и поставил рядом корзинку с едой. В ожидании встречи с Антонио он обошёл местечко по кругу, внимательно оглядев всё по сторонам. Затем опустился на коврик и лёг на спину, подложив руки под голову. На губах его заиграла улыбка: «Ангел мой, Олюшка! Как же я уже соскучился по тебе, ягодка моя…» – Ратмир прикрыл глаза и предался сладостным мечтаниям…
 – …просто подходи и забирай всё, что плохо лежит! – неожиданно в его сознание ворвался знакомый голос, говоривший на итальянском языке, и он ощутил чувствительный тычок в ногу. – Что с тобой, брат?
Ратмир открыл глаза и махом сел. Перед ним стоял смеющийся Антонио в плаще с капюшоном на голове.
 – Я тебе уже кричать собрался. Потому как ты на все мои приветствия и призывы никак не реагировал. Ты перегрелся на солнце и получил солнечный удар? Где твоя хваленая осторожность?
Антонио прошёл вглубь кустарника и, присев на коврик, потянулся к корзинке со снедью: – Ну, что у нас тут на этот раз? Ого, неплохо-неплохо. Давай, брат, по-быстрому рассказывай, из-за чего так неожиданно вызвал меня сегодня. А то у меня там важная встреча с английским послом Дженкинсом через два часа. Мы же, если мне не изменяет память, должны были с тобой встретиться здесь только спустя три дня. Если по Либерии что-то, то у меня всё идёт по плану. Подкоп начали рыть и прорыли уже довольно прилично…
 – Нет, я по другой причине, – несколько смутился Ратмир, доставая из корзинки два деревянных кубка и глиняный кувшин с квасом. С усилием вынув деревянную пробку из кувшина, скоморох аккуратно налил тёмный напиток в кубки и с чуть заискивающей улыбкой посмотрел на своего собеседника: – Я ведь всегда мог тебе доверять, Антонио…
Антонио, поднеся к губам кубок с пенистым квасом, замер и изумлённо посмотрел на Ратмира:
 – Та-ак… уже интересно. Слушаю тебя внимательно, брат. И да – разумеется, ты мне всегда можешь доверять.
 – Очень нужно помочь одному человеку, – Ратмир собрался с духом и добавил: – Молодой девушке.
 – Помочь в чём? – вкрадчиво спросил Антонио. – Понятно, что ты не стал бы обращаться ко мне из-за какой-нибудь ерунды.
 – Её насильно хотят выдать замуж.
 – И?
 – Что – «и»? – с лёгким раздражением переспросил Ратмир. – Я же говорю, что её насильно хотят выдать замуж.
 – Я хочу понять – причём здесь ты? Её же не за тебя собираются насильно выдать замуж? Или я чего-то не знаю? – в таком же тоне ответил Антонио, не спуская пытливого взгляда с собеседника.
 – Ей всего шестнадцать лет!
 – Ей шестнадцать лет, её насильно хотят выдать замуж и..? – невозмутимо произнёс Антонио, вновь поднося кубок с квасом к губам.
 – Да что ты заладил своё: « и да и»?! – Ратмир вскочил на ноги. – Разве уже недостаточно сказанного?!
 – Ого, – изумлённо поднял брови опять замерший с кубком в руках Антонио. – Таким я тебя видел…э-э-э… лет этак семнадцать назад. Ты можешь толком сказать, что тебе нужно от меня? Потому как в наше время в шестнадцать лет выходят замуж большинство девиц. Насильно или добровольно – без разницы. Только неудачницы выходят позже или не выходят совсем. Почему ты хочешь помочь именно этой девице? Кто она?
 – Почему тебе недостаточно моего слова?.. Ты же сказал, что я могу доверять тебе.
 – Конечно, можешь. Но только не нужно делать из меня идиота, брат. Ты требуешь от меня доверия, а сам при этом ничего не хочешь говорить о человеке, которому я почему-то должен помочь. И ещё непонятно в чём… – нахмурился Антонио, провожая цепким взглядом двух крестьян, проходивших поодаль с силками в руках.
 – Ты прав, брат. Хорошо, слушай, – вздохнул Ратмир. – Девушка, за которую я прошу, очень дорога мне.
 – Вот с этого и начинал бы, – понимающе кивнул Антонио. – А то наводишь тень на плетень, как здесь говорят. Слушаю тебя дальше.
 – Она очень напоминает мне одну известную нам девочку, с которой мы учились в коллегиуме.
 – Виолу?.. Понятно, – покачал головой Антонио. – Шестнадцать лет… Не надумал ли ты сам жениться на ней?
 – Один раз я сделал ошибку и упустил своё счастье, – глухо проговорил Ратмир, поднося кубок с квасом к губам. Он сделал большой глоток: – Я не хочу ошибиться вновь. Пресвятая Дева Мария даёт мне второй шанс, и я просто обязан  им воспользоваться.
 – Сколько времени вы уже знакомы?
 – Три дня.
 – С-сколько?! – чуть не поперхнулся квасом Антонио.
 – Да, всего три дня. Но мне кажется, что я знаю её целую вечность, – Ратмир поднял на Антонио взволнованный взгляд: – Она такая… такая…. Это моя судьба, Антонио, и ради неё я готов на всё.
 – Вот так новости! Да уж, многообещающе, – более чем заинтересовано отозвался тот. – И чем же я должен ей помочь?
 – Нужно сделать документы и немедленно переправить её в Италию.  Я подъеду туда через пару месяцев и смогу быть рядом с ней, – уверенно заявил Ратмир.
 – А девушка уже дала согласие на побег из родительского дома? Ты ведь именно это предлагаешь ей? – уточнил Антонио. – Она-то готова на всё ради тебя?
Ратмир нахмурился и, прищурив глаза, посмотрел на Антонио: – Думаю, что она согласится.
 – М-м-м... даже и не знаю, что тебе сказать, Ратмир, – почесал свой подбородок указательным пальцем Антонио и внезапно оживился: – Давай сделаем так: ты с ней вначале обо всём договорись, убедись, что она, действительно, готова ехать за тобой хоть на край света. А потом мы с тобой ещё раз встретимся и решим, что можно сделать. Сам понимаешь, я тоже не могу просто так рисковать своим местом, если вдруг случится какой-нибудь политический скандал из-за побега этой девицы.
– Она – не девица. Она – ангел во плоти…
 – Я понял, – кивнул Антонио. – Очень хочется взглянуть на этого ангела, который смог зажечь пожар любви в твоём таком неприступном сердце. Познакомь меня с ней, но не сразу. Покажи как-нибудь так, со стороны.
 – Обязательно покажу, – кивнул Ратмир и вдруг счастливо улыбнулся: – Она – как ребёнок. Юная, чистая, ничем не испорченная. Красива как принцесса из баллады. Я рядом с ней чувствую себя мальчишкой, самым счастливым мальчишкой на свете. Мне хочется подхватить её на руки, утащить куда-нибудь в замок и наслаждаться в одиночку таким сокровищем…
 – Ясно, – улыбнулся в ответ Антонио. – И ты хочешь увезти её в Италию?
 – Только туда. Там мой дом и могила моей матери. Я познакомлю её с Учителем, и мы будем счастливы до конца своих дней.
 – Прекрасные, прекрасные мечты! Молись Пресвятой Деве Марии, чтобы они сбылись. Да-а, брат, поразил ты меня своей новостью, можно сказать, в самой сердце. Не возражаешь, если я поделюсь ею с нашей Агнешкой?
 – Ты же всё равно не удержишся, расскажешь, – улыбнулся Ратмир.
 – Спасибо за разрешение, – улыбнулся в свою очередь Антонио. – И мне уже пора, брат. Английские послы весьма щепетильны в вопросах времени.
Через несколько минут он ускакал в сторону Москвы на своём породистом скакуне. Ратмир посидел ещё немного на коврике, но, глянув на садившееся за горизонт солнце, стал собираться, и через короткое время направился в сторону подворья боярыни Кольчуговой.

                Глава 7

Уже начало смеркаться, когда Ратмир въехал на лошади на знакомое ему подворье. Жизнь текла здесь своим чередом. Ратмир кинул взгляд на повозку Мирославы и словно вспомнил о чём-то. Он слегка нахмурился и не торопясь спешился с лошадки.
 – Всё нормально, барин? – неожиданно спросил помощник конюха Фёдор, забирая у него из рук поводья.
 – Ты о чём? – недоумённо посмотрел на него Ратмир.
 – Там боярыня весь день слезами умывается, – тихо ответил Фёдор, поглаживая лошадь по мускулистой шее. – Как соседка ейная Наталья Кирилловна шагнула за порог, так боярыня и начала плакать.
 – Вот как. Спасибо, что предупредил – терпеть не могу женские плачи, – вздохнул Ратмир и нехотя стал подниматься по деревянным ступенькам. Фёдор проводил его долгим взглядом.

 – А, Ратмирушка! Ты, верно, голоден. Сейчас прикажу девчонке стол накрыть в трапезной, – засуетилась Мирослава при его появлении в опочивальне. Ратмир заметил, что она торопливо промокнула покрасневшие глаза краем цветного, бархатного платка, завязанного под затылком, и быстро выскользнула за дверь.
Скоморох как-то странно поморщился и, заложив руки за спину, подошёл к окну и о чём-то призадумался.
 – Всё, Ратмирушка, ужин на столе. Пойдём, милый, – стараясь улыбаться, весело проговорила Мирослава, забежав обратно в опочивальню.
«Плохая из тебя притворщица, Мирослава», – подумал Ратмир, глядя на её припухшие от слёз глаза, а вслух спросил: – Ты опять сегодня куда-то ездила? Я смотрю – повозка вся в дорожной пыли.
 – Да вновь пришлось к тому же душеприказчику Григорию Степановичу заехать, что-то он там, в бумагах вновь попутал, – не глядя на Ратмира, захлопотала над подносами с едой Мирослава.
 – И всё, больше нигде не была? – искоса следя за ней, как бы, между прочим, поинтересовался скоморох.
 – А где же мне ещё было быть, милый? – чуть дрогнувшим голосом ответила женщина. – Ах, нет, была. К свояченице – Домне Васильевне заезжала – за рецептом пирога с черёмухой. Превкуснейщий такой пирог – пальчики оближешь! Вот Пелагеюшка завтра испечёт, и тебе очень понравится.
Ратмир вздохнул, сел за стол напротив Мирославы. Он, молча,  следил за тем, как неестественно-суетливо она переставляла тарелки с одного места на другое, и продолжал о чём-то размышлять.
 – Я тоже хотела тебя спросить, Ратмирушка, – заискивающим голосом начала женщина, крутя в руках серебряную ложку.
 – Спрашивай, Мирослава.
 – Там к соседке нашей – Михайловой Анне Дмитриевне, говорят, внучка с внуком приехали погостить. Внучку, вроде, Ольгой зовут и годков ей шестнадцать… – Мирослава подняла глаза на сидевшего напротив неё  Ратмира. Он, опустив глаза, продолжал, молча, есть, подтирая краюхой каравая вкусный соус от жареного мяса.
Мирослава растерялась и, покраснев как рак, неожиданно выпалила: – Говорят, что тебя видели с ней на нашем озерце.
 – Это правда, – как-то странно посмотрел на неё Ратмир. – Она была там с братом, и он тонул. Я вытащил его из озера, спас ему жизнь. Теперь они тоже иногда приходят на это озеро. И очень благодарны мне за его спасение.
 – Во-от как, – протянула Мирослава, нутром чуя, что Ратмир чего-то недоговаривает. – Но почему ты мне сразу не рассказал об этом чудесном спасении? Мы могли бы потом позвать их всех к нам в гости. Или самим можно было сходить – навестить их…
 – Не посчитал нужным, – коротко пояснил Ратмир и, устремив на неё пристальный взгляд, добавил: – Ты ведь тоже мне не обо всём рассказываешь, милая.
 – Ну, да… – как-то натужно улыбнулась она. – Не всегда получается…
 – Вот видишь, – пожал он плечами и, допив медовуху из серебряной чаши, поднялся из-за стола. – Я сегодня пойду спать на сеновал. Не жди меня.
 – На сеновал?! – ахнула Мирослава и схватилась обеими руками за щёки. – Что так, Ратмирушка? А можно и мне с тобой? Вместе на звёзды полюбуемся. Вон сегодня ночь какая – луна серпиком.
 – Нет, милая. Мне нужно побыть одному и подумать. И вообще… – Ратмир приостановился у самой двери: – Скорее всего, завтра съеду я от тебя, Мирослава. В монастыре такие дела закрутились, что мне там нужнее быть. Похоже, что дело близится к концу…
 – Как съедешь? – упавшим голосом спросила сразу побледневшая женщина и без сил опустилась на лавку. – А как же я, Ратмир? Как же я буду без тебя?
Скоморох внимательно посмотрел на неё и негромко ответил:
 – Ну, раньше же ты жила как-то без меня…
 – Это всё из-за неё!  Из-за этой девчонки Ольги!!! – некрасиво, по-бабьи, вдруг скривив рот, запричитала Мирослава. – Я же сразу почувствовала, что с тобой что-то не то вот уже который день. Окстись, Ратмир, ей же всего шестнадцать лет!
Ратмир чуть прищуренными глазами посмотрел на женщину и,  молча, шагнул за порог. Мирослава опустила голову на стол и горько зарыдала.
Ратмир дошёл до конюшни и поискал глазами лестницу на сеновал.
 – Если ты, барин, ищешь лестницу на чердак, то она вон там, – неожиданно рядом с ним появился помощник конюха Фёдор и указал рукой куда-то в угол постройки.
 – Спасибо, – просто ответил скоморох. – Скажи, чтобы меня до обеда никто не беспокоил.
 – Хорошо, барин, скажу, – неожиданно улыбнулся Фёдор, провожая взглядом поднимавшегося по лестнице на сеновал скомороха.
Так и вышло. Никто скомороха до обеда не беспокоил. Когда он спустился с сеновала, то сразу почувствовал, что атмосфера вокруг него как-то изменилась. Холопы пробегали мимо с хмурыми лицами, ключница Степанида тут же опустила голову и, сделав вид, что не заметила его, нырнула в погреб. Бабы, набиравшие воду из глубокого колодца, перешёптываясь, без обычных улыбок осуждающе смотрели ему прямо в глаза…
Ратмир вошёл в терем, где его встретила тишина. На столе в трапезной стояли тарелки с едой, накрытые рушниками. Он поднялся в опочивальню за своими вещами. У окна на лавке сидела бледная, заплаканная Мирослава.
 – Не сердись на меня, милая, – вздохнул Ратмир. – Я же сразу предупредил тебя, что ничего не стану обещать. И что рано или поздно покину тебя…
 – Но так скоро… – прошептала потерянным голосом женщина.
 – Ничего не могу поделать, – развёл он руками. – А обманывать тебя не хочу.
 – Молодостью и красотой она околдовала тебя…
На это Ратмир ничего не ответил. Он достал из-под лавки котомку и сундучок. Внезапно скоморох заметил свежие царапины на замке:
 – Ты хотела открыть мой сундучок?
 – Хотела, – просто кивнула она. – Мне очень нужно было узнать – кто ты и чем ты занимаешся…
 – Зачем? – поднял брови Ратмир, удивлённый тем, что она не стала отпираться.
 – Затем, что мне это очень нужно знать и сейчас тоже.
 – Я тебе уже всё сказал в тот раз, – пожал плечами Ратмир и направился с вещами к выходу.
 – Тебе грозит смертельная опасность, Ратмир, – вдруг ему в спину громко произнесла Мирослава.
Он остановился, обернулся: – И ты знаешь откуда?
Она отрицательно покачала головой. Ратмир хмыкнул и вновь шагнул в сторону выхода.
 – Я буду очень скучать по тебе, Ратмирушка! – внезапно жалобно воскликнула она и торопливо продолжила. – Я буду ждать тебя, сокол мой ясный, всегда буду ждать… А можно мне иногда приходить по утрам на то озерцо? Ты же будешь туда ходить гимнастические упражнения делать?  Я только со стороны  буду на тебя смотреть и любоваться. Не буду подходить, беспокоить тебя…Можно, Ратмирушка?!
 – Как хочешь,  – пожал плечами скоморох и шагнул за дверь.

               
                Глава 8

Ратмир приторочил сундучок позади седла. Сделал то же самое с котомкой, и в этот момент послышался приближавшийся топот копыт. Кто-то изо всех сил забарабанил в добротные деревянные ворота и взволновано прокричал знакомым голосом:
 – Тут ли живёт Ратмир?! Ему нужно немедля скакать в монастырь. Матушка игуменья его зовёт скорее…
Стражник на воротах торопливо стал отпирать засов. В распахнутые ворота влетел на взмыленном коне стражник монастыря Прохор. Завидев Ратмира, он стал гарцевать вокруг него, размахивая рукой с зажатым в ней кнутом: – Ратмир, поспешай! Никитка удумал руки на себя наложить…  Вовремя из петли вынули… Матушка тебя скорее кличет!..
На террасу выскочила Мирослава и взволновано прижала руки к груди.
Ратмир посмотрел на солнце и растерянно покачал головой: – Но я не могу прямо сейчас. Скажи ей, что я обязательно буду, но попозже.
 – Как это попозже?! А вдруг он помрёт в одночасье? Зря игуменья торопить не будет. Давай быстрее, поехали, Ратмир! – стал торопить его Прохор.
На лице Ратмира проявилась сильнейшая досада. Он потерянно обвёл вокруг себя взглядом и неожиданно подозвал к себе Фёдора. Отвёл его в сторону и что-то быстро зашептал. Фёдор выслушал скомороха с невозмутимым лицом и кивнул. Тогда Ратмир с видимым облегчением вскочил на лошадь и вместе с Прохором ускакал в сторону монастыря. Мирослава, закусив нижнюю губу до крови, проводила его долгим взглядом. Затем жестом подозвала к себе Фёдора:
 – Что тебе сказал Ратмир?
 – Сказал, боярыня, что забыл на конюшне свой кафтан и чтобы я его принёс ему на озеро завтра поутру, – глядя прямо в глаза Мирославе, почтительным тоном ответил тот.
 – Забыл кафтан? – с подозрением посмотрела на Фёдора боярыня. – И это всё? Ну, ладно. Мне сейчас нужно срочно уехать в Москву. Как только я вернусь, тут же принеси мне тот кафтан. Я сама его завтра отдам ему.
 – Как велишь, боярыня, – поклонился ей помощник конюха, и легкая усмешка скользнула по его губам.

Не прошло и получаса, как Ратмир и Прохор пересекли на лошадях крепкие ворота Девичьего монастыря.
Навстречу к ним уже спешила матушка Евникия:
 – Сюда, сюда. Скорее Ратмир! – она подхватила его под локоть и буквально потащила за собой в подклеть своего терема. Здесь у двери стояли двое стражников с грозными лицами и саблями наперевес. Они пропустили игуменью со скоморохом и вновь прикрыли собой дверь в подклеть.
В полумраке небольшого помещения с низким шатровым потолком Ратмир увидел в углу топчан, на котором кто-то лежал на боку, поджав под себя ноги, и тихонько скулил, прячась под грязно-зелёным одеялом. Рядом со скулящим человеком сидела пожилая, крепкая на вид монашка, которая тут же вскочила на ноги при виде входящих игуменьи и скомороха.
 – Всё, Дарья, оставь нас пока, да на улице подожди, – махнула ей рукой игуменья и, склонившись над топчаном, легонько прикоснулась к лежавшему под одеялом человеку:
 – Никитушка, смотри, кто пришёл?
 – Н-не-нет…н-не  н-надо….Н-не х-хочу н-никого – в-видеть… – проскулил тот, зарываясь ещё больше в одеяло.
 – Подожди, матушка Евникия, – Ратмир чуть отодвинул игуменью в сторону и одним взмахом руки сорвал одеяло с Никитки.
 – А-а-а-а! – завизжал тот от страха, завертевшись на топчане как уж на сковородке. Игуменья схватилась за голову, с ужасом наблюдая за происходящим.
Ратмир схватил визжащего певчего за плечи и прижал его к топчану:
 – Смотри на меня, Никитка! – негромко произнёс он каким-то особым, глуховатым, умиротворяющим  голосом. – Смотри мне в глаза, смотри мне в глаза…Хочешь сайку с изюмом – смотри мне в глаза…
 – Х-хочу с-сайку, – продолжая чуть подвизгивать, неожиданно прохрипел разлохмаченный певчий.  Вокруг его шеи  багровела узкая полоска – след от верёвки.
 – Матушка, принеси Никитке сайку с изюмом или сразу две, – громко обратился скоморох к игуменье, не сводя глаз с распростёртого на топчане молодого мужчины. – А ты, Никитка, прекращай верещать и ответь мне только – в  петлю, отчего вдруг полез?
Бледное лицо певчего покрылось испариной и он, кинув по сторонам полубезумный, испуганный взгляд, прошептал: – Так он же велел.
 – Кто велел тебе лезть в петлю? – тем же странным успокаивающим голосом спросил скоморох.
 – Как – кто? – искренне удивился Никитка и ещё тише шепнул:  – Нечистый же и велел… А где  саечка, дяденька?
 – Где сайка, матушка? Я же просил принести сюда две сайки! – раздражённо посмотрел на стоявшую истуканом игуменью Ратмир
 – Ох, а я-то подумала, что ты просто так это сказал, Ратмир. Сейчас, сейчас принесут сайки, – захлопотала игуменья и, выскочив из подклети на мгновение, тут же вернулась и встала у стенки, не сводя глаз с присутствующих. Буквально через пару минут чья-то рука протянула через дверной проём две душистые, мягкие сайки с изюмом.
 – Вот, Ратмир, – протянула игуменья скомороху деревянную плошку с сайками.
Ратмир взял плошку одной рукой, продолжая второй удерживать певчего на топчане, не сводя с него глаз. – Хочу отпустить тебя, Никитка. Будешь тихо сидеть и сайку есть?
 – Буду-буду, – закивал певчий. Ратмир отпустил его и помог сесть на топчане. Никитка с детским восторгом посмотрел на протянутую ему плошку с сайками и, взяв одну из них, бережно, подставив снизу широкую мозолистую ладонь, поднёс ко рту: – Вкусно-то как! Благодарю, матушка, за саечку…  – с  набитым ртом он благодарно посмотрел на игуменью и добавил: – Совсем такая как я в детстве тут едал…
 – Так что именно сказал тебе нечистый? – Ратмир внимательно посмотрел на блаженно улыбающегося певчего.
 – Сказал, что грехов на мне уже слишком много. Что я своих батюшку и матушку чуть не убил. И что пора мне в чистилище, если я хочу потом в рай попасть, – вдруг грустным голосом ответил тот и жалобно посмотрел на Ратмира: – Только мне так не хотелось в петлю-то лезть. А он всё уговаривал, мол, лезь да лезь в петлю. Иначе, мол, совсем мне худо будет. Даже верёвочку вон под дверь подсунул…
 – Верёвочку под дверь… – почему-то не сильно удивился Ратмир и оглянулся на игуменью: – И где та верёвочка?
 – Вот она, Ратмир, – игуменья протянула ему длинную конопляную верёвку. – Специально у него отобрала, чтобы потом ещё чего не учудил.
Ратмир осмотрел верёвку, свернул её в клубок и сунул себе за пазуху.
 – А скажи мне, Никитка, голос у нечистого какой был?
 – Как – какой? Обыкновенный, как у всех нечистых…Мерзкий такой, как из-под земли… – жуя и просыпая на свою всклокоченную чёрную бороду хлебные крошки, проговорил певчий.
 – А не похож он был на голос кого-нибудь из твоих знакомых?
 – Нет, – уверенно ответил певчий, отправляя в рот последний кусочек сайки.
 – Так я и думал, – кивнул Ратмир и вновь посмотрел на игуменью: – Мне срочно нужно ехать по другому делу, матушка. Ненадолго. Так  что береги сейчас Никитку пуще всего. Держи здесь, при себе, и охранникам скажи, чтобы никого кроме тебя и меня к нему не допускали.
 – Даже митрополита или дьяка Лаврентия, если они вдруг захотят с ним переговорить?
 – Я же сказал – никого! – вскочил на ноги Ратмир и направился к выходу. – Постараюсь к вечеру быть. И пусть приготовят мне моё жилище. Теперь здесь буду и дневать, и ночевать.
Игуменья кинула на него быстрый взгляд и кивнула:  – Всё будет готово, Ратмир, к твоему приезду. А вещи свои можешь пока здесь у меня оставить.
 – Так и сделаю, матушка. У тебя надёжнее, – согласился Ратмир.

                Глава 9

Никогда ещё в жизни норовистая татарская лошадь Ратмира так  не удивлялась как в этот раз. Она и так старалась изо всех сил скакать быстрее по желтеющей равнине Девичьего поля. Но хозяин впервые с такой силой подстёгивал её кнутом, что от боли она была вынуждена нестись во весь опор, закусив удила.
Доскакав, наконец, до знакомого озера, Ратмир окинул взглядом окрестности и с облегчением увидел сидевшую под кустом Ольгу и стоявшего рядом с ней Фёдора.
– Слава Пресвятой Деве Марии, дождалась, – прошептал он, спешившись с лошади и быстрым шагом, ещё чуть прихрамывая, направился к ним. Он увидел, как смущённо опустила глаза девушка и, что-то весело сказав ей напоследок, поспешил ему навстречу Фёдор.
 – Благодарю тебя, Фёдор, за помощь, – улыбнувшись, кивнул ему Ратмир и протянул несколько монет.
 – Ох, барин, щедро ты платишь за мою услугу! – радостно воскликнул тот и быстро спрятал деньги за кушак. Потом хитро посмотрел на девушку и подмигнул Ратмиру: – Хороша барышня! Понимаю тебя, барин. Уехать хотела вначале, только я уговорил тебя дождаться. Всё истории смешные пришлось выдумывать да рассказывать, чтобы совсем не заскучала.
 – Всё, Фёдор, иди, а то тебя на подворье хватятся, – поторопил его Ратмир, не сводя глаз с хрупкой Ольги, так изящно сидевшей на соломенной подстилке.
 – Предупредить только хотел, что боярыня Мирослава завтра с утра сюда тебе твой кафтан собирается принести…
 – Какой кафтан? – непонимающе посмотрел на него скоморох.
 – Какой-нибудь, – пожал плечами Фёдор. – Пришлось соврать ей, что ты просил меня кафтан принести, что ты сегодня утром якобы на сеновале забыл. Она же меня спросила – о чём ты, барин, со мной разговаривал.
 – Понял, – кивнул Ратмир и, недолго думая, снял с себя кафтан и отошёл с ним за куст. Достав из кармана кафтана белую тряпицу, выложил на неё все свои вещи, находившиеся в карманах и обшлагах рукавов кафтана. Крепко завязав узелок, положил его под куст и подошёл к помощнику конюха:
 – Держи и сложи его аккуратно. Отдашь боярыне, раз уж ей так захотелось принести его завтра сюда самой.
 – Всё сделаю как надо, – улыбнулся помощник конюха Фёдор. От его внимания не ускользнуло недовольство, промелькнувшее на лице скомороха при упоминании имени боярыни Мирославы…

 – Ой, Ратмир, ну что так долго? – неожиданно раздался капризно-нежный голос Ольги.
 – Да-да, Олюшка, уже иду! – оживился Ратмир и подтолкнул Фёдора за плечо: – Иди уже…
 – Понял, барин, ухожу-ухожу, – понимающе подмигнул тот, но, кинув взгляд на лошадь, охнул: – Ох, барин! А что же ты свою лошадь-то так загнал?! Давай я её быстренько обихожу, да пойду потом…
Ратмир посмотрел на животное и понял, что Фёдор был прав – лошадь выглядела неважно. Он вздохнул и покачал головой: – Хорошо, делай, что нужно. Только побыстрее, – и направился к девушке.
Та сидела, словно живая фарфоровая кукла. Она вопросительно посмотрела на него своими восхитительными фиалковыми глазами. Потом вздохнула и вновь чуть капризным тоном произнесла: – Ты так долго сегодня, Ратмир. Мне уже пора возвращаться, иначе бабушка хватится и не разрешит мне больше выезжать одной из подворья. Зачем назначил такое время, если сам не смог?
 – Прости, солнышко моё. Так срочно вызвали меня по делам в монастырь, что пришлось Фёдора просить, чтобы он тебя предупредил, что я не смогу придти в условленное время, – Ратмир присел рядом с ней и вновь почувствовал нежный  аромат её волос. – У меня к тебе, Олюшка,  серьёзный разговор.
 – Ох, страсть как я не люблю серьёзных разговоров, – покачала она головой. – Ну, хорошо, я слушаю тебя.
 – Помнишь, ты мне говорила, что не хочешь замуж за астраханского купца?
 – Говорила, – девушка прикусила нижнюю губу. – Только против батюшки я и слова не могу сказать. Ночами не сплю после того, как узнала эту весть.
Ратмир посмотрел на нежный овал её девичьего лица, тоненькую синенькую жилку, пульсировавшую вдоль длинной, почти прозрачной шейки, и уже знакомое ему  чувство восхищения и желание всецело обладать этой красотой и невинностью стало нарастать в нём с непреодолимой силой. Он с трудом сглотнул и, нежно коснувшись кончиками пальцев её руки, проникновенно посмотрел в глаза Ольги: – Я хочу и могу помочь тебе избежать этого супружества…
 – Но как?! – воскликнула она и, развернувшись к нему всем телом, положила свою изящную, узкую ладонь ему на плечо: – Как такое возможно, Ратмир?
Ратмир склонил голову к этому плечу и почувствовал теплоту и мягкость её пальцев. Он нежно потёрся щекой об её руку и негромко ответил:
 – Я могу увезти тебя отсюда.
 – Ты?! Куда? – глаза её широко распахнулись, и она в волнении облизнула розовым язычком свои сочные, красивые губы.
 – Эй, барин, я всё сделал, – неожиданно они услышали голос помощника конюха Фёдора и одновременно повернули головы в его сторону.
 – Спасибо, дружище! Езжай скорее на подворье, – махнул ему рукой Ратмир. Тот кивнул и бодро зашагал прочь от озера.
 – Так куда ты меня можешь отвезти? – нетерпеливо спросила Ольга и рукой поправила распущенные по плечам золотистые пряди густых волос, прихваченные атласной лентой.
Ратмир задумчиво посмотрел на неё и, потянувшись рукой, коснулся одной пряди: – Какие у тебя красивые волосы, Олюшка…
Девушка слегка смутилась, хотела было отстраниться, но вдруг в свою очередь протянула руку к его голове и, потрогав тоненькими пальчиками чёрную прядь скомороха, тихо произнесла: – И у тебя, Ратмир, тоже красивые волосы. И сам весь  такой красивый и обходительный. Ты совсем не похож на наших юнцов…
Ратмир посмотрел в её бездонные глаза долгим взглядом и бессознательно большим пальцем правой руки провёл по очертаниям её губ. Неожиданно для него девушка сделал то же самое, и сердце его бешено заколотилось…
 – Я увезу тебя, куда захочешь, – вдруг охрипшим голосом произнёс он, с ужасом осознавая, что теряет над собой контроль.
 – Я…я…согласна с тобой хоть куда… – зачаровано глядя ему в глаза, прошептала она и неожиданно провела рукой по его напрягшейся, мускулистой шее: – Какая у тебя крепкая шея…почему я раньше этого не замечала?..М-можно я тебя поцелую? Я ещё н-никогда не целовала мужчину…Т-ты ведь никому не с-скажешь, – волнуясь, стала заикаться Ольга. 
В ответ на это Ратмир крепко схватил её за плечи и, притянув к себе, приник долгим, страстным поцелуем к её полураскрытым губам. Девушка неумело попыталась ответить на этот поцелуй, и в этот момент Ратмира словно окатило ушатом ледяной воды. Он отпрянул от Ольги и, застонав, схватился за голову: – Что я делаю?! О, Мадонна! Я чуть не воспользовался твоим доверием и беспомощностью! Ты же ещё совсем ребёнок! Какой же я осёл! – он вскочил на ноги и, тяжело дыша, добавил вдруг охрипшим голосом: – Прости меня, мой ангел. Больше такого не повторится. Я обещаю тебе… Я опять повёл себя как распоследний мерзавец!..
Она быстро опустила голову. Грудь её взволнованно вздымалась. Через несколько секунд она опять подняла голову: – Я..я не поняла, ч-что это было…  – она растерянно посмотрела на него. – Это плохо?
 – Да нет, Олюшка моя. Это всё хорошо, очень хорошо. Это главное, что может быть между мужчиной и женщиной. Но ты….
 – Что я, Ратмир? – выжидательно посмотрела она на него наивным взглядом своих прекрасных глаз.
 – Ты слишком невинна и чиста, чтобы я или кто другой мог просто вот так воспользоваться твоим неведением, – окончательно приходя в себя, пояснил ей Ратмир и решительно заявил: – Скоро мы с тобой окажемся в Италии и там обвенчаемся.
 – В Италии? – удивилась она и радостно захлопала в ладоши: – Ой, как славно! А я ведь никогда не была в других государствах. А там хорошо?
 – Там очень хорошо, милая моя, – Ратмир опять опустился рядом с ней, но уже полностью контролируя себя.
 – А где мы там будем жить? – радостно сверкая глазами, спросила она, схватив его за руку.
 – У меня есть свой дом. Он большой и красивый. И вокруг него всегда цветут розы.
 – А кто ещё там живёт?
 – Никого, только мои помощники.
 – У тебя есть помощники? – удивилась она.
 – Всего несколько человек, – усмехнулся Ратмир. На душе у него было легко и радостно, потому что сейчас рядом с ним сидело самое трогательное и беззащитное существо на свете, ради которого он был готов на всё. И это прекрасное небесное создание было готово уехать с ним хоть на край света. Он вспомнил слова Антонио и, счастливо улыбнувшись, по-отечески нежно приобнял девушку за плечи и стал дальше рассказывать ей про Италию.

                Глава 10

 – И что?! Тебе же ясно было сказано – загнать этого дурачка Никитку в петлю! Почему он до сих пор не висит? – низкий, мужской голос прозвучал более чем недовольно.
В небольшой, тёмной комнате, склонившись над массивным, деревянным столом, чернели две тяжёлые мужские фигуры и тихо переговаривались между собой. Изредка они прерывали свой разговор, громко прихлёбывая из медных ковшей крепкую медовуху.
 – Видит Бог, я сделал всё! – оправдываясь, растерянно ответил другой, более мягкий мужской голос. – Он уже и висел в петле, да только принесла нелёгкая охранника. Решил именно в этот момент притащить ему снеди на ужин. Говорит, что услышал хрипы и поспешил открыть дверь, да и обрезал верёвку, на которой Никитка уже болтался.
 – А ты-то куда смотрел, старый хрыч?
 – Побойся бога, Васенька! Я же не могу находиться там всё время. И так этот поганец Ратмирка суёт свой нос во все дела. Вот и сегодня вечером он окончательно перебрался жить в монастырь и забрал к себе в комнаты Никитку с двумя стражниками. Охраняет его ровно Цербер.
 – Скверно. Весьма скверно! – раздражённо отозвался первый, более молодой мужской голос. – Надо быстрее придумать, как завтра избавиться и от него, и от Никитки. Если дознаются до правды, то тогда все в острог пойдём или самих на кол посадят.
 – Да не пугай так, Васенька! У меня и самого страх как поджилки начинают трястись, когда этот Ратмирка с вопросами подходит, – с жалобной интонацией в голосе произнёс второй. – А Никитка? Он же почти ни о чём не знает. Его дело было посадить этих девок на кол во имя борьбы с нечистым, что он и сделал мастерски….
 – Чёртовы девки! Правды захотелось дурам! Ну и где они теперь?! Ни правды, ни жизни… Ни себе, ни нам... – вздохнул первый голос.
 – Что делать-то будем, Васенька?
 – Что-что? Первым делом завтра надо придумать, как этого Ратмирку пришибить насмерть. Главная опасность для нас – это он… Вот если бы в тот раз на поле Никитка с нашими ребятами добили бы его, то сейчас мы с тобой уже себе новые терема бы строили, да лошадей породистых табун пригнали бы с Арабии, как давеча надумали. А теперь хорониться приходится, как мышам в норках, пока сыск этот не закончится, – сильная досада прозвучала в голосе первого мужчины.
 – Так кто же знал, что защитник у него какой-то объявится да с кнутом на всех набросится словно аспид какой-то! Так и не поняли наши – кто он таков. Был – и сгинул сразу. Пришлый какой-то. Я поспрашивал у знающих людей. В местных ватагах такого никто не знает, – торопливо пояснил второй, пододвигая к себе поближе медный ковш с медовухой.
– Узнавай дальше. Надо его выловить и проучить как следует…
        – Слушай, Васенька! Я придумал, как с этим Ратмиркой разделаться! – радостно воскликнул второй голос.
 – Да тише ты, дурень! Что орёшь как оглашенный! Моих сейчас всех перебудишь, – придушенно рявкнул на него первый мужской голос. – Выкладывай тихонько, чего надумал…
 – Да-да, постараюсь потише, – понизив голос, согласился первый. – Короче, этот недоносок Ратмирка каждое утро ходит на наше озерцо гимнастическими упражнениями заниматься…
 – Прямо каждое?
 – Как по заказу, – уверенно произнёс второй.
 – Откуда знаешь? Сам же сказал, что он вот только переехал в монастырь на проживание, – недоверчиво прервал его первый голос.
 – Баба, у которой он до этого жил – боярыня Кольчугова – сама рассказывала. Да и мой человек сейчас у неё на подворье крутится, –  опять торопливо стал пояснять второй. – Так по утрам на озере никого и не бывает. Вот и пошлём туда спозоранку Демидку с Фролкой. Они у нас не только мужиков, но и медведей заламывали… Там они его дождутся и на раз под орех разделают.
 – Да уж, заламывали… – саркастически отозвался первый голос. – Да только что-то в прошлый раз от кнута побежали как оглашенные… А-а, что теперь вспоминать… Так-то неплохая задумка… Завтра же утром и покончим с ним. И с Никиткой, давай, тоже не тяни. Что он там любит пожрать-то?
 – Да видел я, как он от саек с изюмом аж слюной весь исходит.
 – На-ка вот тебе вот эту коробчонку. На поварне когда будешь, возьми ему две сайки и аккуратненько так сбоку надломи и сыпани туда чуток этого порошочка. Вкуса он не почувствует, а вот богу душу к вечеру отдаст. Помучается, правда, немножко. Но это перед попаданием в райские кущи как раз и зачтётся.
 – Бога ты не боишся, Васенька, – засомневался второй голос.
 – Боюсь. Но охота пуще неволи. Как вспомню, что меня в Арабии табун таких скакунов дожидается, так всё остальное пустяком кажется.
 – Так сам бы всё это и сделал. А то меня одного на такие страшные дела подбиваешь, – с какой-то обидой произнёс второй голос.
 – Ты же там свой человек. Вот на тебя никто и не подумает. Так что давай, братец, бери вот этот кулёчек и иди. По дороге не забудь к Демидке с Фролом заглянуть. Скажи им, чтобы утром на озере, когда Ратмирку этого пришибут, то пусть не забудут ему камень на шею привязать да в озеро кинуть. Пусть все думают, что сгинул он незнамо куда…
Спустя короткое время одна из мужских фигур поднялась из-за стола и, освещая себе дорогу сальной свечкой, направилась к выходу.

 – Чего тебе не спится, Никитка? – негромко спросил Ратмир, услышав в очередной раз, как ворочается на соседней лавке певчий.
 – Да всё жду, барин, когда со мной опять нечистый заговорит. Сам не хочу его слушать, а сам жду, – расстроено пояснил тот, подсознательно прислушиваясь к ночной тишине да пению сверчков. Последние старались изо всех сил, наполняя таинственную ночную тишину умиротворяющими звуками своих бесхитростных трелей. Где-то вдалеке подлаивали беспокойные собаки, охраняя хозяйские подворья.
 – Не бойся, Никитка. Здесь он с тобой точно не заговорит, – усмехнулся Ратмир.
 – Откуда знаешь? – недоверчиво спросил тот.
 – Догадываюсь. Вот вспомни и ответь мне, Никитка. Нечистый с тобой везде разговаривал или только в каких-то одних местах.
 – Ну-у… он обычно говорил со мной в моей опочивальне…и вчера вот вечером заговорил в подвале у матушки Евникии…
 – А в подвале у матушки Евникии ты его голос в каком месте слышал?
 – Как – в каком?
 – Ну, из угла он доносился, а может – с потолка?
 – Не-а…от двери…от самого низа…
 – Так я и думал, – задумчиво произнёс скоморох и добавил: – Спи, Никитка, не бойся. Не будет сегодня нечистый с тобой разговаривать. А если вдруг всё-таки заговорит, то я сам ему отвечу.
 – Ты ответишь?! И не побоишся? – возбуждённо спросил певчий, приподнявшись на лавке и всматриваясь в смутные очертания Ратмира, лежавшего на соседней лавке.
 – Нет, не побоюсь. Да и не забывай, что там, в соседней комнате ещё два стражника сидят – нас охраняют.
 – Хорошо, Ратмир, я тебе верю. Посплю, пожалуй, а то что-то в голове совсем смутно становится.
 – Поспи, Никитка, поспи. А завтра к тебе домой сходим. Хочу на твою опочивальню посмотреть, – задумчиво произнёс Ратмир, глядя перед собой в темноту. Оттуда ему застенчиво улыбалась восхитительная в своей робости и невинности Олюшка. Ратмир с трудом сдержал стон – его губы  ещё помнили вкус и прикосновение её девичьих уст.

Ратмир проснулся под утро от того, что услышал, как во входную дверь их терема кто-то сильно забарабанил. Прикорнувшие, было стражники, тут же встрепенулись и, подскочив к двери, в оба горла гаркнули: – Кто там?! Чё надо?
Ратмир приподнялся на локте и прислушался.
 – Матушка игуменья захворала, нужно Ратмиру быстрее к ней придти, – прозвучал встревоженный женский голос.
Ратмир вскочил с лавки и, подойдя к Никитке, разбудил его:
 – Вставай, пойдёшь со мной.
 – А-а?.. Что? Куда идти? – невпопад проговорил заспанный певчий.
Они вышли из терема и под охраной стражников направились вместе с монахиней в терем игуменьи.
Войдя в опочивальню, Ратмир увидел метавшуюся в беспамятстве на постели игуменью. Он склонился над ней, подержал за запястье, подняв веки, посмотрел зрачки и махнул рукой монахине: – Сходи в мой терем и принеси оттуда сундучок. Стоит под лавкой, белого дерева. Поторопись…
Та стремглав кинулась вниз по ступенькам.
 – Что тут, Ратмир? – на пороге комнаты возник запыхавшийся схимонах Павел.
 – Матушка Евникия приболела, – озабоченно посмотрел на него скоморох.
 – Никак отравили?! – ужаснулся тот.
 – Не похоже, – покачал головой Ратмир.
 – Слава Богу! – торопливо закрестился схимонах Павел. – А что тогда с матушкой? Можно ли ей помочь? Или скорее за лекарем  послать?
 – Хорошая мысль, – согласился скоморох. – И вправду, отче, пошли за лекарем.
 – Сейчас, сейчас, сын мой. А то ведь у тебя и своих дел полно, – согласился схимонах Павел и исчез за дверью.
Вскоре появилась, тяжело дыша, монашка с сундучком светлого цвета.
Ратмир забрал его у неё и, поставив на стол, открыл. Достал оттуда замотанный в тряпицу свёрток и, развернув, поставил на стол на попа старинную книгу, оказавшуюся искусно сделанным шкафчиком с маленькими ящичками. На каждом из них белела надпись на латинском языке. Ратмир открыл нужных ящичек и достав оттуда маленький флакончик со светло-коричневой жидкостью. Отлил немного снадобья в кружку и добавив туда воды ,  поднёс кружку к сухим, воспалённым губам игуменьи:
 – Матушка Евникия, попей понемножку. Полегчает, обещаю, – произнёс он и, подложив ладонь под взмокший затылок игуменьи, коснулся краем чашки её губ. Она, видимо, расслышала его слова и сделала несколько глотков.
 – Так что с ней всё-таки, Ратмир? – неожиданно Ратмир услышал за спиной шёпот схимонаха Павла.
Он резко обернулся, но увидев схимонаха и стоящую за его спиной монашку Марфу, успокоился и вновь повернулся к игуменье:
 – Похоже на нервную горячку.
 – Я уже послал за лекарем, Ратмир. И, если тебе куда-то нужно, то я могу сам за ней присмотреть, пока лекарь не приедет, – озабоченно произнёс отец Павел.
 – Сам здесь побуду, присмотрю, – покачал головой скоморох. – И с лекарем мне нужно переговорить. А ты, Марфа, иди вниз и скажи стражникам вместе с певчим, чтобы все сюда поднялись. И пусть принесут нам всем еды и квасу. И медвежьих полостей – на пол кинуть.
 – Так здесь вам всем тесно будет, – недоумённо посмотрел на него схимонах Павел. – Пусть они внизу побудут. Я сам могу с ними посидеть, если ты так за них беспокоишся.
 – Нет, – упрямо махнул головой Ратмир. – В тесноте, да не в обиде. И мне так спокойней.
 – А лекарь только часа через два будет.
 – Ничего, я дождусь. Иди уже, отче, – недовольно глянул на схимонаха Павла Ратмир.
 – Да-да, сын мой. Пожалуй, пойду. Не буду тут мешаться, – засуетился тот и поспешил к выходу.
 – Давай, матушка Евникия, ещё несколько глоточков сделай, – склонился опять над игуменьей Ратмир с чашей в руках.

               
                Глава 11

В Александровой слободе только что закончилась литургия. Светало, шёл шестой час утра.  Царь Иоанн Четвёртый с сыновьями в окружении опричников направился в трапезную. Шли они строем. При входе – первый поклон иконе, второй – братии, что справа. Третий – братии, что слева. Все протяжно пели молитву.
 – Давай, Тимошка, тебя сегодня чтецом назначаю, – кивнул государь одному из опричников, усаживаясь на лавку во главе большого стола. По обе стороны от царя сели его сыновья. Великий государь подал сигнал рукой и тогда сели все остальные.
 – Благослови, честной отче, прочитать житие святого Георгия Победоносца, – с поясным поклоном обратился к нему назначенный чтец.
  – Молитвами святого  Георгия Победоносца, господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, – отозвался тот.
 Чтец принялся читать о житие святого Георгия Победоносца. В трапезной стояла звенящая тишина, и только глуховатый голос Тимошки нарушал её.
 Спустя некоторое время, услышав заключительное: «Аминь», все, сидевшие за столом, глубоко вдохнули и вновь затянули молитву.
– Братья мои, прошу вашего благословения на пищу, – обратился царь к своим сотрапезникам.
 – Бог благословит! – дружно хором ответили те. И государь кивнул:
 – Принимайтесь!
И тут же в проёме входных дверей появились тёмные фигуры послушников, заносивших и расставлявших по столам тарелки с едой и глиняные кувшины с квасом. Стольничий Василий Хомутов едва заметными движениями рук и мимикой лица командовал ими, внимательно приглядывая за тарелками и тяжёлой золотой чашей  своего государя. Здесь же  за столом неторопливо трапезничали Фёдор Басманный и Малюта Скуратов.
 – Кто там у меня сидит в сенях? – привычно осведомился Великий государь, не поднимая головы.
 – Митрополит Филипп, – буднично отозвался Фёдор Басманный.
 – Чего это его нелёгкая опять принесла с  утра пораньше? – недовольно нахмурился Великий государь.
 – Сказал, что только тебе довериться может, – усмехнулся Басманный.
 – Вот как! Так приведите его сюда. У меня от моих людей секретов нет! – с вызовом произнёс Великий государь.
Через несколько минут в трапезную вошёл запыхавшийся митрополит Филипп в сопровождении двух опричников. Малюта сделал им знак рукой удалиться и выжидательно посмотрел на государя. Тот продолжил есть, исподлобья рассматривая чуть сгорбленную фигуру митрополита.
 – Спаси бог вас, братья! – обратился тот ко всем присутствующим.
 – С чем пожаловал, Высокопреосвященнейший Владыко? – без особых церемоний мрачно взглянул на него Великий государь.
 – Вести, государь, для тебя и церкви нашей архиважные, – встревоженным голосом отозвался митрополит. – В келье твоей, Великий государь, перемолвиться бы.
 – Сто раз уже говаривал! Нет у меня секретов от преданных мне братьев. Говори здесь немедля! – рявкнул на него царь.
 – Как прикажешь, Великий государь, – недовольно оглядел находившихся в трапезной людей митрополит. – Примчался сюда доложить тебе скорее, что еретик Феодосий Косой бежал из затвора.
 – Как – бежал?! – поразился Великий государь и повернулся к Малюте Скуратову. – Ты же сказал, что из того монастыря невозможно бежать?!
 – Измена, государь, – пожал плечами тот. – С того каменного мешка, где он сидел, бежать можно только если кто поможет.
 – Так срочно объявить в розыск, отловить и доставить в Москву! Ты сам его и казнишь на моих глазах, – яростно сверкая глазами, объявил ему Великий государь. – И тех, кто помог ему в побеге – казнить.
 – С превеликим удовольствием, – хищно ощерился Малюта Скуратов и,  поднявшись со своего места, быстро направился к выходу.
 – Что там ещё у тебя? – опять с недовольной интонацией спросил Великий государь.
 – Это всё, что заставило меня придти к тебе в такое время, Великий государь, – с хмурым выражением лица поклонился ему митрополит Филипп.
 – Тогда более тебя не задерживаю, – кивнул ему царь, но тут же, словно, что-то вспомнив, окликнул его: – Погоди-ка, Высокопреосвященнейший Владыко. Что там с розыском татей, что послушниц и сестру в Девичьем монастыре погубили? А то дьяк Лаврентий ко мне уже третий день носа не кажет.
 – Вчера только с ним виделся. Он уверил меня, что розыск идёт самым быстрым способом. Что есть у него там большой мастер этого дела и что на поимку преступника ему нужно будет всего-то пара-другая дней.
 – Вот как! Ну-ну, дьяк Лаврентий слов на ветер не бросает. Так что, Васька, скоро сам сможешь обидчику своего кума все жилы повыдёргивать,  да заместо верёвок на шее ему повязать, – обернулся Великий государь к своему стольнику. Тот улыбнулся, кивнул и негромко ответил:
 – Обязательно так и сделаю, Великий государь.
Он поправил перед царём тарелку и кинул быстрый взгляд на  митрополита  Филиппа. Затем сделал шаг назад, что-то шепнул на ухо своему помощнику Игнатке и вышел в боковую  дверь из трапезной.

Спустя три часа неприметная закрытая повозка остановилась около ворот подворья на Девичьем поле, и хмурый дьяк Лаврентий кивнул своему ратнику. Тот выскочил из повозки и, спустя короткое время в проёме двери появилась женская фигура.
– Быстро садись и внимательно слушай меня, – фальцетом рявкнул дьяк, плотно прикрывая за ней дверцу повозки. – Всё очень плохо. Час с лишним назад у меня был сам Васька Хомутов. Ты должна его знать – это стольничий Великого государя. Он пытался всяческими увещеваниями узнать у меня, кто именно занимается сыском по убийствам послушниц и племянницы его кума – сестры Агафьи… Я его хорошо знаю! Это ещё тот прощелыга!.. Вздумал меня обойти, да сам потом донести Великому государю приятное известие, когда Ратмир закончит сыск. И получить за это царскую благодарность.  Но одного он не знает, что наш скоморох, я уверен, совсем не тот за кого он себя выдаёт. Только у меня нет верных доказательств и пытать его сейчас мне никак несподручно. А он, недоносок, слишком хитёр и увёртлив. Мои люди так и не смогли отследить все  его пути и знакомства. Того, что они накопали на него – мало.  Поэтому вся надежда только на тебя. Что хочешь делай – примени все ваши бабские хитрости, одурмань чем хочешь, утопи его в плотских утехах, выполни все его желания, но только сегодня же разговори его. Выведай всё, что у него связано с Италией. Он же сам говорил при тебе, что рос с малолетства в этом проклятом католическом вертепе.  Любые имена, города – всё запоминай и бегом с докладом ко мне… Я первым должен донести до государя имя убийцы послушниц Девичьего монастыря. И только от меня он должен узнать, что это я поймал иезуитского шпиона. Я уже столько сил и времени потратил на всё это, что готов сам прямо сейчас перегрызть глотку  выскочке Ваське Хомутову… И только ты можешь мне помочь в этом архиважном для меня деле! – возбуждённо воскликнул он, сверкая глазами на свою собеседницу. – Иди, действуй. Озолочу потом! Но, смотри! Если загубишь мне эту задумку – берегись! Не пощажу, не посмотрю ни на какие былые заслуги! Всё! Пошла бегом исполнять! – дьяк Лаврентий как клешнями вцепился в женское плечо и вытолкнул женщину из повозки. Рукавом богато расшитого кафтана утёр взмокший лоб и, стукнув кулаком в крышу повозки, громко зазвенел тоненьким фальцетом: – Пошёл!
 – Но-о, милая! – протяжно крикнул в свою очередь возница, раздался щелчок кнута и повозка, скрипнув  и покачиваясь, стала набирать ход.

                Глава 12

  – Полегчало ли тебе, матушка Евникия? – Ратмир выжидательно посмотрел на облокотившуюся на пышные подушки игуменью. Та устало посмотрела на него и благодарно улыбнулась: – Спаси Бог тебя, Ратмир! Вовремя ты пришёл. А то сердце у меня словно щипцами сжало и вздохнуть не было мочи… А сейчас хорошо, покойно…
 – Вот здесь я положила всё, что ты просил, Ратмир, – обернулась к ним, стоявшая у небольшого стола у окна послушница Марфа. Сидевший в углу кельи на медвежьей полости певчий Никитка, по-детски улыбаясь, посмотрел на послушницу.
 – Вот и ладно. Зато всё под рукой будет: и капли, и пастилки…  – тоже улыбнулся ей скоморох и тут же перевёл озабоченный взгляд на игуменью: – Просьба у меня к тебе, матушка.
 – Говори. Что в моих силах – всё исполню, – с готовностью кивнула та.
 – Очень мне нужно сейчас уйти по одному важному для меня делу, – указательным пальцем Ратмир потёр переносицу.
 – Так и иди, не беспокойся. Мне уже полегчало…
 – Да не о том я беспокоюсь, матушка Евникия. За  Никитку. С собой я его не могу взять. А оставить его сейчас без присмотра – значит подвергнуть большой опасности.
В этот момент в дверь кельи тихо постучали и Марфа, выглянув, тихо прошептала:
 – Там отче Павел с лекарем.
 – Пусть входят,  – кивнул Ратмир и вновь посмотрел на игуменью.
 – Так оставь Никитку пока здесь, – вздохнула она. – Побудет в моей келье до твоего возвращения.
 – Благодарю, матушка. Так будет надёжней. А я постараюсь побыстрее управиться,  – одобрительно махнул рукой скоморох, внимательно разглядывая вошедшего в келью лекаря. Убедившись, что тот вполне уверенно и со знанием дела приступил к осмотру больной, он направился к выходу.
 – По делам спешишь, Ратмир? Скоро ли тебя ждать обратно? – доверительно спросил у него стоявший у дверей кельи схимонах Павел.
 – Как управлюсь, так и вернусь тотчас же, – кивнул ему Ратмир.
 – А где тебя искать, Ратмир, если вдруг понадобишся? – неожиданно вслед ему послышался ещё слабый голос игуменьи. – Всяко же может случится…
Ратмир приостановился у двери, оглянулся на матушку Евникию и нехотя ответил:
 – Там я буду, у озера. Марфу пошли, если что… Она знает, – и вышел из кельи.
 – Как там, Арчибальд Борисович? Что-то нужно для матушки игуменьи? – с озабоченным видом подошёл к доктору схимонах Павел.
 – Уже всё хорошо,  –  с лёгким английским акцентом ответил невысокий, кругленький, румяный мужчина с седыми бакенбардами и деревянной трубочкой в руке. – Лежать и лежать, и покой. Ну и, конечно, хорошая пища. У вас, сударыня, упадок сил и сильная возбудимость сердца. Тот, кто вам дал выпить этих капель – поступил очень правильно. Настойка валерианы очень хорошо помогает успокоить возбуждённое сердце.
 – Тогда и я отлучусь на короткое время. Марфа, присмотри за матушкой и за Никиткой. Я скоро вернусь и тотчас же заплачу вам, Арчибальд Борисович и отправлю вас домой на повозке, – уже в дверях схимонах Павел обратился к доктору. Он торопливо спустился по ступенькам терема игуменьи и быстрым шагом направился к конюшне. Там он сел в повозку и велел быстрее доставить его к своему дому, что находился за забором монастыря. На повороте дороги, ведшей к его хозяйству, схимонах Павел посмотрел в сторону располагавшегося почти у леса озера и подслеповатыми глазами разглядел силуэт всадника, скакавшего в ту сторону.
На озере было безветренно и спокойно. В лучах солнца весело поблёскивала на поверхности озера лёгкая рябь от рассекавших по его зеркальной глади уток с подросшими птенцами. Они громко крякали и хлопали крыльями. В летнем знойном воздухе стоял непрерывный тихий гул от летавших повсюду пчёл, ос, стрекоз. То тут, то там слышалось низкое гудение шмелей. Лёгкие разноцветные бабочки, радуя глаз,  порхали с цветка на цветок. Весёлый, птичий гомон раздавался из прибрежных кустарников. Далеко в небе над Девичьем полем кружил в медленном, величавом полёте орёл…
На уже привычном месте под раскидистым кустарником сидела на чистенькой, разноцветной подстилке Ольга. На ней было кисейное воздушное бледно-розовое платье с ажурным кружевом по низу и ярко-красная душегрея на ленточках. Густые волосы были перехвачены красной атласной лентой. Она нервно покусывала губы, облизывала их острым язычком и озабоченно поглядывала в сторону дороги…
На противоположной стороне озера, затаившись в кустарнике, сидел, прислонившись к стволу дерева, незнакомый молодой мужчина в косоворотке и тёмном кафтане и, пожёвывая зубами травинку, спокойно поглядывал в сторону девушки.
Неожиданно послышался приближавшийся топот копыт. Ольга насторожилась и ещё сильнее принялась жевать свои губы  до пунцового цвета. Затем облизнула их язычком и с улыбкой уставилась в сторону дороги. Внезапно лицо её вытянулось, и улыбка тут же сошла с сочных, ярких губ девушки – на пригорке показалась Мирослава верхом на гнедом коне. К седлу её коня был приторочен свёрнутый в рулон мужской кафтан.
 – Вот так встреча! – почти спокойным голосом произнесла Мирослава. Казалось, что она не сильно была удивлена встрече с девушкой. – Что, не прискакал ещё добрый молодец? Или я рановато объявилась?
 – Кхм… – только и смогла выдавить из себя ошарашенная Ольга, не сводя с женщины изумлённого взгляда. Но, быстро придя в себя, она пожала плечами и по-детски беззащитно улыбнулась: – О чём вы, тётушка?
 – Змея подколодная тебе тётушка. А я для тебя – Мирослава Авдеевна. И нечего мне здесь дурочку из себя разыгрывать, – грубо ответила ей женщина и направила коня прямо на сидевшую под кустом Ольгу.
Мужчина, сидевший на противоположном берегу озера, оторвал спину от дерева и, вытянув шею, стал внимательно следить за происходящим на том берегу.
 – Ой, что же вы делаете, Мирослава Авдеевна?! – жалобно воскликнула девушка, закрываясь обеими рукам от нависшей над ней большой лошадиной морды. – Я же боюсь! Что я вам плохого сделала?
 – И ты ещё спрашиваешь?! – грозно сдвинула брови Мирослава. – Ты – малолетняя потаскушка!
 – За что вы меня так называете? – заплакала Ольга, прикрыв лицо руками. – Что я вам плохого сделала? – жалобно повторила она, продолжая отчаянно рыдать.
 – За то, что ты, гадина малолетняя, посмела на чужого мужика позариться. Да он же тебе в отцы годится! Что тебе среди сверстников ухажёров не хватает? И, вообще, откуда ты здесь взялась на мою голову?! Никогда мне бабка твоя, Анна Дмитриевна, не говорила мне про тебя,  – продолжая удерживать коня над беззащитной девушкой, сурово произнесла Мирослава.
 – М-м-ирослава Ав-вдеевна, уб-берите, пожалуйста л-лошадь, – начав от волнения заикаться, жалобно попросила девушка. – А матушка м-моя с-сбегала из д-дому и п-потому они с-с б-ба-бушкой н-не р-разговаивали д-долго…
 – Мирослава, отведи  от неё коня немедленно! – неожиданно за спиной боярыни Кольчугиной раздался жёсткий  голос Ратмира. Лицо её разом полыхнуло огнём, и она нехотя отвела коня в сторону. С  болью в сердце Мирослава увидела, как скоморох тут же подбежал к  всхлипывавшей девушке. Он нежно обнял Ольгу за плечи, прижал к себе и гневно посмотрел на Мирославу:
 – Что ты творишь, Мирослава?! Кто тебе дал право так измываться над Олюшкой?
 – Моя любовь к тебе, – смело ответила Мирослава, глядя прямо в глаза Ратмиру.
 – Разве же это любовь?! – с горечью произнёс он, поглаживая рукой по голове, затихшую в его объятиях девушку. – Любовь – это когда любят оба и никто никого не заставляет любить насильно.
 – Так разве же я тебя заставляла себя любить? – изумилась, терзаемая видом прижимающейся к Ратмиру девушки, Мирослава. Она ловко спешилась и встала подле коня, держа его под уздцы и с кнутом в другой руке.
 – Я никогда и не говорил, что любил тебя, – негромко произнёс Ратмир, посмотрев боярыне Кольчуговой прямо в глаза.
 – Так что же это было, Ратмирушка? – в отчаянии прошептала она и прижала пальцы к губам. В глазах её появились слёзы.
 – Кто она тебе? – тихо спросила Ольга, подняв глаза на скомороха и продолжая крепко обнимать его.
 – Это боярыня Кольчугова. Мне она никто.
 – А почему она говорит, что ты любил её? – несмело спросила девушка, не спуская с него глаз. Её тёплое дыхание касалось шеи Ратмира, и он почувствовал, как лёгкая истома начинает охватывать всё его тело.
 – Она ошибается, радость моя, – Ратмир коснулся губами её волос, вдохнул их чудный аромат и добавил, вновь глядя прямо в глаза Мирославы: – Я только тебя люблю, Олюшка моя. И только с тобой я хотел бы провести остаток своей жизни.
 – Опомнись, Ратмир! – воскликнула боярыня Кольчугова не в силах больше выносить такие муки. – Разве же ты не видишь, что она ещё совсем дитё и сама не знает, что ей нужно! Вот посмотришь, вспомнишь ещё мои слова. Наиграется она тобой и променяет на молодого, богатого…  А я тебя всю свою жизнь буду любить и лелеять. Пылинке не дам на тебя сесть… Вернись ко мне, Ратмирушка…
 – Нет, Мирослава, – покачал головой Ратмир. – Лучше год прожить с любимой, чем всю жизнь с постылой…
 – Постылой?! – ахнула Мирослава, и схватилась обеими руками за щёки. – Так я для тебя постылая?
Ратмир не успел ничего ответить, так как в этот момент со стороны дороги опять послышался приближавшийся  лошадиный топот, но на этот раз уже двух лошадей и чьи-то грубые, мужские крики под свист кнута.
Стоявшие все трое переглянулись и растерянно уставились в сторону дороги. Через несколько секунд на пригорке появились два здоровенных бородатых всадника, размахивавших кнутами и палицами.
Ратмир крепче прижал к себе Ольгу и быстрым взглядом окинул окрестности в поисках подручных средств защиты.
 – Ну, что, Ратмирка! – крикнул один из них. – Вот и настал твой смертный час!
При этих словах, неизвестный мужик, сидевший на том берегу озера, стараясь быть незаметным, вскочил на ноги и исчез в лесных зарослях.
 – Стойте, мужики! Что происходит?! – крикнул скоморох, пытаясь выиграть время и найти возможность спасти женщин и спастись самому. Он с отчаяньем посмотрел на своего коня, пасшегося поодаль. Там  к седлу были приторочены сабля и оружие. Ратмир оглянулся на Мирославу и увидел у неё в руках кнут. Женщина  поняла его без слов и кинула ему этот кнут. Ратмир тут же толкнул Ольгу на землю со словами: « Лежи смирно» и,  подхватив кнут, шагнул навстречу бородатым мужикам: – А теперь поговорим… Узнал я вас, мужики. Это же вы вместе с Никиткой в тот раз напали на меня. Где скрывались-то после того, как с позором бежали тогда от кнута?
 – Борзый ты, скоморох! Не твоего ума дело – где мы были. Да и не от твоего кнута утекли мы тогда. А вот сейчас-то ты уже точно ничего не сможешь поделать. Потому как две твои бабы тута. И думаешь, небось, как их спасти от наших любовных намерений. Иль стрекача дашь? А мы-то бабами этими в обязательном порядке попользуемся, – радостно загоготал один из них по имени Фрол.
 – Это успеется, – хмуро рявкнул на него второй  всадник по имени Демидка. – Сначала давай с Ратмиркой расправимся. А то потом опять от Васьки лещей схлопочем. А ну, бабы, в сторону! – крикнул он растерявшимся женщинам.
 – Сделайте, как он сказал, – неожиданно крикнул Мирославе Ратмир и указал глазами в сторону кустарника, где до этого сидела Ольга. – И бегите отсюда обе! Мне так будет сподручнее.
Мирослава кивнула и, подойдя быстрым шагом к лежавшей на земле Ольге, подхватила её за плечи, рывком подняла на ноги и потащила за собой к кустам.
 – Ну-ну, – усмехнулся Фрол, направляя на Ратмира своего коня и помахивая кнутом. – Говоришь, легче тебе будет? А я бы на твоём месте ни разу и не сопротивлялся бы. Тогда и смертушка была бы и скорая, и безмучительная…
 – Это мы ещё посмотрим, – увереннее пробормотал Ратмир, убедившись, что женщины находятся в более-менее безопасном месте.
Фрол кивнул Демидке и тот начал заходить на лошади с другой стороны. Ратмир сделал шаг назад к озеру, оценивая обстановку…
 – Что, так и будем стоять и смотреть? – тихо шепнула Мирослава стоявшей рядом Ольге.
 – Что предлагаете, Мирослава Авдеевна? – также тихо отозвалась та, не спуская глаз с Ратмира.
 – Видишь обломки брёвен под кустами?
 – Ага, большие, – Ольга кинула быстрый взгляд под кустарники. – Под ноги лошадям кинем?
 – Догадливая, – мрачно усмехнулась боярыня Кольчугова. – Кинем – лошади с перепугу шарахнутся. Глядишь и скинут того или другого…
 – Ага, или сразу обоих… – поддержала её мысль Ольга, продолжая внимательно наблюдать за медленно загонявшими Ратмира к озеру всадниками. – Надо уже кидать, а то ему одному с двумя такими кабанами не справиться.
 – Ну, с Богом! – негромко произнесла Мирослава, и они обе почти одновременно наклонились к увесистым обломкам павших деревьев и, подхватив их, тяжело побежали по песчаному берегу в сторону всадников и кинули обломки брёвен прямо под ноги лошадям. Испуганные лошади, заржав, встали на дыбы. Мирослава с Ольгой кинулись обратно к кустам за новыми обломками деревьев.
Страшно ругаясь, всадники попытались удержаться на своих скакунах. В глазах Ратмира мелькнули чёртики и он, мастерски размахнувшись кнутом, зацепил сначала одного всадника и скинул его на землю. Та же участь постигла и второго. Пока они, возясь в пыли, поднимались с земли, Ратмир точными ударами кнута заставил их лошадей ускакать прочь от озера.
 – Ну, вы даёте! – восхищённо крикнул он в сторону кустов, где находились Мирослава с Ольгой, и направился было в сторону Фрола и Демидки.
Но в этот момент вновь неожиданно со стороны дороги послышался топот копыт уже нескольких лошадей  и на пригорке появились четыре всадника  в зипунах и летних ватниках с копьями наперевес.  Их бородатые, мрачные лица в шапках-ермолках не предвещали ничего хорошего. Всадники безмолвно проскакали мимо Ратмира и женщин прямиком к Демидке и Фролу. Те закричали страшными голосами и побежали в кусты. Перепуганные женщины подбежали к Ратмиру и крепко прижались к нему с двух сторон. Он машинально обнял их обеих и обескуражено наблюдал за тем, как молчаливые всадники догнали убегавших Фролку и Демидку и поочерёдно всадили в каждого из них свои копья. Те завизжали как свиньи и  тут же смолкли. Всадники развернулись и, держа на весу окровавленные копья, также безмолвно проскакали мимо растерянных Ратмира и его женщин и исчезли за пригорком…
Неожиданно Ратмир услышал негромкий свист с другого берега озера. Он повернул голову и увидел там того же самого темноволосого бородатого мужика, что спас ему жизнь несколько дней назад, когда эти же грабастики напали на него возле Девичьего монастыря.
 – Кто же ты, дружище? – крикнул ему Ратмир, выпуская из объятий Ольгу и Мирославу.
Незнакомец только, молча, поднял руку в уже знакомом Ратмиру приветствии и, развернувшись, исчез в лесных зарослях.
 – Благодарю тебя, дружище! – только и успел крикнуть ему вслед Ратмир, и устало выдохнул: – Что же это такое сейчас было?
 – Это значит, что только что нас могли убить, – по-детски глубокомысленно произнесла Ольга и захлопала радостно в ладоши. – Но у них ничего не получилось!
Ратмир поймал насмешливый взгляд Мирославы.
 – Вы обе сейчас показали себя бесстрашными и смелыми… – растерянно забормотал Ратмир, не понимая, что ему делать дальше.
 – Не нужно, Ратмир, не мучайся, – покачала головой Мирослава. – Я поняла, что она (кивок в сторону Ольги) тебе и вправду дорога. И я готова уступить ей тебя, но с одним условием…
 – Говори, – вздохнул Ратмир.
 – Проведи у меня сегодня три часа. Попрощаться с тобой хочу. Просто чайку попьём, поговорим напоследок, – Мирослава грустно посмотрела в глаза Ратмиру. Тот растерянно молчал, устремив взгляд куда-то вдаль.
 – Сходи к ней, Ратмирушка, – неожиданно тихим, почти детским голосом  произнесла Ольга. – Я её как баба бабу понимаю…
 – Господи, да что бы ты понимала?! Нашлась тут мне баба! – схватился за голову Ратмир и выдохнул: – Как же я от вас обеих устал!
 – Ну, так как? – упрямо спросила Мирослава. – И лучше, прямо сейчас.
 – Это ещё почему? – поднял брови Ратмир.
 – А потому, милый, что потом у тебя могут появиться всякие дела, и ты не сможешь придти к ней, попрощаться, – опять неожиданно вступила в разговор Ольга и тихо добавила, глядя ему прямо в глаза: – А потом, когда ты уже будешь совсем свободным – мы сможем встречаться с тобой дальше.
 – Однако! – только и произнесла Мирослава, с изумлением глянув на засмущавшуюся девушку…

                Глава 13

Спустя некоторое время Ратмир с Мирославой заехали в ворота её подворья. Находившиеся там в этот момент холопы, переглянувшись между собой, молча, проводили их взглядами до самых дверей терема. Помощник конюха Фёдор озабоченно почесал себе подбородок.
 – Ну, говори, Мирослава, что ты мне хотела сказать напоследок, – нетерпеливо застучал пальцами по деревянному столу Ратмир, сидя на лавке и окидывая взглядом безлюдную горницу.
 – Напоследок? – неприятно удивилась та и быстро отвернулась к окну.
 – Разве не попрощаться ты привела меня сюда? – с лёгким недоумением посмотрел на неё скоморох. Он увидел, как она вдруг вся сжалась, закрыла своё лицо ладонями, и ему неожиданно стало её жалко. – Не таи на меня обиду, милая. Не всегда мы сами властны над своими чувствами…Да, мне было с тобой хорошо, но это была не настоящая любовь…
 – А с Ольгой, стало быть, у тебя настоящая любовь? – Мирослава повернулась к Ратмиру, и он увидел в её глазах боль и отчаянье. Она машинально поправила на голове тёмно-вишнёвый платок с богато расшитыми концами.
 – С ней у меня душа поёт, и сердце рвётся из груди. Да, это любовь, – кивнул скоморох и посмотрел светлым взглядом куда-то мимо Мирославы в окно.
 – Ну, хорошо, люби её на здоровье, – неожиданно, стиснув зубы, проговорила женщина. Она достала из тяжелого, деревянного шкафчика красивый серебряный кувшин и две серебряные чарки: – Медовуха тут у меня рябиновая. Как ты любишь…Не откажи в милости, пригуби со мной. И забери свой кафтан, что в прошлый раз оставил на сеновале.
 – Да-а, медовуха у тебя знатная, – согласился Ратмир, наблюдая за тем, как Мирослава, кинув на лавку у двери его серый кафтан, стала неуверенными руками разливать напиток по чаркам. Вот она недоглядела, и медовуха в одной из чарок полилась поверх прямо на стол. Мирослава нахмурилась и со стуком поставила кувшин на деревянный стол. Потом посмотрела на Ратмира странным потерянным взглядом и неожиданно воскликнула:
 – Нет моей мочи терпеть  и носить это всё в себе. Я и, правда, очень люблю тебя, Ратмир! Всё для тебя готова сделать. Но, Христа ради, ответь мне только на один вопрос! Мне точно нужно знать – верно ли то, что говорят о тебе?
 – А что говорят? И кто говорит? – крутя в руках чарку с напитком, с интересом посмотрел на неё скоморох.
Внезапно Мирослава упала перед ним на колени и взмолилась, сложив руки лодочкой перед собой: – Ратмирушка, сокол мой ясный! Поклянись мне на святом православном кресте, что ты не итальянский шпион! Что ты – простой, русский скоморох!
В горнице наступила звенящая тишина, и она увидела, как вдруг серые глаза Ратмира приобрели стальной оттенок. Он, не мигая, посмотрел ей в глаза и тихо спросил:
 – С чего это вдруг ты взял, Мирослава? С кем ты такие разговоры вела?
 – Не могу сказать тебе, Ратмирушка, не пытай меня, – всхлипнула женщина, не сводя с него умоляющих глаз. – Только скажи мне, что это не так! Ну не мог же ты, будучи урождённым и крещённым здесь, в православной вере, стать изменником и предателем?!
 – Уж не дьяк ли Лаврентий внушил тебе такие мысли? – всё также тихо произнёс Ратмир, холодно глядя на неё. Странная усмешка пробежала по его губам: – Я ведь в тот день видел, как ты выходила из дверей Разбойного приказа. Но почему-то скрыла это от меня. А теперь требуешь от меня же какой-то непонятной правды. Разве это по-честному?
Мирослава, стоя перед ним на коленях, спрятала лицо в ладонях и глухо проговорила: – Не могу я ничего сказать, Ратмирушка. Одно знаю, что грозит тебе смертельная опасность…
 – Я уже слышал раз это от тебя. Но и тогда ты мне не сказала – откуда опасность…
Мирослава замотала головой, не отрывая рук от лица: – Не могу, не могу, Ратмирушка! Поверь мне на слово…Но и любить изменника православной веры нашей тоже не могу и не хочу…
 – Так и не люби. Я же тебя не заставляю, – пожал плечами Ратмир и, поднеся чарку с янтарно-оранжевой рябиновой медовухой к губам, в несколько глотков опустошил её.
 – Значит, это правда, – упавшим голосом произнесла Мирослава и, отняв ладони от лица, потухшим взглядом посмотрела на скомороха. Затем тяжело поднялась с колен.
 – Я никогда не утверждал этого, – негромко ответил Ратмир и, вздохнув, потёр пальцем переносицу.
 – Но и не отрицаешь сейчас, – Мирослава села на лавку. Она взяла свою чарку с медовухой, пригубила её. Потом поставила на стол и тяжёлым взглядом посмотрела на скомороха: – Одно не пойму, как урождённый на Руси человек может предавать свою державу?
– А тебе никогда не приходило на ум, Мирослава, что порой держава предаёт своих сыновей и дочерей? И тогда им чужбина может заменить родную сторону… – Ратмир откинулся спиной к бревенчатой стене горницы, и устало смежил веки.
 – Сама держава?! Или некоторые из её недостойных представителей? – уверенно возразила ему женщина.
Ратмир тут же открыл глаза и изумлённо посмотрел на собеседницу:   – Да с кем же ты так разговаривала, Мирослава?! Я никогда не замечал за тобой таких мыслей.
 – Это потому, что я никогда не могла представить себе, что человек, которого я полюбила, есть враг моей отчизны, – с сильнейшей досадой произнесла Мирослава и расстроено покачала головой: – Эх, Ратмир, Ратмир, как ты мог?! Ведь твоя родина здесь! Ты ведь и крест-то вон православный носишь! Значит, правду мне сказали, что твоя богопротивная вера позволяет тебе и твоим единоверцам выгоды ради двурушничать и лицемерить.
  – Не делай поспешных выводов, – холодно усмехнулся тот и, легко поднявшись с лавки, направился к выходу. Подхватив с лавки свой кафтан, он оглянулся: – Прощай, Мирослава! Пусть у тебя всё будет хорошо. От всего сердца  желаю тебе этого…
 – Прощай, Ратмирушка, – огорченно прошептала женщина, со слезами на глазах наблюдая за тем, как с лёгким скрипом закрылась дверь вслед за ушедшим скоморохом…
Ратмир вышел на крыльцо терема, держа в правой руке кафтан, и направился к своей лошади, привязанной у небольшой изгороди. Рядом с лошадью стоял помощник конюха Фёдор и тщательно протирал её бока щёткой.
 – Я тут, барин, без твоего разрешения дал ей овса и воды, – улыбнулся он Ратмиру, но, увидев его выражение лица, тут же озабочено спросил: – Всё в порядке, барин?
 – Да, Фёдор, всё хорошо, – бесстрастно ответил Ратмир и, приторочив кафтан к седлу,  легко взобрался на лошадь. Он с озабоченным видом  осмотрелся по сторонам и, подстегнув лошадь, поспешил к воротам.
Фёдор проводил его долгим, внимательным взглядом.

Покинув подворье боярыни Кольчуговой, Ратмир направился  в Девичий монастырь. Торопливо поднявшись в покои матушки Евникии, он с облегчением увидел сидевшего на лавке за столом певчего Никитку. Тот радостно что-то рассказывал послушнице Марфе, сидевшей у изголовья игуменьи. Последняя лежала в постели, опершись спиной на хорошо взбитые подушки и тоже слабо улыбалась, слушая его байки. Все они дружно обрадовались, завидев на пороге озабоченного Ратмира.
 – Что-то не так, Ратмир? – пытливо глянула на него игуменья.
 – Да, хватает всякого, – махнул рукой скоморох и пояснил: – Получается так, что из всех, кто видел, как были убиты послушницы, остался живым только он, – Ратмир показал глазами на певчего и добавил: – И мне сейчас очень нужно побывать с Никиткой у него в доме. Но так, чтобы никто не знал об этом.
 – Можете взять мою каждодневную  повозку, – сразу предложила игуменья. – Она проста и её никто не досматривает на въезде в нашу обитель.
 – А ещё можно вам обоим надеть на себя монашескую одежду, – несмело предложила Марфа, кинув исподлобья на Ратмира явно заинтересованный взгляд.
 – Превосходная мысль! – воскликнул тот и вопросительно посмотрел на игуменью: – Матушка Евникия, где можно взять монашеское облачение?
 – Что за богопротивные мысли пришли тебе в голову, Марфушка?! – Возмутилась, было, матушка Евникия, но, кинув взгляд, на безмятежно восседающего на лавке за столом певчего Никитку, покачала головой. – Иди, Марфа, в мою кладовую и в синем сундуке выбери им подходящие одеяния. Новые не бери, только ношенные. А то ещё изорвут где или попачкают…
Спустя полчаса из ворот Девичьего монастыря выехала скромная повозка, которой управлял доверенный возница матушки Евникии. В самой повозке сидели две крупные, рослые монахини и вели между собой негромкую беседу.
 – Давно хотел спросить у тебя, Никитка, да всё никак не получалось, – произнёс Ратмир, поправляя на голове черный головной убор.
 – О чём ты хотел спросить? – с любопытством посмотрел на него Никитка, чью нижнюю часть лица с бородой скрывала чёрная же повязка.
 – Как у тебя хватило … как ты решился убить тех послушниц? Разве они тебе сделали что-то плохое? Мне говорили, что это были очень хорошие послушницы, которые помогали немощным, больным…
 – Я  же говорил, что голос мне был. Он и приказал их убить. Сказал, что это демоны приняли обличие наших послушниц…
  – Они же просили их не убивать, наверное. Что же ты их не пожалел?
 – А тот голос предупредил, что демоны будут умолять их не убивать, – опустил глаза Никитка.
 – Так ты не понял, что этот голос…что он сделал из тебя душегуба.
 – Нет, наоборот, он сказал, чтобы я никого не слушал и что мне это зачтётся при входе в рай, – улыбнулся Никитка.
Ратмир пристально посмотрел на него и промолчал.
Вскоре они доехали до усадьбы родителей певчего Никитки, с которыми он проживал всю свою жизнь.
 – Почему двор пустой? – удивился Ратмир, оглядываясь вокруг.
 – А маменька с папенькой уехали к папенькиному брату до тех пор, пока ты не найдёшь преступников. И дворовых они отпустили на тот же срок, кроме Василия. Он оставлен за хозяйством присматривать, да меня обихаживать, – весело заявил Никитка, скидывая с себя монашескую одежду. – Так что ты хотел увидеть, Ратмир в моей опочивальне?
Они поднялись в его комнату и Ратмир начал внимательно изучать всё вокруг. Никитка стоял рядом и спокойно наблюдал за его  действиями.
– Оставайся здесь, Никитка, я сейчас схожу вниз, посмотрю там, потом поднимусь за тобой, – Ратмир, придерживая рукой полы длиной чёрной рясы, стал спускаться вниз. Он прошёл по двору и завернул за угол. Скоморох почти дошёл до другого конца дома, когда вдруг услышал чей-то крик. Он тут же поспешил обратно, внимательно оглядываясь по сторонам. Внезапно ему показалось, что в начале дороги ведшей в Девичий монастырь появилась группа одетых в чёрное всадников. «Опричники!» – внезапно понял он и более чем удивился их появлению. Насколько ему было известно, опричники не часто появлялись в районе Девичьего монастыря, находившегося под личной охраной Великого государя.
Ратмир направился в сторону входа в дом, но, проходя мимо повозки,  краем глаза заметил, что дверцы повозки были открыты и лошади возбуждённо прядали ушами. Он подошёл к повозке и увидел лежавшего рядом с колесом в крови возницу с перерезанным горлом.
Ратмир сразу напрягся, поднял с земли лежавший рядом горбыль и, внимательно прислушиваясь, направился в дом. Стараясь не скрипеть деревянными полами, он прошёл в горницу и замер на месте – посередине комнаты стоял Никитка и тряпицей обтирал окровавленный нож.
 – Это ты сейчас зарезал возницу? – негромко спросил Ратмир, не спуская глаз с певчего.
 – Ну,  да, – улыбнулся радостно Никитка и добавил: – Он меня попросил это сделать. И я зарезал очередного демона.
 – Ты опять слышал голос?
 – Да, вот совсем недавно. Когда был у себя в опочивальне…
 – Опять в опочивальне, – нахмурился Ратмир, стягивая с себя монашье облачение. Он, было, двинулся к лестнице, но в этот же момент певчий Никитка неожиданно сделал выпад рукой в его сторону и Ратмир едва увернулся от окровавленного ножа, просвистевшего в паре сантиметров от его шеи.
 – Что же ты делаешь, Никитка?! – воскликнул он, изумлённо глядя на надвигавшегося на него Никитку с ножом наизготовку.
 – Он мне сказал, что ты тоже будешь прикидываться моим другом, –   весело рассмеялся певчий. Но тут же нахмурился и прошептал: – Стой, где стоишь. Я должен убить тебя, нечистый!
  Ратмир посмотрел в безумные глаза спятившего певчего и понял, что должен остановить его, пока этот несчастный  не погубил ещё кого-нибудь.
– А скажи мне, Никитка, – пятясь назад и внимательно следя за ножом в руке певчего, спросил скоморох: – Не говорил ли ты кому-нибудь в монастыре, что мы с тобой собирались сейчас приехать в твой дом?
 – Не-а, никому…только, когда мы выходили из горницы матушки Евникии я заметил, что отче Павел в углу в сенях  чего-то копошился. Спросил меня – куда мы направляемся…
 – И ты ему сказал правду?
 – Так это же отец Павел. Ему можно… – улыбнулся певчий и тут же, вновь сдвинув брови, сумрачно посмотрел на скомороха и набычился.
 – Прости, Никитка, ты мне не оставляешь выбора, – негромко произнёс Ратмир и,  неожиданно горбылём выбил из руки певчего нож и мощным ударом кулака слева нанёс сильный удар в голову Никитки. Тот, молча, рухнул на пол. Ратмир подошёл, забрал у него нож и засунул его под печку, стоявшую в углу горницы. Внезапно он услышал какой-то шорох и обернулся. В раскрытое окно скоморох увидел замелькавшие среди высоких подсолнухов чёрные фигуры в масках. Ратмир кинулся к Никитке и стал его хлопать по щекам: – Вставай, Никитка! Вставай быстрее!
Но тот лежал бесчувственный словно бревно. Тогда Ратмир подтащил его к большому сундуку, стоявшему в углу горницы. Быстро открыв сундук, с трудом закинул туда Никитку. Затем почти бесшумно поднялся по лестнице вверх и подошёл к окну. Оттуда открывался хороший вид на окружающие постройки и деревья. Ратмир разглядел более десятка мужских фигур в чёрном, бесшумно скользивших между деревьями. Внезапно он увидел отца Павла, который подбежал к одному из опричников в тёмной маске и отчаянно жестикулируя, стал что-то ему шептать. Тот властно отодвинул его в  сторону и, махнув рукой остальным, направился к входной двери горницы.
 – Ратми-ир, ты где? – внезапно снизу послышался голос растерянного Никитки. Скоморох аж вздрогнул от неожиданности и, понимая, что силы неравны, всё равно кинулся к лестнице спасать Никитку.
 – Сиди там, Никитка! И закрой крышку сундука скорее! – крикнул он ему, находясь на верхних ступеньках лестницы. Увидев, что тот подчинился, кинулся обратно к окну и выбрался на крышу. Прошёл, пригибаясь по скату и, оглядевшись по сторонам, стал спускаться вниз. В какой-то момент прогнившая доска под тяжестью его тела треснула, и он, свалившись вниз,  моментально вскочил на ноги. И тут же несколько острых копий упёрлись ему в грудь и живот.
 – Допрыгался, чертяка! – вдруг добродушно усмехнулся один из опричников. – Шагай вперёд. И не вздумай бежать, далеко не убежишь.
Ратмир кинул быстрый взгляд на копья и понял, что сопротивляться бесполезно. Он пошёл в сторону входа в дом. Там уже слышались грубые мужские голоса и хохот.
 – Вот один! – доложил добродушный опричник, подталкивая Ратмира вперёд. В горнице наступила тишина.
Стоявший в центре комнаты опричник в маске пристально посмотрел на скомороха и тихо спросил: – Где певчий?
Ратмир пожал плечами. Он узнал этого человека, несмотря на маску. У стольника Василия Хомутова были очень запоминающиеся глаза и голос.
В этот момент певчий Никитка неожиданно чихнул и этим окончательно решил свою участь. Опричники моментально вытащили его из сундука и поставили перед стольником. Ратмир кинулся было к Никитке, но стоявшие рядом опричники удержали его, с силой завернув скомороху руки за спину.
Стольничий посмотрел на Ратмира и усмехнулся: – Значит, ты и есть тот самый ловкий сыскарь? Стой и лучше не дёргайся, а то последуешь за ним.
 – Не трогайте его! Он же болен! Тем более, что он уже всё мне рассказал! – воскликнул Ратмир, предчувствуя беду.
 – Кто же тебе поверит, – усмехнулся стольник и кивнул одному из опричников. Тот кивнул ответно и, быстро сделав несколько шагов к Никитке, ткнул ему в живот  чем-то, спрятанным в рукаве черного кафтана.
  – Ой-ой! Р-ратмир! Спаси! – взвизгнул жалобно певчий и, заверещав, попытался бежать, зажимая руками на животе вдруг окрасившийся кровью светлый кафтан. Но трое опричников  пинками  уложили его на пол и добили кинжалами.
Ратмир зарычал и попытался вырваться из цепких рук здоровенных опричников.
Стоявший в стороне стольничий удивлённо посмотрел на него:
 – Хочешь за ним?
Ратмир тяжело дыша, исподлобья  с ненавистью посмотрел на него и промолчал.
 – Ну, то-то же,  – усмехнулся тот и подал своим знак рукой. Опричники, громко переговариваясь, гурьбой вышли из дома. Ратмир подошёл к лежавшему  на полу певчему Никитке и, опустившись на колено, прикрыл ему застывшие в безумном ужасе глаза. В этот момент послышался свист кнутов, лошадиное ржание. Опричники с хохотом и гоготом ускакали со двора. Наступила зловещая тишина…
Ратмир тяжело шагая на неверных ногах, вышел на крыльцо и, повернув голову, замер от неожиданности – прямо на него смотрели мёртвые глаза отца Павла, скрючившегося у деревянных перекладин крыльца. Окровавленными руками он держался за нож, всаженный ему в область грудины под самую рукоятку. Внезапно Ратмир увидел, что из кармана кафтана  отца Павла торчит какая-то светлая трубка. Он присел, взял её в руки и стал рассматривать. Трубка оказалась небольшим оленьим рогом обрубленным с обеих концов.
Внезапно Ратмира осенила какая-то догадка, и он пошёл вокруг дома, внимательно разглядывая всё у себя под ногами и вокруг. Дойдя до места, куда выходило окно опочивальни певчего Никитки, скоморох ещё более внимательным взглядом окинул всё вокруг, и его внимание привлекла странная длинная палка в детскую руку толщиной торопливо сунутая кем-то в кустарник, разросшийся прямо у стены дома. Ратмир осторожно вытащил её и увидел, что палка внутри была полая и что с одного конца на палке были свежие царапины. А на другом конце палки он увидел несколько седых волосков, зацепившихся за неровности на срезе.
Скоморох вздохнул, аккуратно снял волоски и, завернув их в лист лопуха, положил себе за пазуху. Потом достал оттуда же обрезок оленьего рога и попытался приладить его к концу палки, где были найдены седые волоски. Конец рога лёг в пазы палки в самый раз. Ратмир поднял глаза сверху и стал рассматривать окно опочивальни певчего. Но там он не увидел ничего похожего на то, что искал и нахмурился. В этот же момент его взгляд привлекло тёмное округлое отверстие в большом бревне, служившем опорой для стен второго этажа. Ратмир осторожно поднял палку и протянул противоположный её конец прямо к этому отверстию. Конец палки плотно вошёл в отверстие. Ратмир присел и ухнул в олений рог. Сверху послышался странный, гулкий звук. Ратмир отпустил руки, придерживая рог – палка продолжала висеть.
Тогда скоморох быстрым шагом направился к входу в дом и через пару минут уже внимательно рассматривал отверстие в том самом деревянном бревне, что крепило брёвна второго этажа. Увидеть его можно было, только если пригнуться к самому полу.
  – Ну, вот оно и есть то место, откуда Никитке вещал голос. Ай да, отец Павел! – хмуро покачал головой Ратмир. – Такой бы ум да на доброе дело!
Ратмир спустился вниз и, кинув взгляд на остывавшее тело певчего Никитки, вышел за порог.  Там он достал из кармана кафтана лист лопуха. Развернул его, аккуратно взял седые волоски и, опустившись на одно колено около мёртвого отца Павла, приложил их к бороде мертвеца. Сомнений не было – волоски с раструба палки принадлежали отцу Павлу.
Ратмир поднялся на ноги и быстрым шагом направился во двор к своей лошади. К счастью, она оказалась на месте и, легко вскочив на неё, скоморох направился к подворью Михайловой Анны Дмитриевны.

                Глава 14

Подъехав к подворью, Ратмир быстро спешился  и подвешенным деревянным молотком сильно постучал  по деревянным, оббитым железными узорами воротам.
 – Кто тама? – раздался мужской с хрипотцой голос.
 – Мне нужна Анна Дмитриевна. Дело у меня к ней срочное, – нетерпеливо опять постучал в ворота скоморох.
 – Счас отопру. Что стучать-то беспрерывно? – беззлобно проворчал тот же мужской голос и загремел засовами. Вот одна из половин ворот сдвинулась со страшным скрипом с места и в образовавшемся проёме неожиданно возникла приземистая женская фигура в зипуне и видавшем виды кокошнике. Женщина бочком выбралась из ворот, кинула на Ратмира быстрый, острый взгляд маленьких, чёрных глаз, чему-то усмехнулась, и торопливо зашагала в сторону маленьких лачужек, стоявших в низине, у самой рекой.
 – К Анне Дмитриевне я, – Ратмир по-хозяйски шагнул во двор.
 – Так это… нет  ещё хозяйки-то, – смущённо почесал затылок худой,  желтушный мужик лет сорока с реденькой, сивой бородкой на остром подбородке.
 – Ой, Ратмир! Пришёл, как и обещал, – неожиданно раздался нежный голос Ольги из открытого окна терема на втором этаже. – Никодим, покажи ему, где вход, – попросила она мужика, открывавшего ворота. Тот прищурился, пожал плечами и рукой махнул куда-то в сторону дома. Ратмир торопливо зашагал в ту сторону. Мужик внимательно посмотрел ему вслед, сплюнул и пошёл к себе в сторожку.
Ратмир шагнул за дверь вовнутрь терема и оказался в просторной, чистой, светлой горнице. По ступенькам деревянной, добела отскобленной ножом лестницы навстречу ему спустилась Ольга. Её глаза сияли восторгом, маленькая грудь под нежно-розовым платьем вздымалась от волнения.
 – Где твоя тётушка? – Ратмир не сводил с неё глаз. – У меня мало времени. Я пришёл просить  твоей руки.
 – Ой, моей руки! – смущённо воскликнула девушка и зарделась как маков цвет. – А тётушка же на послушании в монастыре, хлеба печёт для сестёр.  Она вернётся только к вечеру… Но ведь она не может дать благословения. Только мой батюшка… А он будет в Москве только через десять дней…
 – А где твой братец? Где остальные?
 – Никого нет. Братец гостит у наших родных в Новгороде. Холопы исполняют свои повинности… – пожала плечами Ольга и, грациозно подбежав к Ратмиру, взяла его за руку. – Разве тебе мало меня одной.
 – Девонька моя любимая, – у Ратмира перехватило дыхание, и он поднёс  к губам её руку. Она посмотрела на него каким-то серьёзным, почти взрослым взглядом и дыхание её стало учащаться, сочные губы приоткрылись…
Не помня себя, Ратмир притянул её к себе и, крепко обняв, страстно зашептал: – Олюшка, свет мой ясный! Полюбил я тебя всем сердцем… Вчера и сегодня  был я на краю гибели и не знаю, что меня ещё ждёт завтра… Нет моих сил больше терпеть эту муку, – Ратмир чуть отпустил её и, взяв за плечи, посмотрел прямо в глаза девушки: – Прошу только об одном – стань моей прямо сейчас. Если уж и суждено мне завтра погибнуть, так я буду знать, что ты моя на веки вечные…Клянусь тебе, что как только мы окажемся в Италии, так тотчас же и обвенчаемся!
Ольга продолжила смотреть на него тем странным, почти неподвижным взглядом. Её грудь часто  вздымалась, а тонкие крылья носа трепетали…
 – Да… я согласна… – прошептала она одними губами и глаза её неожиданно стали наполняться слезами. – Я так люблю тебя, Ратмир… я…я согласна, – повторила она и сама уже прильнула губами к его напрягшейся мускулистой шее.
 – Где твоя опочивальня? – прошептал он, теряя над собой контроль и  подхватывая на руки её легкое тело в нежном, кисейном платье.
Девушка махнула рукой в сторону ступенек и, спустя несколько мгновений Ратмир уже открыл ногой дверь в девичью опочивальню.
 – Солнышко моё… ладушка моя… ягодка моя сладкая, – возбуждённо прошептал Ратмир, бережно опуская Ольгу на атласное покрывало узкой девичьей постели под балдахином.
 – Только, пожалуйста… Ратмир… – прошептала она, пытаясь улыбаться, но глаза её были полны слёз.
 – Да, моя девочка…не бойся…я буду очень нежен …  Я постараюсь не причинить тебе боли… – Ратмир рывком скинул  себя кафтан, сбросил сапоги. Он опустился на колени перед её постелью и рукой наконец-то коснулся вожделенной узкой щиколотки девушки и сжал её. Она чуть застонала.
 – Прости, радость моя, – выдохнул он и, склонившись над ней, нежно провёл пальцем по быстро бившейся на виске девушки синей жилке, по её полураскрытым губам и наконец, сам жадно приник к ним своими губами…

 – Ещё никогда в жизни я не был так счастлив как сейчас, – негромко, но взволнованно произнёс Ратмир спустя некоторое время. Он  лежал на спине, подложив левую руку под голову. Пальцами  правой руки перебирал шелковистые пряди волос Ольги, чья голова лежала у него на груди. Девушка нервно покусывала губы и, казалось, теперь не знала как себя вести.
 – Что же теперь будет, Ратмирушка? – стеснительно прошептала она, не поднимая на него глаз.
 – А теперь мне сам дьявол на страшен, Олюшка моя, – ответил скоморох. – И я сделаю всё, чтобы устроить наше счастье.
 – Ведь твои злоключения уже закончились? – неожиданно спросила она.
 – Да нет, радость моя. К сожалению – нет. Становится слишком опасно. Нам с тобой придётся сегодня же укрыться в итальянском посольстве. И сегодня же  нужно начать готовить документы на выезд из этой страны. Только, когда мы окажемся в Италии, я буду спокоен за тебя.
 – Что ты такое говоришь?! – Ольга от удивления даже приподнялась на локте,  не замечая, что  грудь её оголилась. – Разве же нас примут в итальянском посольстве? И почему мы там должны скрываться? Что ты такого натворил, Ратмирушка? Мы, что, и вправду поедем в Италию?!
 – Да, радость моя. А в итальянском посольстве мои друзья и они помогут нам уехать в мою любимую, солнечную Италию. Ты тоже обязательно её полюбишь. И там я тебя познакомлю с моим Учителем…
 – Учителем? Ты никогда не говорил мне о нём, – по-детски удивлённо проговорила Ольга и, спохватившись, прикрыла грудь покрывалом.
 – Не нужно, – Ратмир придержал край покрывала. – Дай мне возможность любоваться этой красотой. А Учитель мой – это святой для меня человек. И если бы не он, то ещё неизвестно кем и где я сейчас был бы.
 – Он тоже живёт в Италии?
 – Да, Олюшка и он будет очень рад нашему счастью.
 – А как зовут твоего Учителя? Ты с таким уважением говоришь о нём, – по-детски рассудительно произнесла Ольга. 
 – О нём мы с тобой потом поговорим. А сейчас, душа моя, я прошу тебя остаться дома и ждать моего приезда. Собери только всё самое необходимое. Я сегодня же перевезу тебя в посольство…
 – В итальянское? – уточнила Ольга и глубоко вздохнула: – Ох, Ратмирушка, что-то так страшно мне.
 – Не бойся, ангел мой, – Ратмир пальцем приподнял за подбородок её чудную головку, лежавшую у него на груди.  Он вновь восхитился отточенными чертами лица девушки и бездонной фиалковой красотой её выразительных глаз. Губы Ольги были полураскрыты, и она была так притягательна в своей беззащитности и наивности. Ратмир провёл рукой по шелковистой коже вдоль её горячей спины, дошёл до ложбинки между бёдер … Ольга вздрогнула, и слегка сжалась…
 – Не бойся, счастье моё, – дыхание Ратмира вновь стало частым и тяжёлым и, дрожа от нетерпения, скоморох опрокинул девушку на спину, Его тяжёлая рука легла на девичью грудь, а правым коленом он осторожно раздвинул её бёдра…

Спустя некоторое время Ратмир, уже одетый, стоял у окна  и внимательно оглядывал окрестности.
 – Если бы ты знала, ангел мой, как мне не хочется сейчас расставаться с тобой! – с сильной досадой произнёс он, отходя от окна. – Но мне сейчас очень нужно переговорить с Антонио. У меня ведь тут ещё остаются  дела.
Ольга, стеснительно прикрывая наготу покрывалом, неумело попыталась прикрыть и оставшиеся на нём следы её теперь утраченной невинности. Ратмир, заметив это, счастливо улыбнулся и, подойдя к ней, опустился на колени. Он взял её за руки  и, прижавшись к ним горячими сухими губами, прошептал: – Благодарю тебя, пресвятая дева Мария! Ты мне послала самое большое счастье, что может получить мужчина…
 – А кто такой Антонио? – пытаясь скрыть смущение, опустив голову, спросила Ольга.
 – Это мой друг. Я вас сегодня же и познакомлю. Всё, радость моя, мне нужно поторопиться. Возможно, что мы покинем Москву сегодня ночью, а с документами нас догонят. У нас есть свои курьеры в разных городах, – Ратмир с трудом оторвался от возлюбленной и буквально заставил себя выйти из её опочивальни.
Через несколько мгновений он, гарцуя на лошади, кинул взгляд на окно Ольгиной опочивальни и увидел там  тоненькую, почти воздушную фигурку девушки и её бледное, слабо улыбающееся лицо в ореоле золотистых прядей.
« Моя! Моя навеки! » – запело и заликовало в душе у Ратмира. Он пришпорил свою лошадь и стремглав унёсся на ней в сторону Москвы.

                Глава 15

 – Что опять такого срочного у тебя приключилось, Ратмир, что мне из-за этого пришлось покинуть заседание в посольстве?! Мы же договорились посылать друг другу этот символ только в самых чрезвычайных ситуациях, – встревожено воскликнул на итальянском Антонио, сидя верхом на породистом гнедом жеребце. На  нём как всегда был надет длинный плащ с капюшоном.  Антонио только что прискакал к их условленному месту, но спешиваться не торопился.
Ратмир вскочил со своего места под раскидистым кустарником и приблизился к нему: – Мне сейчас очень нужна твоя помощь, брат Антонио.
 – Говори скорее, а то, может, я ещё успею вернуться. А что ты так улыбаешся загадочно?
 – Просто я очень счастлив, брат, – глаза скомороха светились радостью. – Но мне, действительно, нужна твоя помощь. И не только мне…
 – Дай, догадаюсь, – пристально посмотрел на него красавец Антонио из-под края тёмно-красного капюшона с чёрной окантовкой. – Твоя юная копия нашей Виолы Седеркрейц наконец-то окончательно решилась бежать с тобой?
 – Она не копия Виолы, – нахмурился Ратмир. – Она – моя невеста и даже уже… – внезапно он замолчал и поднял на Антонио светившиеся счастьем глаза.
 – Даже так! – понимающе шевельнул бровями Антонио. – Поздравляю, брат. Хотя ты у нас в этом деле всегда был в первых рядах. Так чем ещё я должен тебе помочь? Помнится, в прошлый раз ты хотел, чтобы я изготовил вам  документы для отправки  в Италию. У меня уже почти всё готово, осталось только вписать её имя.
 – Это всё нужно, – кивнул Ратмир. – Но ещё очень важно, чтобы в эту ночь и, возможно,  следующую, мы с ней смогли укрыться на территории посольства.
 – У неё такой всемогущий отец? – удивился Антонио, слегка покачиваясь в седле. Конь его в нетерпении переступал длинными, тонкими ногами.
 – Это не связано с её отцом, – опять нахмурился скоморох. – Это связано, скорее с одним преступлением, которое я смог наконец-то  раскрыть сегодня до конца.
 – А помнишь, брат, я ведь  ещё тогда говорил, что тебе нельзя этим здесь заниматься? Что весь этот твой сыск может очень повредить нашей основной работе? Ты сейчас просишь укрыть тебя вместе с твоей юной сударыней  на территории посольства, что может привести к политическому скандалу. Ты собираешся досрочно покинуть государство, где у тебя остаются ещё незавершённые дела…
 Ратмир при этом, молчал, опустив голову.
 – Конечно, Учитель поймёт тебя. Ведь ты у него в любимчиках! – продолжил тихо Антонио. – Но ты же и нас сейчас можешь подвести. Люди днём и ночью роют тоннель, потому что ты пообещал Учителю вернуть одну известную библиотеку на её законное место.  Другие наши братья занимаются организацией католических коллегий в разных городах этой варварской страны. Пытаются донести и закрепить в сознании местного населения основные догмы и постулаты нашей святой веры. Все преданы своему делу, как и клялись тогда на встрече у папы. Только ты один занимаешся ещё непонятно чем, кроме своей основной деятельности…
– Так ты не сможешь мне помочь? – подняв на него глаза, прищурился Ратмир. Голос его прозвучал холодно и отстранённо.
Антонио внимательно посмотрел на него: – Всё так серьёзно, брат?
 – Я уже говорил, что однажды из-за этой деятельности упустил своё счастье. Больше этой ошибки  повторять не намерен, – твёрдо ответил скоморох, не сводя прищуренных глаз с Антонио.
Тот помолчал, потом вздохнул и кивнул:
 – Ну, хорошо. Похоже, что в этот раз у тебя, действительно, что-то стоящее.
 – Мне только отвезти её в Италию, обвенчаться и я тут же вернусь и всё доделаю как надо, – торопливо произнёс скоморох. – Я буду спокоен за неё, если она будет дожидаться меня там. Тогда я  смогу уверенно завершить здесь свою миссию.
 – Обвенчаться?! Даже так!.. Ну, что же, приходите оба как стемнеет к боковой двери посольства в полночь. На пять минут эта дверь будет открыта. Если не успеете…
 – Успеем, – опять улыбнулся Ратмир и протянул руку: – Спасибо, брат. Я твой должник навсегда.
 – Постарайся не забыть об этом, когда наступит время, – усмехнулся Антонио. – Всё, брат, мне пора. Увидимся завтра утром в посольстве. Сегодня ночью там вам покажут вашу комнату.
Ратмир благодарно улыбнулся и кивнул в ответ.

Антонио надвинул на голову поглубже капюшон и поскакал в сторону Москвы. На повороте от реки он внезапно услышал чей-то свист и оглянулся – неподалёку от кустарника стоял неизвестный ему крепкий черноволосый и чернобородый мужчина.
 – Что тебе нужно? – по-русски крикнул ему Антонио. – Говори быстрее… Я тороплюсь…
 – У меня к тебе есть серьёзный разговор. Это касается твоего друга Ратмира, – неожиданно на латыни ответил ему незнакомец.
Заинтригованный услышанным, Антонио приблизился к нему, спешился и слушал его внимательно около пяти минут, периодически задавая какие-то вопросы. Потом покачав головой, за руку попрощался с незнакомцем, что-то ему сказал и ускакал прочь.

Солнце начинало клониться к закату, когда Ратмир подъехал к постоялому двору, на котором остановились скоморохи. Для них, только что вернувшихся с представления на Торговой площади, его  появление стало большой радостью.
 – Ой, Ратмир, наконец-то! Мы так по тебе соскучились! – восклицали без устали женщины, устроив вокруг него весёлую кутерьму. Мальчишки скакали от радости и крутили сальто. Мужчины сдержанно поздоровались за руку и с довольными лицами степенно расселись по лавкам. Женщины тут же бросились накрывать стол, послав мальчишек вниз в корчму за едой. И вновь они сели за стол одной большой, дружной, скоморошьей семьёй.
 – Как же я сам по вам по всем соскучился! – воскликнул Ратмир.
 – Ну, что, узнал уже кто преступник? – спросила детским голоском Авдотья.
– Думаю, что узнал, – кивнул голодный Ратмир, подтягивая к себе поближе блюдо с жареным мясом.
 – Ура-а-а! – воскликнул Андрейка. – Это значит, что ты, дяденька Ратмир, сегодня к нам уже вернёшься?
 – Пока нет, – покачал головой скоморох. – Чуть позже.
 – Понятно, – с ехидцей произнесла Авдотья. – От Мирославы своей никак не оторвётся. Вон ведь глаза-то как светятся – ослепнуть можно…
Ратмир поймал внимательный взгляд старика Никифора и вздохнул:   – У меня к тебе разговор есть, Никифор. Пойдём, поговорим.
 – А пошли, – сразу согласился тот и вскочил из-за стола.
 – Только вы недолго, а то нам без вас скучно, – весело кинула им вслед Елена.

 – Ну, говори, – глухо произнёс Никифор, исподлобья  глядя на Ратмира. Они стояли около высокой изгороди постоялого двора, за которой тянулось большое поле.
 – Женюсь я, Никифор, – счастливо улыбаясь, произнёс скоморох.
Наступила тишина. Никифор побледнел. Перевёл взгляд куда-то вдаль, и на лице его заиграла странная улыбка.
 – Что же ты не поздравишь меня? – удивился Ратмир.
 – Это ведь не Мирослава? – осторожно спросил Никифор.
 – Нет, не она, – на секунду помрачнев лицом, вздохнул его собеседник.
Старик Никифор прикрыл на мгновение глаза  и с явным облегчением произнёс: – От всей души поздравляю тебя, Ратмир! Дай Бог тебе всего! И детишек побольше, – неожиданно весело  добавил он. – Я по нашим мальчишкам вижу, что из тебя получится хороший отец.
 – Спасибо, Никифор! – опять лучезарно улыбнулся Ратмир. – А почему ты не спросишь кто моя избранница?
 – Кто твоя избранница? – послушно спросил умиротворённым голосом Никифор.
 – Её зовут Олюшка и она прекрасна как весенний цветок.
 – Ты же на других и не обращаешь внимания, – усмехнулся старик Никифор. – Чьих она будет?
 – Она дочь купца, – улыбнулся Ратмир. – Но это для меня неважно. Главное, что я полюбил её всей душой и она меня тоже.
 – А как же Мирослава? Она уже знает? – опять осторожно спросил старик Никифор.
Улыбка сошла с лица Ратмира:
 – Да, она всё знает, – сухо ответил он и добавил: – И совершенно не против.
 – Можно подумать, что ты стал бы её слушать, если бы она была против, – нахмурился старик Никифор.
 – Ты прав, Никифор. Конечно, не стал бы… – пожал плечами Ратмир.
 – И когда ты всё успеваешь, Ратмир? – покачал головой  старик Никифор. – Ещё неделю назад я от тебя не слышал ни про какую Олюшку.
 – Это – судьба! – радостно воскликнул его собеседник. – Всё как в балладах – они неожиданно встретились и полюбили друг друга на всю оставшуюся жизнь… Только нашим пока не говори никому, Никифор.
 – Это ещё почему? – удивлённо поднял тот брови.
 – Дело в том, что я нашёл человека, который организовал все эти убийства. Он из числа людей, приближённых к Великому государю. В любой момент этот человек  может решить, что я слишком много знаю. И мне очень не хочется, чтобы из-за этого кто-то пострадал, тем более моя избранница. Поэтому, Никифор, завтра или послезавтра я уезжаю вместе с ней в Италию.
 – Погоди! А как же мы?! – ошарашено воскликнул старик Никифор.
 – Ты меня не дослушал, – с досадой произнёс Ратмир. – Я только хочу увезти её туда. Как только мы доберёмся до места, то тут же обвенчаемся  и спустя пару дней я тронусь в обратный путь. И после, спустя месяц – другой уже вместе с вами опять вернусь в Италию. Просто, если моя Олюшка будет там, я буду за неё спокоен…
 – А-а… – понимающе кивнул старик Никифор. – А нашим ты, как всегда скажешь, что едешь по срочному делу?
 – Ты читаешь мои мысли, Никифор. Оно и впрямь срочное – это дело, – весело рассмеялся Ратмир.
 – Иногда читаю, – со странной улыбкой согласился тот. – А иногда мне кажется, что я тебя и вовсе  не знаю.
 – Брось, Никифор! Всё будет хорошо! – Ратмир ободряюще похлопал его по плечу. – Прости, я тороплюсь. Передай нашим, что всех помню и люблю, и что скоро увидимся.
 – Уж куда как скоро! – добродушно проворчал Никифор. – Почитай месячишко с лишним  тебя и не будет в Москве.
 – Время быстро бежит, Никифор, – Ратмир направился к своей лошади. Легко запрыгнул на неё  и, помахав Никифору рукой,  он умчался по деревянной мостовой.

                Глава 16

 – И что? Ты понимаешь, что этого мало?! Стоило из-за этой чепухи огород городить! Что – не смогла вытрясти из него побольше?! – дьяк Лаврентий  с силой хлопнул по своему деревянному столу ладонью. Он повернулся лицом к двери, ведшей в его  вторую комнатку, и тоненьким фальцетом прокричал в ту сторону: – Навыки теряешь что-ли? Мне здесь даже не за что зацепиться… ерунда какая-то! Одно остаётся – прямо сейчас скопом всех его дружков-скоморохов  посадить в подземелье. Вот тогда он точно заговорит, мерзавец!.. Хотя есть у меня и ещё одна задумка…
В этот момент дьяку Лаврентию  показалось, что скрипнула входная дверь, и он быстро обернулся, но там никого не было. Тогда он, не торопясь, сел на лавку за стол и, подперев рукой лоб, озабоченно произнёс: – Всё-равно я тебя достану, пёсий сын! Никто ещё от меня не уходил. А уж за поимку вражеского шпиёна мне Государь не то, что деревеньку – целую  волость   может отписать во владение…

Начинало темнеть, когда Ратмир на своей лошади торопился вернуться к своей юной возлюбленной, чтобы поскорее спрятать её в итальянском посольстве. Он нёсся по деревянным мостовым Москвы, распугивая редких прохожих, когда  внезапно услышал, как его в спину окликнул знакомый женский голос. От досады Ратмир даже поморщился, но приостановил коня и оглянулся  в сторону Мирославы. А это была именно она, и вид у неё был крайне возбуждённый:
  – Ратмирушка, свет мой ясный, – торопливо заговорила она, боясь, что он её прервёт. Лошадь под ней тоже, казалось, нервничала и беспокойно перебирала ногами.
 – Послушай, Мирослава! – неожиданно для себя Ратмир повысил на неё голос: – Ты же уже взрослая женщина и должна понимать слово «нет»…
 – Да погоди, Ратмирушка… – попыталась перебить его женщина.
 – Да нечего тут годить! Я тебе уже тогда сразу сказал, что между нами не будет ничего серьёзного! – Ратмир даже отмахнулся, словно отодвинул её от себя.
Но женщина не унималась и, умоляюще протянув обе руки к нему, простонала:
 – Да выслушай же ты меня, Ратмир!
 – Извини, Мирослава, но ты меня сама вынуждаешь сказать это, – неожиданно негромким, звенящим голосом произнёс скоморох и добавил: – Я встретил и полюбил другую. И знаю, что это на всю мою оставшуюся жизнь. А старая баба должна понимать, что она старая баба! Оставь же меня, наконец, в покое, Мирослава!
Наступила оглушительная тишина. Ошеломлённая услышанным, Мирослава, беззвучно открывала и закрывала рот, пытаясь осмыслить сказанное Ратмиром. Тот  с досадой поморщился и, стегнув свою лошадь, унёсся в наступавшую темноту.
Мирослава всхлипнула, глаза её наполнились слезами и, прижав ладонь к губам, она глухо застонала. В голове у неё крутилась только одна фраза: « Старая баба… старая баба…»…
Так она просидела какое-то время, приходя в себя. Лошадь её тревожно прядала ушами и косила вбок большим карим глазом… Вскоре Мирослава, прикрыв лицо руками, несколько раз глубоко вздохнула, затем взяла поводья в руки и уверенно направила лошадь в сторону постоялого двора на окраине Москвы.
Там она окликнула мальчишку-полового и, дав ему монетку, велела быстро позвать Никифора…
Если бы перед ним вдруг с небес опустился бы сам архангел Гавриил, Никифор был бы менее поражён, чем его поразило появление Мирославы. Он, на вдруг ослабевших  ногах, поспешил к ней. На лице Никифора засияла радостная  улыбка,  но глянув в глаза женщины, он тут же перестал улыбаться и озабоченно спросил: – Что случилось, Мирослава Авдеевна? С Ратмиром что-нибудь?
 – Да нет, с ним как раз пока всё хорошо, – непривычно-глухим голосом ответила ему женщина. – Быстрее собирай своих товарищей, Никифор и едемте со мной. У вас ведь есть повозка?
 – Повозка есть. А что случилось-то?! Тебя, боярыня, сам Ратмир за нами прислал? – встревожено  спросил Никифор, не сводя с неё глаз.
 – Нет, не он… я его хотела предупредить, чтобы он помог вам скорее бежать, но…
 – Что «но»? – с нажимом спросил Никифор.
 – Он даже не стал меня слушать, – неожиданно всхлипнула Мирослава и зажала рукой рот. Потом откашлялась и встревожено добавила:  – Вам всем грозит страшная опасность. Дьяк Лаврентий решил сегодня же вас всех арестовать и посадить в тюрьму. А я хочу помочь вам и спрячу вас в надёжном месте.
 – Не нужно, не печалься, боярыня, – поспешил её успокоить взбешённый Никифор. – Жди нас здесь. Мы мигом.
Спустя короткое время повозки со скоморохами уже понеслись в сторону Девичьего поля. Впереди повозок, рядом друг с другом на лошадях поскакали Мирослава и старик Никифор.

Ратмир во весь опор летел на лошади по Девичьему полю. Неприятный осадок от встречи и разговора с Мирославой не давал ему покоя всю дорогу. Но на подъезде к подворью, где его ждала юная возлюбленная, он забыл обо всём и думал только о том, как сильно сейчас прижмёт к себе свою пока невенчанную красавицу-жену и о том, чтобы скорее увезти и спрятать её в итальянском посольстве.
Внезапно Ратмир увидел, что ворота приоткрыты и, приструнив лошадь, медленно въехал во двор. На подворье стояла странная тишина. Охранника у ворот не было. Темнота всё больше опускалась на землю…
 – Никодим, Никодим, – громко крикнул Ратмир, озираясь по сторонам. Потом он кинул взгляд на тёмное окно опочивальни его Олюшки и, охваченный нехорошим предчувствием, быстро спрыгнул с лошади и, перескакивая через две ступеньки крыльца, поспешил в терем. Его встретили полумрак, тишина и беспорядок. Ратмир по лестнице взбежал наверх и, распахнув дверь в опочивальню, замер на месте – в  комнате царил хаос. Все вещи были разбросаны, а самой Ольги  нигде  не было видно. Ошарашенный Ратмир сделал шаг вперёд и неверным голосом позвал: – Олюшка, где ты? Отзовись, ладушка моя…
Ответом ему была зловещая тишина. Ратмир оббежал всё вокруг, на подворье не было ни души. Только из хлева и птичников доносились звуки засыпавших животных и птиц…
Не понимая, что происходит и что ему делать, Ратмир метался, словно загнанный зверь. Наконец обессилевший, бледный и взмокший от переживаний, он присел на верхнюю ступеньку лестницы, ведшей на второй этаж и, прислонившись спиной к бревёнчатой стене, прикрыл глаза. Он пытался сообразить, что сейчас, ночью, можно   предпринять для поиска Олюшки. И тут же, сражённый усталостью и переизбытком впечатлений за день, скоморох просто провалился  глубокий сон.
Уже светало, когда внезапно сквозь сон он услышал на первом этаже на лестнице чьи-то шаги и кинулся вниз. Увидев поднимавшегося по ступенькам с виноватым видом Никодима, Ратмир подскочил к нему и, схватив за ворот старенькой косоворотки, тихим, страшным голосом спросил: – Где молодая хозяйка?! Где все?! Что здесь произошло?
 – Так это…барин… Не изволь гневаться на меня… Моей вины тут нет никакой… – забормотал тот, пытаясь освободить ворот рубахи из цепких пальцев скомороха.
 – Да  говори же ты уже, бестолочь! – рявкнул на него Ратмир.
 – На двор наш ворвались служивые и арестовали нашу барышню Оленьку. А народ-то со страху весь побежал в болота.  И я с ними. Всю ночь там просидели… Вот только возвращаемся…  – развёл  руками Никодим, тряся редкой бородкой.
 – А хозяйка где? Где Анна Дмитриевна?!
 – Так эти служивые и её с собой забрали… Может вскоре обе и вернутся…
 – Какие служивые?! Из какого приказа?! – продолжил трясти его за ворот обезумевший скоморох.
Послышался треск порвавшейся материи.
 – Ох, барин, ты же мне единственную рубаху порвал, – жалобно произнёс Никодим, пытаясь рукой нащупать место разрыва.
 – Я убью тебя сейчас! Из какого приказа были эти люди?! – Ратмир в ярости замахнулся на него кулаком.
 – Из Разбойного, барин!.. Сказали, что из Разбойного… – прикрывая голову руками, торопливо произнёс охранник Никодим.
 – Разбойного?! Почему – Разбойного?! – воскликнул Ратмир.
 – А я почём знаю! Сказали, что из Разбойного и чтобы ты сам к ним туда явился, – растерянно пробормотал охранник, пытаясь поправить разорванный ворот.
Ратмир, оттолкнув его от себя, кинулся вниз по ступенькам.
 – Что же ты задумал, стольничий?! Решил руками дьяка Лаврентия достать меня? Я убью тебя, Васька Хомутов! – пробормотал  он, запрыгивая на лошадь. – Не дай бог, если хоть один волос упадёт с её головы!
         
Едва почти загнанная лошадь Ратмира остановилась около ворот Разбойного приказа, как Ратмир тотчас же спрыгнул с неё и кинулся вовнутрь.
– Эй, стой! – только и успел крикнуть ему вслед стоявший на страже заспанный ратник и, тяжело гремя кольчугой и копьём, побежал за ним.
Ратмир добежал до дверей помещения, где обычно находился дьяк Лаврентий и, пробежав мимо дремавшего второго ратника, ворвался туда.
 – Стой, оглашенный! – проснулся второй ратник и вдвоём с первым забежали вслед за Ратмиром.
 – Где?.. Где он?! Где она?! – заметался по комнате разъярённый Ратмир. Он ногой распахнул дверь во вторую комнату и, увидев, что и она пуста, обернулся к ратникам: – Где дьяк Лаврентий?! Где моя Олюшка?!
 – А ну, охолонись маленько! – рявкнул на него ратник и выставил копье перед собой. – А то сейчас не посмотрю на то, что в приличном кафтане. Вмиг на копьё подниму!
Ратмир непонимающе посмотрел на него, потом на копьё, помотал головой и уже тише произнёс:
 – Мне сказали, что ваши служивые захватом увезли мою невесту Ольгу прямо с подворья, что на Девичьем поле…
 – Так ты Ратмир что-ли? – усмехнулся второй ратник.
 – Да, я, я – Ратмир! Где моя Олюшка?! Кто приказал арестовать её? – возбуждённо воскликнул скоморох.
 – Как – кто? Сам дьяк Лаврентий и приказал. И велел передать, что будет ждать тебя на колокольне Смоленского собора, что в Девичьем монастыре. Только ты что-то долго добирался. Он тебя с ночи уже там ждёт, – опять довольно усмехнулся второй ратник.
 – Почему на колокольне? – ошеломлённо посмотрел на него скоморох. – И я же только что прискакал с Девичьего поля…
 – Ну, как у нас говорится – бешеному псу семь вёрст не крюк. Так что, давай – вертайся обратно, – радостно загоготал первый ратник. Второй дружно его поддержал.
Ратмир только, молча, посмотрел на них, стремглав выскочил из комнаты и побежал по длинному коридору к выходу.
 – Прости, милая, – прошептал он своей лошади и, запрыгнув на неё, вновь поспешил на Девичье поле, к женскому монастырю, на территории которого находился Смоленский собор.

                Глава 17

Над огромным Девичьем полем, подёрнутым лёгким утренним туманом, зазвучал малиновый колокольный звон, призывая к заутренней молитве. Ещё не до конца стряхнувшие с себя оковы сна богомольцы и странники поспешили по натоптанной дороге к раскрытым  деревянным воротам Девичьего монастыря на службу.
Ратмир, не замечая ничего вокруг, пронёсся на измученной лошади к воротам монастыря, распугивая богомольцев и прихожан. В воротах он разминулся с небольшой крытой повозкой. На мгновение она ему показалась знакомой, но влекомый только одной целью, он проскакал дальше, к белевшему в предрассветном сумраке Смоленскому собору.
На территории монастыря  было тихо. Только запаздывавшие к службе люди, тихонько переговаривались между собой, беспрерывно крестясь и оглядываясь по сторонам.
Ратмир проскакал к самому Смоленскому собору и, быстро спешившись, посмотрел наверх. Там, на колокольне, заканчивали частым перезвоном свою партию малые колокола.
Откуда не возьмись к скомороху подошли два бородатых ратника Разбойного приказа с копьями наперевес:
 – Ты ли Ратмир? – глуховатым голосом спросил один из них.
 – Я, – торопливо ответил скоморох.
 – Что-то ты долго добирался. Почитай всю ночь тебя здесь караулим. Мог бы и поторопиться, уважить дьяка Разбойного приказа, – недовольно проворчал один из них и со словами: « Я пошёл за ним», направился куда-то в сторону хозяйственных построек.
 – А ты иди, подымайся на колокольню пока, – указал   рукой наверх второй ратник.
  – Куда идти-то? Где здесь вход на колокольню?
 – Погоди, – ответил второй и сунул ему в руку какую-то палку, оказавшуюся незажжённым факелом. Ратник, ударив кресалом по кремню, высек огонь, и факел тут же загорелся ярким, чадящим пламенем. – Теперь иди, а то темно там на ступеньках, пока до верха доберешся.
Ратмир ринулся в темноту. Навстречу ему спускался звонарь, сразу шарахнувшийся от него в сторону. В дрожащем свете факела скоморох увидел крутые ступеньки, ведшие наверх и, позабыв об усталости, стал быстро подниматься по ним.
Ступив на широкую округлую площадку, он увидел огромный колокол-благовестник, занимавший почти  треть площадки и свисавший  ещё где-то на полэтажа вниз прямо наружу.  С другой стороны были устроены ниши для средних и малых колоколов. Рядом, в небольшой нише стены, стояла крепкая скамья для звонаря. На колокольне никого не было. Ратмир воткнул горящий факел в специальное гнездо на метровой толщины стене и выглянул в продолговатое, неширокое отверстие-окно. С высоты колокольни открывался красивый вид на широкую равнину с густым лесом по краям. В свете восходящего солнца натёртым медным пятаком блестела поверхность знакомого ему озера. Неожиданно Ратмир увидел нескольких людей, появившихся из дверей какого-то деревянного пристроя. Они  направились в сторону собора. Возглавлял их сам дьяк Лаврентий. Он шагал широкими, быстрыми шагами так, что сопровождавшие его люди едва поспевали за ним. Из-за веток и листьев высокого дерева Ратмир никак толком не мог разглядеть их, но ему показалось, что среди них была и женская фигура. С сильно бьющимся сердцем он стал дожидаться их на верхней площадке колокольни.
 – Ну, вот! Я так и знал, что ты всё-таки примчишся сюда! Так я люблю это место, Ратмирка! Отсюда вид какой, глянь!– радостным фальцетом продребезжал дьяк Лаврентий, показавшись в проёме  входа на колокольню. Следом за ним зашли три крепких на вид бородатых ратника.  – Только что не сразу-то прискакал? А то мы тебя потеряли, и пришлось даже кое-какие меры принять. Ночь, почитай, из-за тебя не спали…
 – Что происходит, дьяк Лаврентий?! – кинулся к нему ничего не понимавший Ратмир. – Я выполнил все твои условия и готов назвать тебе имя человека организовавшего эти страшные убийства.
 – И кто же это? – прищурившись, с живым интересом спросил дьяк.
Ратмир кинул обеспокоенный  взгляд на стоявших за его спиной ратников. Женщины среди них не было.
 – Не бойся, говори. При них можно, – по-своему расценил его беспокойство дьяк Лаврентий и усмехнулся.
 – Стольник Василий Хомутов.
 – Что?!  Васька Хомутов?! – аж подскочил на месте дьяк. – Это точно?!
 – Точнее некуда, – кивнул Ратмир. – Единственное, что он убил почти всех, кто знал об этом. Первыми, руками его сообщников, были убиты молодые послушницы. Они случайно узнали о мошенничестве с вкладами состоятельных монахинь в монастырь и по своей наивности решили добиться справедливости.
 – Справедливость – это всегда хорошо, – назидательно  поднял указательный палец вверх дьяк Лаврентий.
 – Да, хорошо. Но только послушницы за это свои жизни отдали. Потом он убил почти всех, кто знал об этом и помогал ему. В том числе и певчего Никитку. Отца Павла он убил при мне.
 – Сам убил? – как-то обыденно спросил дьяк Лаврентий.
 – Нет, – покачал   головой Ратмир. – Дал приказ своему опричнику.
 – А кто остался в живых?
 – Я … и опричники Хомутова, убивавшие по его же указке, – Ратмир озабоченно огляделся по сторонам.
 – Ну, тебя-то я ему ни за какие коврижки не отдам, – усмехнулся дьяк Лаврентий и плотоядно посмотрел на Ратмира. – А вот то, что Васька сунулся в монастырскую казну… Да-а, для меня это новость! И сделать-то, считай, с ним ничего сейчас нельзя.
 – Почему? – удивлённо посмотрел на него Ратмир.
 – Васька сейчас в больших любимцах у Великого государя и по-всякому отвертится, – озабоченно  покачал головой дьяк Лаврентий. – Но мне это знание по-любому пригодится. Потому как я всё-равно постараюсь рано или поздно добить этого прощелыгу… А что ты всё  высматриваешь, Ратмир? – усмехнулся дьяк, с усмешкой наблюдая за взволнованным скоморохом.
 – Мне сказали, что твои люди приезжали на подворье Михайловой Анны Дмитриевны и увезли её внучку Ольгу, – Ратмир  тревожно посмотрел на него.
– Это правда, приезжали, – кивнул  дьяк. – И  забрали с собой.
 – Это Васька Хомутов тебя попросил? Он хочет и меня убить, как человека, знающего о его преступлении. Но Ольга здесь не при чём. И я тебя очень прошу отпустить её прямо сейчас, – Ратмир умоляюще посмотрел на дьяка Лаврентия.
 – Вот оно! – неожиданно воскликнул тот и счастливо рассмеялся дребезжащим смехом. – Ты даже не представляешь себе, Ратмирка, как я ждал этого момента! Как ночами я себе представлял эту картинку и вот теперь могу от души наслаждаться этим.
 – Что происходит, дьяк Лаврентий? – тихо спросил Ратмир, предчувствуя нехорошее.
 – Эх, Ратмирка-Ратмирка! – покачал головой дьяк Лаврентий и кивнул своим ратникам: – Свяжите ему руки за спиной и киньте на пол сидеть, – и многозначительно добавил: – Пока…
Ратмир напрягся всем телом: – В  своём ли ты уме, дьяк Лаврентий?!
 – А я бы на твоём месте и не сопротивлялся. Иначе никогда не увидишь свою Ольгу, – зловеще усмехнулся тот.
 – Так нечестно! – Ратмир отступил к стене.
 – Можно подумать, что ты всегда поступаешь по-честному, – покачал  головой дьяк Лаврентий. – Ну, так как – дозволишь себя связать? И тогда увидишь свою Ольгу. Она здесь…
 – Оказывается, дьяк, с тобой нельзя иметь никаких порядочных дел, – со  скрытой угрозой произнёс Ратмир, позволив связать себе за спиной руки. – И ты ответишь когда-нибудь за это.
 – Мы все когда-нибудь ответим за свои дела, – философски  заметил дьяк Лаврентий, усаживаясь на потемневшую от времени скамью звонаря, вытащив её предварительно из ниши колокольни. Он кивнул одному из ратников.
 – Где Ольга? Я хочу увидеть её и убедиться, что она цела и здорова,  – только  и успел произнести Ратмир, как ударом кулака ратника он тут же был сбит на пол. Ратмир привстал на одно колено и, слизнув кровь с разбитой губы, помотал головой и тихо спросил: – Что это всё значит? Где Ольга?
 – Да, хватит уже долдонить своё – Ольга да Ольга! – дьяк Лаврентий опустил голову и когда он вновь поднял её, то в его глазах светились злорадство и ненависть: – Ну, Ратмирка, начинай рассказывать…
 – О чём? – Ратмир кинул быстрый взгляд на ратников, их оружие  и  благовестный колокол, выходивший за стены колокольни. Он уже понял, что дьяк Лаврентий устроил ему ловушку и что Ольге грозит серьёзная опасность. Ратмир начал быстро соображать, что можно сделать и стал понемногу освобождать связанные сзади руки. Ему хорошо был знаком этот приём, – если при связывании рук их хорошенько напрячь, то потом можно быстро ослабить узел и освободиться.
 – О том, как собирался сегодня с Ольгой бежать  в Италию, – усмехнулся  дьяк Лаврентий и добавил. – Только  не нужно представляться дурачком, что якобы ты об этом ничего не знаешь.
 – А я, действительно, не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь, – спокойным  голосом произнёс Ратмир, продолжая ослаблять узел на запястьях рук. Он на мгновение прикрыл глаза и потом в упор посмотрел на дьяка. – Ты чего-то путаешь, дьяк Лаврентий.
 – Ну, если ты не собирался сегодня ночью прятаться с нею в итальянском посольстве и, если  там у тебя нет друга по имени Антонио, а я уже выяснил, что в посольстве всего два Антонио, то да – я чего-то путаю, – дребезжащим  зловещим смехом рассмеялся дьяк. Он с нескрываемым удовольствием увидел, как побледнел и замер Ратмир.
Скоморох опустил голову и замолчал.
 – Что, Ратмирка, думал, что самый умный? – вольготно расположился на лавке дьяк Лаврентий. – Ан нет, братец ты мой, – шалишь! И у нас, русских, тоже голова на плечах имеется. Вот и скажи мне теперь, мил человек, каким ветром тебя занесло сюда? И откуда ты так наш язык знаешь, что от русского тебя и не отличить? Молчишь? А может ты, как самый распаскудный человечишка, нашу веру променял на богомерзкую католическую, да и державу свою предал? Сам знаешь, что с предателями везде разговор короткий. Но мне нужно, чтобы ты сам всё рассказал. Может тогда и поблажка тебе какая выйдет. Не в котёл кипящий, допустим, тебя окунать станем, а башку по-быстрому отрубим, чтобы не мучился.
 – Я не понимаю, о чём ты говоришь, дьяк Лаврентий, – упрямо повторил  Ратмир и, подняв на него стальной взгляд серых глаз, прищурился.
 – Ну-ну, – добродушно кивнул дьяк. – Тогда уж поведай нам всем про своего Учителя. Который для тебя самый важный человек на всём белом свете…
Ратмиру на мгновение показалось, что на него опрокинули ушат ледяной воды. У него аж дыхание перехватило. Скоморох быстро опустил глаза, пытаясь продышаться. Потом кинул на дьяка уничижительный взгляд и тихо, с угрозой в голосе, произнёс: – Только пытки не может перенести женщина. Ты посмел пытать мою Олюшку?! Я сам тебя порежу на ремни и испепелю, дьяк Лаврентий! Запомни это!
 – Представь себе, Ратмирка, посмел! Ох, как я её пытал!  Пытал и пытал, – покачав головой, весело согласился дьяк Лаврентий. – И так я её пытал и этак! И сяк и наперекосяк! Всю ночь  пытал, пока мои не прибежали и не сказали, что ты примчался на лихом коне. Вот только тогда я и кончил её пытать, – довольным фальцетом расхохотался дьяк.
Ратмир с недоумением посмотрел на него, продолжая лихорадочно расслаблять узел на запястьях.
 – Ну, ладно, Ратмирка, не стану  тебя больше мучить. Увидишь сейчас нашу Ольгу, – продолжая посмеиваться, дьяк кивнул своему ратнику, стоявшему у входа на площадку. Тот, молча, ушёл вниз, и через несколько минут в проёме входа появилась стройная женская фигурка в тёмном плаще с капюшоном. Светлые пряди волос выглядывали из-под капюшона, оттеняя бледное, осунувшееся лицо Ольги.
 – Олюшка, солнце моё! – вскочил было Ратмир, но тут же был сбит с ног стоявшим рядом ратником. Ратмир привстал на коленях: – Скажи мне только – с тобой всё хорошо?! Он пытал тебя? Олюшка, что же ты молчишь?! Скажи мне только и я убью его!
 – Да угомонись ты уже, Ратмир! Всё с ней в порядке, – неожиданно  усталым голосом произнёс дьяк Лаврентий и махнул рукой Ольге: – А ты – иди сюда, садись рядом. А то в ногах правды нет, – дьяк  Лаврентий показал на место  на лавке рядом с собой.
 – Олюшка, что происходит?! – растерянно воскликнул  Ратмир, ошеломлённо наблюдая за тем, как Ольга, молча, прошла к лавке и села рядом с дьяком. Вот она подняла на него глаза, и он вновь увидел тот самый взрослый взгляд, каким она вчера глянула на него, прежде чем отдаться в первый раз.  – Кто он тебе?  Это твой отец?
 – Отец?! – хриплым фальцетом рассмеялся дьяк Лаврентий. – Ну и дурачок же ты, Ратмирка!.. Какие же мы – мужики, дурни! Кидаемся на каждую смазливую похотливую прелестницу и думаем, что она – ангел во плоти, – он  кинул быстрый взгляд на Ратмира не сводившего глаз с девушки и обыденным голосом добавил: – Полюбовники мы с ней, Ратмирка, полюбовники. Вот уже три года как…
 – Это неправда, – уверенно  покачал головой скоморох. – Я точно знаю, что это неправда. Я не знаю, какую игру ты затеял, дьяк Лаврентий, но точно знаю, что это не так. Олюшка, что же ты молчишь?
 – А-а, понял, – усмехнулся  дьяк и посмотрел на Ольгу. – Это он к  тому, что ты ему вчера якобы невинной девицей досталась.
Ольга усмехнулась и пренебрежительно посмотрела Ратмиру в глаза. Внутри у него всё похолодело.
 – Вот ты, Ратмирка, как мне все говорили, вроде ученый человек, языки всякие знаешь. Не зря же тебя сюда в шпиёны прислали. А вот до таких простых вещей дотумкаться не смог, – довольно  усмехнулся  дьяк Лаврентий. – Ясно дело, что мужик после плотских утех бабе больше доверяет. Особенно, если она ему невинной досталась.  И я, конечно, понимал, что просто пузырьком с куриной кровью  с тобой не обойдёшся. Так  у меня для таких умных как ты есть одна повитуха. Она так подшивает, что комар носа не подточит. Вот и ты попался,  – дьяк опять от души  расхохотался.  – Мы с Ольгой уже троих таких дурачков на эту наживку поймали…Ты – четвёртый!
Ратмир, стоя на коленях, посмотрел на Ольгу и вдруг с ужасом начал осознавать, что всё сказанное сейчас дьяком – правда. Он вспомнил востроглазую бабу в старом кокошнике, прошмыгнувшую мимо него в воротах подворья Михайловой Анны Дмитриевны, перед тем как ему оказаться в опочивальне Ольги…
 Ощущение омерзения и брезгливости стало наполнять  всё его существо.
 – Как же ты могла, Олюшка? – только и произнёс он, чувствуя, как невыносимо-страшная усталость наваливается на его плечи.
 – Как я могла?! – неожиданно заговорила Ольга своим неповторимым детским голоском. Только в нём сейчас появились другие нотки – насмешливо-презрительные: – А вот так и смогла! Ты даже себе не представляешь, Ратмир, как это здорово – играть чужими судьбами! Быть тайной повелительницей участи презренных людишек с их горделивыми помыслами и уверенностью в собственной неуязвимости.
 – Ничего не понимаю… – покачал головой Ратмир и недоумённо посмотрел на юную красавицу: – Тебе-то зачем это нужно? Ты же женщина! Твоё предназначение дарить любовь мужчине и жизнь плоду этой любви…
 – А-ха-ха, – неожиданно чуть визгливо расхохоталась от души Ольга и, припав к плечу дьяка Лаврентия, сквозь смех воскликнула: – Слыхал, Лавруша, в чем, оказывается, есть моё истинное предназначение?! А ты мне всё сказки сказываешь про то, что бабы тоже могут править государствами или помогать в том удачливым и умным мужам. В примеры мне всяких там Клеопатр и каких-то Фертитей приводишь… Нет, Ратмир, я нашла себе иную участь и она мне очень даже по душе пришлась. Не по мне возиться со свивальниками, да носы сопливые утирать. В детстве я этого нахлебалась, пока за пятью братьями и сестрёнками приглядывала, когда мои родители-холопы на боярском подворье жилы рвали.
 – Холопы… – растерянно пробормотал Ратмир, оседая на каменную площадку колокольни.  – Значит, всё это время ты притворялась и лгала мне? Зачем? Я ведь по-настоящему полюбил тебя…хотел обвенчаться с тобой и растить вместе наших детишек… Что же ты натворила, Олюшка?!
 – А к тебе, Ратмир, у меня совсем другие счёты, – неожиданно жёстко заявила молодая женщина, окинув скомороха презрительным взглядом.
Тот непонимающе посмотрел на неё.
 – Всего тринадцать мне было, когда вот такой же стрелец-красавчик навроде тебя сумел мне голову задурить и уговорил бежать с ним с хозяйского подворья в дальние края. Обещал вольной сделать, обвенчаться и златом да каменьями драгоценными обсыпать, пылинки сдувать… Только пылу его на пару месяцев и хватило. Попользовался невинностью моей, да и продал в кабак, где грабастики, тати да всякие падшие бабы гужевали да разбоем и скупкой краденного промышляли.  Вот где мне небо с овчинку показалось! И поклялась я тогда, что всю свою жизнь стану мстить таким вот как ты смазливым ублюдкам! Так что хлебай теперь сполна, Ратмирка!
Дьяк при этом довольно ухмыльнулся, согласно кивнул и по-хозяйски похлопал её по бедру:
 – Правильно говоришь, Олюшка! Так им и надо – красавцам писанным! А вытащил её из того вертепа я, когда мои людишки очередную облаву устроили на грабастиков, что там засели. Тоже принял её за малолетку, решил пожалеть, не сажать в кутузку с остальными.
Побледнев, Ратмир прислонился спиной к стене, глубоко вздохнул. Он продолжал ошарашено смотреть на ту, которая в один миг превратилась из юной нимфы в злобную, мстительную фурию. Он уже не узнавал в ней свою Олюшку.
Она же с вызовом посмотрела в глаза Ратмиру: – Вот поэтому ты сейчас здесь и я с большим удовольствием посмотрю, как палач начнёт клещами живьём сдирать с тебя твою гладкую кожу и покроет огненными клеймами твой смазливый лик.
 – Столько ненависти и порока в шестнадцать лет?! – едва слышно, с сожалением произнёс Ратмир и добавил: – Это как же они над тобой поиздевались, что ты невинных людей готова предать казни и пыткам только за то, что твой обидчик имел привлекательную внешность.
На долю секунды во взгляде Ольги мелькнуло сомнение, но умный дьяк Лаврентий тут же вновь закатился в дребезжащем смехе: – Ох, уморил ты меня, Ратмирка! Шестнадцать! Да нашей Олюшке этой весной все двадцать три минуло. Это ейная натура такая удивительная, что она до сих пор юной девицей кажется. Тем и пользуемся, когда дурачков навроде тебя надобно на крючок посадить. Нет для мужика наживки слаще, чем молоденькая, невинная прелестница, Если, конечно, только он не содомит. Вот и ты, Ратмирка, оказался вполне себе нормальным, настоящим мужиком,
 – Какая же ты на самом деле, Олюшка? – тихо спросил Ратмир, не спуская с  молодой женщины пристального взора.
 – Да деньги она любит, Ратмирка, деньги! – воскликнул дьяк Лаврентий. – И утехи плотские. Такая затейница! – дьяк демонстративно  по-хозяйски полез за пазуху молодой женщины. Она радостно взвизгнула и, кинув на Ратмира быстрый взгляд, прильнула губами к тощей шее дьяка Лаврентия. Ратмир закрыл глаза и застонал.
 – Ну, всё-всё, отвяжись, прилипала, – попытался угомонить её дьяк Лаврентий и плотоядно подмигнул скомороху: – Не поверишь, Ратмирка, какие она мне фортеля в постели выкидывала, когда после свиданки с тобой ко мне прибегала. Ты-то её распалишь, да, вроде, как и бережёшь для себя, не трогаешь. А у меня она прям огонь была после таких свиданок. Да и сегодня ночью, пока тебя ждали, раза три  её на пытки водил. Пытал её, пытал...
Ратмир открыл глаза и посмотрел на дьяка Лаврентия таким взглядом, что тот сразу замолчал и поскучнел. Затем повернулся к своей соседке: – Ну, всё, Ольга. Сиди смирно! Мне ещё кое-что нужно спросить у нашего дорогого гостя … Так как, Ратмирка,  зовут твоего Учителя там – в Италии? Что это за деятель такой? Из политических?
Опустошённый и разочарованный скоморох вновь глубоко вздохнул. У него не было желания говорить и возмущаться. Казалось, силы оставили его…
 – Так что, Ратмир, теперь в молчанку будем играть? – внимательно посмотрел на него дьяк. – Не советую. Пока мы здесь, в моём любимом месте – на колокольне – лучше  сам всё расскажи. Ты же знаешь – наши пытки никто не выдерживает. Вон и Мирославу до конца допросили  бы, если бы не дядя ейный. Откуда только узнал, мерин сивый! Пришлось отпустить. А так чуть-чуть оставалось – всё рассказала бы про твоих скоморохов…
 – Мирослава?...Скоморохи? – непонимающе посмотрел на него Ратмир, и взгляд его опять стал приобретать стальной оттенок. – Что ты сделал с Мирославой? И причём тут мои скоморохи?
 – А при том, Ратмирка, что, если бы ты вдруг всё понял или узнал про Ольгу, то схватить тебя было бы легче через арест твоих скоморохов. Тебя же не было всю эту ночь, и я уже было подумал, что ты оказался умнее меня и где-то схоронился. Вот и послал своих людей за твоими скоморохами. А только на постоялом дворе им  сказали, что боярыня Кольчугова их увезла куда-то в эту сторону. Хорошо хоть её успели  схватить. Вот и пришлось сегодня ночью Мирославу Авдеевну пытать, чтобы сказала, куда скоморохов спрятала,  – дьяк Лаврентий махнул рукой одному из ратников: – Иди кваску принеси. Что-то во рту пересохло.
Тот моментально кинулся исполнять его приказ.
Ратмир сидел у стены колокольни и молчал. Он уже понял, что это  была за повозка,  с которой он разминулся при въезде в монастырь…
 – Ты знаешь, Ратмирка, крепкая бабёнка оказалась! Мне уже и Ольга взялась помогать – пальчики ейные в такие железные тиски  вкладывала. Чуть-чуть оставалось, и призналась бы боярыня Кольчугова как миленькая.  Да вот, помешал дядька ейный, – с досадой повторил дьяк Лаврентий.
Улыбавшаяся Ольга случайно перевела взгляд на Ратмира и вздрогнула. Он смотрел на неё исподлобья с такой ненавистью и презрением, что у неё по спине побежали мурашки. Она капризно скривила красивые губки и тут же отвернула лицо к дьяку.
 – Та-а-к… Значит,  Мирославу ты отпустил? – уточнил Ратмир, пошевелив за спиной пальцами свободных от пут рук. – И скоморохов моих не нашёл? – он кинул быстрый взгляд на продолжавший гореть и чадить факел.
 – Пришлось её отпустить. Отличная, надо сказать, баба. Настоящая! За такой, как за каменной стеной, – неожиданно похвалил Мирославу  дьяк Лаврентий. – А за скоморохами, если что, дело не встанет.  Только на что они мне сейчас? – пожал он плечами. – Ты же у меня в руках. Что здесь не захочешь рассказать, то там внизу, в пыточной, поневоле расскажешь. Заодно и писец всё запишет. Да и Ольга вон поможет, если что. Большая она у меня мастерица по этому делу! И завтра я уже доложу Великому государю, что поймал настоящего итальянского шпиёна и получу за это хорошую награду. Наш царь очень любит и ценит такие подвиги.
 – Что-то ты широко размахнулся, дьяк Лаврентий, – неожиданно усмехнулся Ратмир. Голос его не предвещал ничего хорошего. В глазах появился знакомый блеск…

                Глава 18

 Несколькими минутами ранее в ворота Девичьего монастыря быстро прошли несколько богомольцев в тёмных, замызганных одеяниях. Они, негромко переговариваясь, сразу направились в сторону Смоленского собора. Народ после службы стал выходить из собора и растекаться по территории монастыря.  Богомольцы в тёмном подошли ко входу на колокольню  и о чём-то спросили стоявших рядом с ним ратников из Разбойного приказа. Те, настороженно, с большой неохотой что-то ответили. Но, когда один из богомольцев предложил недорого купить у него якобы найденный золотой перстень, у ратников загорелись глаза и они поспешили завести богомольца в помещение колокольни – подальше от людских глаз. Товарищи богомольца, молча, переглянулись и быстро шагнули за ними. Тут же послышался короткий шум, звуки ударов и наступила тишина.
 – Что там? – обеспокоенно спросил дьяк Лаврентий, повернувшись лицом к ратнику, стоявшему у длинного, узкого отверстия в стене колокольни. Тот выглянул наружу, посмотрел вниз и пожал плечами:
 – Ничего, дьяк Лаврентий. Наши стоят, караулят.
 – Крикни, пусть поднимаются. Пора этого скомороха на дыбу. А то ещё писать потом сколько придётся, когда доклад государю готовить стану,  – дьяк Лаврентий испытующе посмотрел на Ратмира. – Ну, что, Ратмирка, один раз ты у меня  дыбы избежал. Второй раз уже навряд ли получится…
 – Это ещё как сказать, – пробормотал Ратмир, прикидывая в уме расстояние от колокола-благовеста до ближайших крепких веток старого дерева. Только он напрягся, чтобы в прыжке схватить горящий факел и сунуть его в лицо ближайшему ратнику, как неожиданно на площадку ворвались другие ратники.
 – Хватайте его, ребята! А то сейчас сбежит! – завизжал дьяк Лаврентий, проследив за взглядом Ратмира и предугадав его тайный замысел.
Но вбежавшие ратники, к его изумлению неожиданно, молча, кинулись к стоявшим у стены своим товарищам и буквально изрешетили их пиками.
 – Караул! Измена! – заверещал  дьяк Лаврентий и в отчаянии заметался по площадке.
Обескураженный  Ратмир, прижавшись к каменной стене колокольни, молча, наблюдал за происходящим.
Крепкий на вид черноволосый и чернобородый ратник, держа по копью в каждой руке, вдруг растопырил их и, тяжело дыша, пошёл на дьяка. Тот, в поисках спасения, попытался увернуться от копий и стал отступать шаг за шагом назад в сторону благовеста.
  – Кто ты?! Ты мне ответишь за это! Сам тебя распну! – отчаянно тонким фальцетом дьяк стал угрожать неизвестному ему ратнику.
 – Хе-хе, попробуй! – зловеще усмехнулся чернобородый ратник и одним коротким ударом копья откинул дьяка на благовест.
 – А-а-а! –только и успел прокричать тот, заскользив  по ребристой поверхности колокола,  и через пару секунд раздался глухой шлепок об землю. Тут же внизу завизжали женские голоса, поднялась суматоха.
Ратмир присмотрелся к чернобородому ратнику и понял, что знает его. Тот кинул на него молниеносный взгляд, подмигнул и тут же обернулся к прижавшейся к стене Ольге. Молодая женщина, увидев его взгляд, побледнела, и, выхватив откуда-то из складок плаща кинжал, сама кинулась на чернобородого ратника. Тот успел  перехватить нападавшую за руку, но она тут же впилась ему в предплечье своими мелкими крепкими зубками. Ратник взревел от боли и, рывком дёрнув её на себя, схватил за голову.
 – Не трогай! – только и успел проговорить Ратмир и тут же в ужасе зажмурился, успев всё-таки увидеть как лёгким движением руки, ратник рывком повернул голову молодой женщины резко вбок. Та только всхлипнула и кулем осела на каменный пол.
 – Ой, извини, брат! Не сразу тебя услышал, – развёл руками чернобородый ратник и довольно огляделся по сторонам. – Всё! Теперь ты в безопасности.
 – Кестутис! Откуда ты здесь?! Ты же был рыжим!
 – Был, – добродушно согласился тот. – Да только после того, как я сбежал от своего папаши, меня же стали искать. Пришлось масть менять, да из опричников уходить. Вот и организовал себе небольшую ватагу. Промышляем понемногу…
 – А здесь-то ты как очутился? – повторил Ратмир, стараясь не смотреть на распростёртое на каменной площадке безжизненное тело Ольги.
 – Так у меня, брат, память длинная – и на хорошее, и на плохое, – усмехнулся Кестутис, подавая руку Ратмиру и помогая встать ему с пола. – Хоть и привёз ты меня тогда к папаше на расправу, так я сейчас за то на тебя не в обиде. Ты своё дело делал. А вот то, что кинжальчик мне для спасения в руку сунул – этого я никогда не забуду. Как здесь говорят – долг платежом красен.
 – Как же ты узнал, что я здесь? Следил за мной?
 – Следил, брат, следил, – кивнул тот и усмехнулся. – Я ведь поначалу, когда от папаши сбежал, хотел тебя найти и убить. И, было, нашёл уже. Да только услышал тогда в лесочке как ты с одним господином, одетым  в плащ с капюшоном, на итальянском языке разговаривал. Я ведь и сам католик… Тогда  уже стал за тобой  более внимательно приглядывать. И не сам, а людей своих приставил. Да и за господином тем понаблюдал и очень даже приятные вещи узнал о вас. Сам понимаешь, что брата по вере я уже  никак  не мог убить. Вот поэтому я здесь. Мне уже успели рассказать, что ты за бесценный фрукт такой.
 – И кто же рассказал? – недоверчиво прищурился Ратмир.
 – А сейчас сам увидишь, – ухмыльнулся Кестутис и выглянул из окна звонницы наружу. – Вон уже прискакал. А народу-то, народу-то вокруг дьяка собралось. Пора нам быстрее отсюда уходить, – озабоченно нахмурился Кестутис. – Эй, сюда, сюда, – помахал он кому-то рукой.
Через несколько минут на входе на площадку колокольни появился чуть запыхавшийся Антонио. Он быстрым взглядом окинул площадку и, подойдя к Ратмиру, участливо спросил:
 – Всё нормально, брат?
 – Да вроде… – как-то неопределённо развёл руками тот.
 – Слава пресвятой деве Марии, все успели вовремя, – широко улыбнулся Кестутис.
 – Благодарю тебя, брат Кестутис! – кивнул ему Антонио и, кинув взгляд на безжизненное тело Ольги, удивлённо поднял брови: – О!.. Что-то мне кажется знакомой эта дама…
Он подошёл поближе и, пригнувшись, убрал с лица молодой женщины золотистые пряди волос: – Ого! Да это же малышка без вести пропавшего здесь в прошлом году герцога Бохуслена! До этого бедолага, правда, начал было жаловался, что кто-то его чем-то шантажирует… Вот так встреча! Откуда она здесь?! – выпрямившись, изумлённо спросил Антонио. – Помнится шведское посольство очень долго тогда её разыскивало… Погоди…  – он  с лёгким прищуром посмотрел на Ратмира и тихо спросил: – Так это была она?!
Ратмир сжал губы и посмотрел куда-то за спину друга. Во взгляде его читались боль и разочарование.
 – Ну, надо же! Действительно, пути господни неисповедимы. Ведь покажи ты мне её сразу, то, может быть, ничего этого сейчас и не было, – расстроено  покачал головой Антонио, оглядывая мёртвые тела ратников и Ольги на площадке. – И, как назло ты, брат, в этой стране  выбрал себе такую  миссию, что при дворе  мог быть только в качестве скомороха… Жаль-жаль…  Так-то ты её мог бы раньше узнать….и, возможно,  не попался бы в эти сети…
Он вздохнул и опять посмотрел на Ратмира:
 – Я  думаю, что теперь тебе незачем торопиться в Италию.
Ратмир поднял голову и пожал плечами. Улыбка разочарования появилась на его бледном, осунувшемся лице: – Как  видишь, брат, здесь я сплоховал…
 – Да, ладно! С кем не бывает! – отечески похлопал его по плечу Кестутис и стал их торопить: – Всё-всё, братья, пора уходить! А то здесь уже  и так, вон какая кутерьма начинается…
Они торопливо спустились вниз и постарались незаметно обойти толпу зевак, вовсю разглядывавших и обсуждавших  распластанное на земле тело дьяка Лаврентия. Руки и ноги последнего были неестественно вывернуты, а в расколотом черепе блестел окровавленный мозг.
Мужчины выехали из ворот Девичьего монастыря, чуть поодаль их сопровождали люди Кестутиса.
 – Куда ты сейчас, брат? – обратился Антонио к Ратмиру.
 – Возвращаюсь к своим скоморохам, – как-то безучастно ответил Ратмир и  добавил: – Только мне их сначала отыскать надо. Если дьяк сказал, что Мирославу он отпустил, то она-то как раз и может сказать – где они сейчас…
 – Отлично! – бодро кивнул Антонио. – Тогда держим связь старым способом. Ещё тебе нужно заехать на купленное нами подворье и проверить подкоп. Там уже немного осталось. Скоро ты сможешь начать исполнять одну из своих главных миссий здесь. Учитель будет очень рад.
Ратмир согласно кивнул и вздохнул.
 – А ты, брат Кестутис, выбирай уже, наконец: или идёшь  служить ко мне в посольство или же продолжаешь жить ватагой, но держишь с нами связь? – повернулся Антонио к Кестутису.
  – Я, брат Антонио, пожалуй, ещё немного погуляю с ребятами, а ближе к зиме определюсь. Очень уж мне вольная жизнь по душе пришлась! – улыбнулся тот и добавил: – Но я всегда наготове, как только понадоблюсь. Как меня найти – я уже вам обоим рассказал… Ну, всё, бывайте! А то у нас тут ещё кое-какие свои делишки остались, – Кестутис  рукой подал сигнал своим товарищам по ватаге и, пришпорив коня, удалился вместе  с ними в направлении леса…
 – Очень надеюсь, что это был для тебя хороший урок, Ратмир, –  перешёл на итальянский язык Антонио.
 – Да… это был для меня хороший урок… – без эмоций повторил за ним Ратмир, поморщившись, словно от зубной боли.
 – И впредь ты станешь  хорошенько проверять любую даму, прежде чем позволишь себе так влюбиться в неё, – озабоченно  посмотрел на него Антонио.
 – Не думаю, что после всего этого я смогу себе позволить полюбить ещё кого-нибудь, – также равнодушно отозвался Ратмир. – Использовать женщин по их прямому назначению – это да. А полюбить – навряд ли…
 – Я тебя очень хорошо понимаю сейчас, брат, – начал, было, Антонио.
 – Откуда, откуда ты можешь это понять?! – перебил Ратмир с горечью в голосе,
 – Я тоже человек. Просто о многом тебе не рассказываю, – холодно  ответил Антонио.
 – Не обижайся, брат. Прости, если обидел, – опять, как от зубной боли поморщился  Ратмир. – Мне здесь сворачивать…
Они попрощались и Ратмир, пришпорив лошадь, поскакал в сторону подворья Мирославы Кольчуговой.

                Глава 19

 Уже на подъезде к подворью Ратмир заметил неладное. Ворота были распахнуты и из них то и дело выбегали холопы с какими-то вещами. Другие наоборот вбегали. Все суетились и покрикивали друг на друга.
 – Что там происходит? – Ратмир остановил какого-то подростка, бежавшего в сторону холопских лачуг с самоварными щипцами и большой подушкой в руках.
 – Да, боярыня наша уезжает. Вот и приказала каждому взять то, что ему приглянется. А то приедет новый хозяин и всё себе заберёт.
 – Боярыня уезжает?! Куда?! Насовсем?! – воскликнул Ратмир, устремив взгляд на стоявшие во дворе три крытые повозки.
 – Да не сказала куда. Видать, насовсем, раз всё раздаёт, – на бегу крикнул мальчишка и побежал дальше.
Ратмир подстегнул свою лошадь и, спрыгнув у крыльца, перепрыгивая через две ступеньки, кинулся в терем. Внутри царила суматоха: мужики и бабы рвали друг у друга из рук дорогие полотна материи, предметы утвари. Голосистые подростки и детвора помладше дрались между собой из-за чашек и стеклянных бокалов, серебряных ложек…
 – Где боярыня? Где Мирослава Авдеевна? – кинулся к ним Ратмир.
 – Да там она уже – в  повозке, – отмахнулась   от него толстая баба  с кикой на голове, жадно разглядывая доставшуюся ей резную малахитовую шкатулку. – Вот-вот тронутся уже…
Ратмир кинулся обратно во двор. Он рывком открыл дверцу первой повозки – на него, горько плача,  глянула ключница Степанида, укладывавшая  в дорожный сундук какие-то шубы.
Тогда он, молча, кинулся ко второй и тут же пробежал мимо неё, увидев внутри какую-то старуху.
В третьей находились две женщины неопределённого возраста в красивых кокошниках и тоже  всхлипывая, укладывали какие-то вещи.
 – А где боярыня ваша? Где Мирослава Авдеевна? – спросил он у них. – Я пробежался по всем повозкам и не нашёл её.
 – Так она, барин, во второй повозке сидит. Одна, сказала, в ней поедет. Нас пока сюда отослала, – узнав скомороха, нехотя ответила одна из них.
 – Я её не нашёл. Там только старуха какая-то сидит, – растерянно  пожал плечами Ратмир.
 – Старуха? – подняла брови женщина и нехорошо усмехнулась: – Не  признал, стало быть. А это она и есть – наша Мирослава Авдеевна. А ты думал, барин, что после пыток человек краше становится?
Ратмир ошеломлённо посмотрел на неё и медленно пошёл в сторону второй повозки. Он тихо подошёл к раскрытой дверце и побледнел. Внутри, на лавке, прислонившись спиной к оббитой вишнёвым бархатом стенке повозки, сидела седая, бледная как смерть старуха. Голова её была запрокинута назад, запавшие глаза закрыты. Пряди седых волос торчали из-под незнакомого, тёмного платка.  На искусанных губах старухи темнели подсыхавшие кровяные корочки. Опухшие кисти рук отливали синевой, а на пальцах белели повязочки со следами начинавшей буреть крови.  Услышав шорох, она, не открывая глаз, незнакомым, хриплым голосом спросила: – Что там, Степанидушка, едем уже?
Ратмир, поражённый увиденным, стоял, молча, не в силах пошевелиться.
– Что же ты молчишь, Степанидушка? – опять хрипло спросила старуха и приоткрыла опухшие глаза. Увидев Ратмира она, казалось, нисколько не удивилась, и равнодушно  произнесла: – А, это ты… Слава Богу, жив… Ну, раз ты здесь, значит всё обошлось. Кликни мне Степаниду.
Ошарашенный Ратмир на неверных ногах подошёл к первой повозке и позвал ключницу. Та мигом прибежала к хозяйке.
 – Иди, Степанидушка, – тихим хриплым голосом,  с трудом сглатывая, произнесла Мирослава. – Скажи Кузьме, пусть едет за скоморохами. Он знает, где они хоронятся.
Степанида кинула на Ратмира уничижительный взгляд и кинулась исполнять указание.
Мирослава глубоко вздохнула и, попробовала поудобнее сесть на лавке. Гримаса боли пробежала по её мертвенно-бледному, очень постаревшему лицу.
 – Сможешь ли ты простить меня, Мирославушка? – опустился перед ней на колени скоморох. Взгляд его был полон отчаянья и боли.
 – Ишь ты – Мирославушкой назвал, – попыталась усмехнуться женщина, но тут же надрывно закашлялась. Откашлявшись, она кинула на скомороха усталый взгляд: – Ещё вчера я всё бы отдала, чтоб только услышать от тебя такие слова. А так… мне не за что прощать тебя, Ратмир. Бог простит…
 – Как же не за что?! – воскликнул он, осторожно касаясь своими длинными крепкими пальцами её изуродованных рук. – А за то, что ты вчера оказалась в страшных лапах дьяка Лаврентия?! За то, что я посмел так мерзко  оскорбить тебя?!
Мирослава, морщась от боли, убрала руки в сторону и хриплым голосом ответила: – Дьяк  Лаврентий – старый служака и для него все средства хороши…  А то, что ты сказал мне тогда… Так ты правильно, Ратмир, сказал:  старая баба должна понимать, что она старая баба и не лезть куда не надо… Жаль, что поняла я это поздно…
 – Прости меня, Мирославушка! – в отчаянии воскликнул скоморох и, положив ей на колени свою голову, обхватил их руками.
Мирослава с трудом подняла дрожащую руку с красно-белыми повязками на пальцах и попыталась погладить его по блестящим, густым волосам: – Вчера я только хотела тебя предупредить, что дьяк решил посадить твоих товарищей в подземелье… И…  – она  замолчала и прищурившись посмотрела на него. – Ты теперь уже всё знаешь про неё?
 – Да, знаю, – поднял  голову Ратмир. – Она и дьяк Лаврентий мертвы…
 – Вот как… – тихим  хриплым голосом произнесла Мирослава и опять поморщилась от боли: – Я видела их вчера утром у него в приказе. Хотела зайти к нему, чтобы он не трогал твоих скоморохов… Он же много раз звал меня к себе, чтобы я докладывала ему про тебя… Но я каждый раз отказывалась… Тогда он пригрозил, что, если я тебе хоть словом обмолвлюсь, то он бросит в тюрьму твоих товарищей… А она там у него из второй комнаты показалась …
 – Теперь я знаю, что они были любовниками, – Ратмир  опять взял её руки в свои ладони и поднёс к губам: – Это  было какое-то наваждение. Словно меня околдовали, и я ничего не видел и не хотел видеть вокруг себя…
 – Не кори себя, Ратмир… уже всё позади… – безучастно  ответила Мирослава, и гримаса боли вновь пробежала по её измождённому лицу. Она опять убрала руки в сторону и покачала головой: – Не  трогай больше – больно. Эта твоя Ольга и в пыточных делах знала толк…
 – Сможешь ли ты простить меня, Мирославушка? – повторил свой вопрос Ратмир и с болью в сердце посмотрел в лицо постаревшей Мирославе. – Ты спасла моих друзей…  Так хотела помочь мне… Перенесла из-за меня такие пытки… Где я ещё найду такого преданного человека?! Не уезжай, Мирославушка, – тихо  попросил он, глядя ей прямо в глаза.
 – Нет, Ратмир,  – она чуть качнула головой. – Я должна уехать. Мне нужно придти в себя… А пытки… Я бы всё-равно не выдержала их до конца… Такие адские боли уже не в силах была терпеть… Благо, что Степанидушка до дяди моего добежала. Вот он и выручил….
Мирослава опять откинула голову к стенке повозки и прикрыла глаза.
 – Даже, если я предложу тебе обвенчаться со мной? – решился вдруг Ратмир.
Мирослава медленно открыла глаза и испытующе посмотрела на него. Тут Ратмир на мгновение увидел наконец-то знакомый ему задорный взгляд Мирославы. Но он тут же потух и она хриплым голосам спросила:
 – Венчаться с тобой? Зачем ты предлагаешь мне это сейчас?.. Из жалости?.. Или из чувства вины?.. Ты же не любишь меня, Ратмир…
Скоморох покачал головой:
– Для  того, чтобы жить в браке не обязательно любить... Достаточно уважать друг друга…
Мирослава аж закашлялась: – Давно  ли ты так заговорил, Ратмир?
 – Я очень многое понял сегодня, – твёрдо  ответил он и посмотрел ей в глаза: – Я  хочу обвенчаться с тобой… Увезу тебя в Италию, и ты там сможешь быстро поправить своё здоровье… А твои волосы… У меня есть хороший знакомый. Он знает толк в покраске волос…
 – Опять эта Италия…Я тоже многое поняла за эти два дня, Ратмир, – хрипло возразила она ему. – И самое главное я поняла, что ты очень верно сказал, что старая баба должна понимать, что она старая баба…
 – Прошу тебя – забудь эти слова! – воскликнул скоморох
 – Нет, Ратмир, так положено самой природой. Каждому овощу своё время…  – Мирослава  глубоко вздохнула.
 В этот момент в повозку заглянула Степанида: – Всё  готово, боярыня. Можем трогаться.
 – Прощай, Ратмир, – равнодушно  посмотрела на скомороха Мирослава и  попыталась распухшими, перевязанными  пальцами подправить под платок прядь седых волос.
 – Значит, ты меня никогда не любила, – неожиданно произнёс он и своей рукой помог ей спрятать эту седую прядь под тёмный платок. – Раз уезжаешь и бросаешь меня…
 – Ты мне и сейчас небезразличен, Ратмир, но я больше не хочу тебя любить, – тихий, хриплый голос женщины был едва слышен в окружавшей повозку предотъездной суматохе. – Слишком дорого мне это обошлось, – она  судорожно вздохнула и показала рукой с перевязанными пальцами в районе груди: – Вот здесь всё выгорело… Пусто там сейчас после твоих вчерашних слов…
 – Куда же ты уезжаешь, Мирославушка? – спросил он, начиная осознавать, что  решение её окончательно и бесповоротно.
 – В Индию. Хочу вернуться туда, где я  была так счастлива со своим мужем. Там тепло и красиво… Там люди, которые помнят и ждут меня… Которым я нужна…
 – Но ты и здесь нужна! Ты мне очень нужна! – воскликнул скоморох, но, глянув на бесстрастное измождённое лицо женщины, тихо спросил: – Где  именно в Индии?! Я хорошо знаю тамошние места. Я смогу приехать к тебе.
 – Нет, Ратмир, – твёрдо  ответила ему Мирослава. – Не нужно. Было слишком больно…
В повозку опять заглянула ключница Степанида:
– Там эти… скоморохи  подъезжают…
– Иди, Ратмир, встречай друзей… Они у тебя хорошие, настоящие…Всегда за тебя так переживают…Вот только кто они для тебя – я так и не поняла до конца.  Как и не поняла – что для тебя моя держава… Ну, да бог тебе судья, – опять  с трудом сглотнув, произнесла Мирослава.
 – Так, если не я, то может Никифор пусть с тобой поедет! Он для тебя всё сделает! – решился на последнюю попытку, чтобы  не потерять с ней связь, Ратмир.
 – Я знаю, – опять вздохнула женщина и посмотрела долгим, прощальным взглядом на  продолжавшего стоять перед ней на коленях красавца-скомороха. – Если уж я от тебя уезжаю, то он мне и подавно не нужен… Прощай, Ратмир…
В этот момент на дворе послышался знакомый мальчишеский голос: – Дяденька Ратмир! Где ты, дяденька Ратмир?!
 – Иди, они ждут тебя, – бесстрастно  посмотрела на него Мирослава.
Ратмир встал с колен, нагнулся к женщине, прикоснулся губами к её сухим,  искусанным губам, и, молча, вышел из повозки, прикрыв за собой дверцу. Лицо Мирославы исказила гримаса отчаянья. Она вновь откинула голову назад и глухо застонала…
  – Ой, дяденька Ратмир! А я тебя искал! – неожиданно рядом со скоморохом оказался Теодорка и потащил его за собой за ворота: – А  мы всю ночь в такой хорошей избе на болоте провели. Я и не знал, что на болотах можно так прятаться. А нам уже не надо больше прятаться, дяденька Ратмир?
 – Нет, Теодорка, больше не надо никому из вас прятаться, – глухо   ответил Ратмир, видя, как к подворью приближается их повозка. Радом с ней шагал озабоченный Никифор. Весёлые Елена, Василий и Авдотья замахали ему руками. Лошадей под уздцы вёл довольный Андрейка.
И Ратмир зашагал навстречу друзьям.
В этот момент одна за другой тронулись все три повозки боярыни Кольчуговой. Громко скрипя креплениями, они стали медленно набирать скорость.
 – Где она?! – Никифор первым поспешил к Ратмиру и с волнением посмотрел на него.
 – Там, – кивнул  Ратмир на повозки и добавил:  – Во второй…
Старик Никифор довольно прытко догнал вторую повозку и, распахнув дверцу, заскочил в неё. Все три повозки тут же встали.
Скоморохи замерли в ожидании. Спустя короткое время  из повозки показалась худая фигура старика Никифора. Бледный как полотно, он быстрыми шагами пошел в их сторону, глядя перед собой в землю.
Повозки боярыни Кольчуговой вновь заскрипели и стали удаляться.
 – Как ты, Никифор? – сочувственно спросил Ратмир.
 Вместо ответа, старик Никифор внезапно  размахнулся и с силой ударил Ратмира в челюсть. Тот от неожиданности упал на спину и тут же, ошеломлённый ударом, попытался вскочить на ноги, но разъярённый Никифор с рычанием  накинулся на него и нанёс ещё несколько сильных ударов по лицу. У Ратмира кровь показалась из разбитой губы и носа. Он крепко схватил старика Никифора за запястья и тихо произнёс: – Всё, Никифор, успокойся. Уже ничем не помочь. Она сама так решила …
 – Да кто ты такой, Ратмир?! Что ты возомнил о себе?! Ломаешь чужие судьбы как палку через колено. Ты видел – в кого ты её превратил?! Будь ты проклят! – простонал старик Никифор. Ратмир тотчас же отпустил его руки. Никифор поднялся,  сплюнул ему под ноги и отошёл в сторону.
 Ратмир сел прямо на земле и прижал пальцы к переносице, пытаясь остановить кровь из носа. Ошарашенные увиденным, скоморохи, молча, стояли в стороне. Первой опомнилась Авдотья. Она, схватив какую-то тряпицу, тут же подбежала в Ратмиру: – На, приложи.  Сейчас кровь и остановится.
 – Спасибо, Дуняша, – благодарно  взглянул на неё Ратмир и кинул взгляд на стоявшего поодаль старика Никифора. Тот стоял, спрятав лицо в ладони, и тихонько мотал головой.
Василий, молча, подал Ратмиру руку и помог ему подняться с земли. Тот благодарно  кивнул  и направился к старику Никифору. Там он несколько минут что-то говорил старому скомороху, стараясь в чём-то убедить. Потом просто постоял радом с ним, держа окровавленную тряпицу у лица.  Наконец старик Никифор отнял ладони от лица и, не глядя ни на кого, с поникшими плечами направился к своим. Следом за ним зашагал Ратмир. Лишь на мгновение он кинул взгляд на дорогу, где уже маленькими точками темнели удалявшиеся прочь повозки боярыни Кольчуговой.



                ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ




                ДОЛГИЙ ПУТЬ СКОМОРОХА

                Книга 3

                ПУТЬ    ОСОЗНАНИЯ

                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                Глава 1

Поздний вечер… На город опустилась ночная мгла. Холодный октябрьский дождь глухо барабанил по крышам домов. Тяжёлое небо чёрным свинцовым шатром нависло над городом и  вот уже третий день извергало на его жителей нескончаемые дождевые потоки. Почерневшие от влаги стволы деревьев жалко смотрелись без своей листвы. Сами опавшие листья коричневым неровным покрывалом устилали землю и  уже начали издавать запах прелости.
Едва различимые в темноте деревянные мостовые большого города были черны и склизки от дождя и растёртой  лошадьми и повозками грязи. По ним изредка проносились всадники, кареты, телеги, распугивая мокрых, худых, злющих псов, сновавших в подворотнях  в поисках скудного пропитания. Редкие хмурые прохожие торопились домой, зябко кутаясь в суконные кафтаны и тёплые зипуны. Широкополые шляпы прикрывали их головы, укрывая от холодных струек воды, стекавших с полей прямо на сапоги. Женщины в платках поверх кик и кокошников, придерживая руками полы длинных юбок, старались аккуратно переступать через проломы в деревянных мостовых  и лужи с водой. Только мальчишки, которым была нипочём любая погода, весело перекрикиваясь, громыхали по мостовым большими отцовскими сапогами  и  потуже затягивали старые, потрёпанные кушаки на смешно сидевших на них больших кафтанах, доставшихся от старших братьев или дядьёв…

Елена с Авдотьей сидели у стола, и при свете толстой свечи умело подшивали низы у новых полотняных рубах. В углу на лавке сидел рыжеволосый силач Василий и, ловко управляясь железными инструментами, вырезал из липовой заготовки красивую деревянную шкатулку. Рядом с ним на полу сидели подростки Андрейка с Теодоркой и, внимательно следя за его руками, изо всех сил старались повторять за ним все движения, крутя в руках такие же липовые чурки.  Особенно старался Андрейка. Высунув от усердия кончик языка и наморщив лоб, он тщательно исполнял все указания Василия. Очень уж хотелось ему подарить такую шкатулку своей матери Акулине, оставшейся холопкой на подворье боярина Скобелева.

Скрипнула дверь и в комнату вошёл в промокшей верхней одежде  и блестящих от воды сапогах старик Никифор. Казалось, что он ещё больше постарел и усох за последний месяц.
 – Дождь проклятый так и льёт не переставая, – раздражённо констатировал он, скидывая с себя промокший насквозь кафтан. – А нам через день представлять  на подворье у какого-то там князя. Помните, Ратмир говорил ещё неделю назад.
– Помним, а как же. У князя Петухова… А ты у себя не мог кафтан-то снять, Никифор? – недовольно спросила карлица Авдотья, посмотрев на маленькие лужицы воды,  появившиеся у порога небольшой комнаты. – Смотри, какую сырость тут развёл.
 – Да, ладно тебе, Авдотья, – махнул рукой Никифор и, помолчав, негромко спросил: – Что, не приходил ещё?
 – А то сам не видишь! – как-то зло откликнулась карлица и с остервенением стала рвать запутавшуюся нитку на шитье.
Елена только тяжело вздохнула и, опустив голову, продолжила, молча, шить.
 – Опять заявится ночь-полночь. Благо, хоть сразу спать ложится. Не то, что некоторые – напьются и буянят всю ночь, не давая никому покоя,  – продолжила Авдотья,  подправив пальцем подгиб на шитье. – Слава Богу, мой Василий меру знает и до такого состояния не напивается никогда.
 – Ратмир тоже раньше так не пил, – не поднимая головы, тихо произнесла Елена.
 – Не пил, – согласился с ней старик Никифор, присаживаясь за стол. Он взял с глиняного блюда, стоявшего посередине стола краюху ржаного каравая и, отламывая от неё маленькие кусочки, стал по одному отправлять их себе в рот.
 – Поговорил бы ты с ним, Никифор, – Авдотья подняла на старика умоляющий  взгляд.
 – А я говорил! Вон Олёна свидетель, – пожал плечами тот. – Только он ответил, что у него всё в порядке и мне не о чём беспокоиться.
 – Так ещё поговори! – не унималась карлица. – Скажи ему, что нельзя так себя и других подводить. Как он думает акробатику представлять, если у него руки начнут дрожать или взор ослабнет? Вы  ведь с ним с огнём кульбиты крутите…
 – Вот и скажи ему это завтра сама, – раздражённо бросил Никифор и более миролюбиво добавил: – Ложитесь уже спать, полуночники. Придёт он ночевать. Куда ему деваться…
 – И скажу!..  Всё, Василий, заканчивайте. Завтра продолжите, – обратилась карлица к сидевшим в  углу силачу и мальчишкам. Те беспрекословно начали собирать инструменты  и сгребать опилки.
 – Пожалуй, я тоже пойду, – поднялся из-за стола Никифор и, подняв с лавки мокрый кафтан, направился к входной двери. – С Богом, ложитесь спать.
 – С Богом, Никифор,  – кивнула ему грустная Елена и стала торопливо собирать шитьё.
Дверь за Никифором закрылась. Оставшиеся скоморохи переглянулись между собой.
 – Сам же отстранил от себя Ратмира и сам же ещё хочет, чтобы он оставался как прежде, – покачала головой Елена. – Может Ратмир и переживает из-за этого…
 – Да из-за этой Мирославы Ратмир переживает! Что уехала она с концами. Потому и  запил! Месяц с лишним уже, почитай, пьёт. И этот старый туда же! Вот и не могут поделить её между собой, – тоном, не терпящим возражений, уверенно заявила Авдотья.
 – Я всегда говорил, что все беды на этой земле только из-за баб, – глубокомысленно почесал себе переносицу силач Василий. – Я же тебе уже рассказал, Дуня, что слышал тогда на  подворье от холопов Мирославы Кольчуговой, что разлад между их хозяйкой и нашим пострелом пошёл из-за какой-то там молоденькой девицы, в которую Ратмир непонятно когда успел  втрескаться по уши. Он же тогда не жил  с нами –  вот мы не знали и не ви