Вернуться! - 10

Предыдущая глава - http://proza.ru/2020/02/19/673
 
Наконец настал день, когда робинзоны решили, что готовы к решающему плаванию. Погрузив на лодку все инструменты, удочки, запас вяленой рыбы и все небольшие ёмкости, которые только можно было заполнить питьевой водой, они отвязали канат и оттолкнулись от приютившего их так надолго берега. Иван первым сел на вёсла, и лодка неспешно заскользила по воде, послушная его рукам. Однако, отсутствие практики быстро сказалось и они с Улафом поменялись местами. Море было спокойно, но полагаться на это спокойствие было опасно, и они не позволяли себе просто остановиться и передохнуть. По очереди гребли, по очереди перекусывали рыбой, делая один-два глотка воды, массировали уставшие руки, следили за пробоиной, чтобы вовремя заметить, не сочится ли вода, и постоянно менялись местами.
Первый островок, к которому они подошли, был совсем маленьким, и, оценив расстояние до следующего, они решили не останавливаться, чтобы не терять времени. И второй остров был небольшим, но всё же несколько крупнее, и они, побоявшись, что дотянуть до третьего острова у них не хватит сил, высадились на берег и осмотрелись. Островок был совсем голым, покрытым лишь мхами да невысокой травой. Даже небольших деревцев здесь почти не было. Исследовав островок, путешественники, на своё счастье, отыскали крохотное озерцо с пресной водой. Неподалёку нашли и более-менее закрытое от ветров убежище среди камней. Там и расположились на ночёвку, кое-как разведя костерок из сухой травы, мха и небольшой кучки веток от засохшего деревца.
Наутро путешественники запаслись свежей водой, проверили шлюпку и, убедившись в прочности затычки и заплаток, отправились дальше. Благо, на горизонте виднелся ещё один остров, явно более крупных размеров. Они снова, не останавливаясь, гребли, следили за пробоиной, которая пока не беспокоила, и всё время бросали нетерпеливые взгляды в сторону медленно приближающейся суши.
К вечеру они добрались до крупного, как им показалось, острова с высокими скалистыми и почти неприступными берегами. Приближаясь к нему, они заметили, кружащиеся над островом тучи мошкары, но подплыв ближе поняли, что это были птицы. Огромные бессчётные стаи птиц, гнездившихся на уступах серых, почти лысых скал.
Улаф вдруг радостно засмеялся и замахал руками, показывая в сторону птичьих гнёзд:
 - Птицы, еда, можно собрать… как это? - он округлил пальцы, пытаясь донести до своего спутника нужную мысль.
- Птичьи яйца? – понял Иван.
- Да, да. Яйца. Мы есть яйца. – Улаф обрадованно сглотнул слюну.
Путешественники нашли место, где можно было высадиться на узкую полоску берега, и Улаф, как опытный разоритель птичьих гнёзд, выпрыгнул из лодки. Он бродил по берегу, выискивая в скале гнёзда, до которых можно было дотянуться, и вынимал оттуда яйца пугливых тупиков, спасавшихся бегством сразу же при приближении человека. Первые пару яиц Улаф разбил и торопливо выпил, не удержавшись от соблазна. Следующую пару он принёс Ивану, предусмотрительно остававшемуся в лодке. Всё было бы хорошо, но кружившие в небе птицы, постоянно бомбили охотников своим помётом, что удовольствия, конечно, не доставляло. Но всё же довольно быстро на дне их лодки выросла целая горка яиц, и путешественники отчалили и от этого, неожиданно подкормившего их  берега. Оставаться здесь не было никакого смысла. Было понятно, что там, где свободно и безбоязненно обитают птицы, человеческого жилья быть не может.
Отплыв от берега, но, не удаляясь на слишком большое расстояние от острова, они позволили себе остановиться, зачерпнуть чистой воды и смыть с себя следы птичьей мести. Улаф осматривался по сторонам, как будто узнавая местность.
- Гьесвэрстоллэн! Это  Гьесвэрстоллэн. Там птицы. Много птиц. Там мы собирать яйца. Офэн. Много. Мой виллидж Гьесвэр. Там. Я там жить. Дом. Я там дом, - Улаф быстро и радостно тараторил, показывая руками вдоль берега на еле видневшийся вдалеке другой остров. Иван взглядом оценил расстояние, покачал головой и с грустью заметил, что сегодня им туда не доплыть и надо где-то остановиться на ночлег. Но Улафом одолело страшное нетерпение, неожиданная радость придала ему силы, и он засел за вёсла, и стал грести с невиданным упорством.
Путь до следующего острова занял несколько часов. Они пытались подремать во время коротких передышек, но сон был прерывистым и неглубоким. К тому же подействовали, съеденные ими сырые яйца. Если Улаф всё же с детства был привычен к такой еде, то на желудке Ивана сырая пища отразилась крайне негативно, и ему приходилось нелегко, постоянно балансируя на корме лодки, справлять свои естественные надобности. Страшно болели руки и кровоточили стёртые ладони. Усталость разламывала тела, ноги сводило от того, что пловцам почти не удавалось менять их положение. Казалось, что лодка продвигалась вперёд, ведомая каким-то необъяснимым упорством двух измождённых людей, не понятно, где берущими силы, чтобы держать в руках всё тяжелеющие вёсла.
Иван в очередной раз сменил Улафа, и начал с большими усилиями грести, еле двигая ещё не отдохнувшими руками. Поднялась небольшая волна и лодку слегка закачало. Улаф, не справившись с усталостью и, поддавшись качке, задремал. Иван грёб изо всех сил, стараясь не закрыть слипающиеся глаза. Но в какой-то момент он потерял над собой контроль,  руки замерли в неоконченном движении, и отяжелевшие веки опустились сами собой. Усталость взяла своё.
Иван не знал, как долго продолжался его сон, но очнулся он от того, что вдруг намокли и стали замерзать ноги. Улаф, видимо, почувствовав то же самое, так же резко открыл глаза. Они одновременно посмотрели на дно лодки. Там вовсю плескалась вода, постоянно угрожающе поднимаясь. Заплаток на пробоине не было, видимо, у них закончился запас прочности, и их сорвало поднявшейся волной. Да, и затычка еле держалась, угрожая вот-вот вывалиться совсем.
Улаф схватил банку и начал быстро вычерпывать поступающую воду. Помогало это мало. Ему едва удалось установить какой-то баланс между прибывающей и выплёскиваемой водой. Необходимо было быстрее добраться до берега, иначе они могли утонуть так близко от родных мест Улафа. Оба работали, как угорелые. Иван уже видел небольшие домишки правильной геометрической формы и причал с несколькими рыбацкими судёнышками, катерами и небольшими баркасами. Людей видно не было. Да, и откуда? Не смотря на пробивающееся меж тучами солнце, совершенно обычного явления для круглосуточного полярного дня, стояла глубокая ночь.
Лодка, преодолевая начавшийся отлив, медленно продвигалась вперёд. Слишком медленно. А силы совсем иссякли. У людей в запасе было лишь упрямое желание выжить. Ноги сводило от холода, боль в ладонях нестерпимо жгла, голова, словно, падала с плеч, а сами плечи уже ничего не чувствовали кроме нестерпимой тяжести. В какой-то момент Улаф не выдержал и закричал.  Иван вздрогнул от неожиданности, но почти сразу с отчаянной,  неистовой силой присоединился к нему. Вода усилила эхо голосов, и понесла их крики к берегу. Они звали на помощь, не разбирая, на каком языке, звучали их слова: русский, норвежский, английский…
Наконец, из домов показались люди, видимо, разбуженные их жуткими криками. Одеваясь на ходу, к причалу бежали несколько человек. Они бросились к одному из катеров, взревел мотор, и катер устремился навстречу терпящим бедствие пловцам. Иван с Улафом уже бросили грести и только вычерпывали из лодки всё быстрее поступающую воду.
Катер подошёл, им помогли перебраться на борт, перебросили канат с лодки и привязали её к кормовому крюку. Улаф, видимо, узнав кого-то из спасших их мужчин, воскликнул: «Оле! …» Мужчина удивлённо всмотрелся в заросшего грязного и оборванного парня, и нерешительно произнёс: «Улаф?!» Они торопливо и радостно заговорили по-норвежски.

Катер причалил к берегу, им помогли выйти, и повели к одному из домов. Как оказалось позже, к дому Улафа, где его сначала испуганно и недоверчиво, а потом с бурной радостью встретила семья, давно похоронившая и оплакавшая своего кормильца. Ноги совсем не слушались, и передвигаться им помогали спасшие их мужчины. Они держали обоих спасённых под руки, а те еле передвигали застывшие и затёкшие ступни.
Позже оказалось, что ноги у обоих бедолаг были обморожены. Прибежала женщина в белом халате, видимо, сельская медсестра, что-то говорила, раздавая указания присутствующим, растирала им ноги неприятной на запах мазью. Их вымыли, накормили, напоили горячим травяным чаем и уложили спать. Уже засыпая, Иван увидел, как мать Улафа присела у кровати сына, крестясь и промокая платочком, бегущие из глаз слёзы.
На другой день в доме появились представители власти. Они задавали вопросы, на которые отвечал в основном Улаф, а Иван только кивал в тех случаях, когда что-то понимал. Официальные лица удовлетворились рассказом Улафа о шторме, спасении и жизни на острове, и парня оставили в покое, но к Ивану оставались другие вопросы. Он был чужой. И не просто чужой. Он был военный чужого государства, государства – противника.
Улаф, видимо, рассказал о том, как Иван спас его во время шторма, как заботился о нём, пока тот выздоравливал, и окружающие отнеслись к чужаку с уважением и явной благодарностью. Мать Улафа собрала ему кое-что из еды и целой одежды, когда Ивана увозили из посёлка. С Улафом они крепко обнялись на прощание, пожелав друг другу удачи.

Уже позже Иван узнал, что попал он на остров Магерёйя, знаменитый своим самым северным в Европе мысом Нордкап. А теперь его ждали месяцы жизни полу-заключённого,  с которым долго разбирались сначала гражданские, затем военные власти. Ему даже предложили политическое убежище в обмен на сведения о Российских подводных лодках, но Иван не соглашался ни на уговоры, ни на угрозы, ни на солидные денежные вознаграждения. Он твёрдо решил вернуться домой, и это возвращение оказалось и более долгим, и более сложным, чем жизнь на диком острове и трудное плавание на старой прохудившейся шлюпке.
Только  к декабрю, поняв, что от моряка ничего не добьёшься и, не видя причин удерживать его дольше,  Ивана, наконец, вернули на родину, передав Российским представителям военной прокуратуры. Здесь его снова ждали долгие и ещё более нудные разбирательства, допросы и чувство безнадёжности и несправедливости. Самым ужасным было то, что его семье никто даже не догадался сообщить, что он остался жив. А все его просьбы, связаться с родными, оставались безответными. Ивана долго держали в неведении относительно того, что его ждёт. Надежды на благополучный исход таяли, но видно, в то смутное время, когда рушилась прежняя система, менялись настроения и устремления людей, в стране никому не было до него дела, и никто не хотел принимать на себя ответственность за его дальнейшую судьбу.
В июне его неожиданно отпустили и, чего уж он совсем не ожидал, дали разрешение вернуться к прежнему месту службы в своей должности и том же звании. Неразбериха, царившая в стране и в армии, вопреки всякой логике помогла Ивану.
Через год и два месяца старпом наконец-то оказался у дверей своей квартиры.