Застенчивый


Юрий Андреевич проснулся в хорошем расположении духа. “Эх, дотянуть бы до пенсии, – зевая и потягиваясь, подумал он, – и с таким настроением просыпаться каждое утро.” Воскресенье, на работу идти не надо. Зима! День, как обещал прогноз, должен быть хорошим: солнечным, с небольшим морозцем, правда, усиливающимся к вечеру. Ночью выпал снежок и белым, пушистым ковром покрыл землю, накинул плед на оголённые деревья. Именно в такой великолепный день он собирался осуществить давно задуманный план: пойти через Волгу в село Рождествено. В этом году у него это будет первая вылазка: то погода не позволяла, то самочувствие. В прошлые годы, пока лёд на Волге стоял крепок, он за зиму успевал совершить три – четыре такие вылазки. Прогуливался в село он только пешим ходом, на лыжах не ходил.
 
Неспеша он умылся, побрился, брызнул из пульверизатора на лицо немного одеколончика, ощутив лёгкое пощипывание, похлопал себя по гладким щекам, отойдя на шаг от зеркала, осмотрелся и остался собою доволен. Прошёл на кухню, поставил на огонь чайник, включил приёмничек. Пока чайник закипал, он слушал новости и приготовил себе на завтрак парочку бутербродов с плавленым сырком и ещё один – с варёной колбаской – завернул в кусок газеты: этот предназначался для перекуса на другой стороне Волги. Бутербродик совсем небольшой – не хотел портить себе аппетит.

Часика три – четыре он походит, наморозится, чтобы щёки горели и по телу пробежал ознобец, вернётся домой и отварит приличную порцию пельмешек. Вот тогда он как следует пообедает: умнёт их с огромнейшим аппетитом и превеликим удовольствием и, конечно, с небольшой стопочкой водки. Пельмешки он любит в бульоне, заправляет отвар сметаной, добавляет немного томатной пасты, соли и перца – по вкусу. Получается и первое, и второе. А перед пельмешками, для затравки, он съест пару кусочков сальца с чёрным хлебушком и долькой чесночка – идти никуда не надо, можно побаловаться. Ну, и тоже с небольшой стопочкой...

Юрий Андреевич Барятин, пятидесяти лет, невысокий – под метр шестьдесят с кепкой, полноватый, с животиком месяцев на пять – шесть беременности, круглолицый, толстогубый, с маленькими зелёными глазками и глубокой, будто специально прорезанной ямочкой на подбородке. До сорока восьми лет он жил с матушкой, Клавдией Сергеевной, такой же невысокой, как и он, и подслеповатой. Вместе они выходили на прогулки, вместе ходили по магазинам; сын всегда бережно поддерживал маму под ручку. В магазинах Юрий Андреевич говорил маме, что продаётся; и она решала, где занимать очередь. И они покупали продукты, ограниченно отпускаемые в одни руки, в двойном количестве.

Дома Клавдия Сергеевна уже действовала самостоятельно, всё у неё было под руками, она знала где что лежит. Готовила мама хорошо, сын высоко ценил её кулинарное искусство и не забывал каждый раз её благодарить. Подслеповатая мама и в квартире убиралась сама; Юрий ей помогал только в капитальной уборке: пылесосил, вытряхивал с лоджии небольшие коврики. Прошло-пролетело два с лишним года, как мамы не стало; Юрию Андреевичу пришлось заботиться о себе самому. В рабочие дни он обычно обедал в институтской столовой, в выходные – его спасали пельмени, поблизости столовой не было и специально ехать куда-то не хотелось. Иногда ему удавалось купить дефицитные сосиски; тогда он отваривал к ним картошечку, открывал баночку зелёного горошка. Такой обед или ужин считался у него торжественным.

Если о ленивом человеке говорят, что лень родилась раньше его, то к Юрию Андреевичу более подходила другая характеристика: робость, застенчивость, деликатность, возникли у него ещё в утробе матери. Родился он за пару лет до начала Великой Отечественной войны. Отец в первые дни ушёл на фронт и вскоре погиб. Юра его совсем не помнил. Мама оставила сына на попечение бабушки, своей мамы, и санитаркой тоже ушла на фронт. Она была худощавой, подвижной, смелой, вынесла с поля боя немало бойцов, за что получила две боевые медали и в мирное время – много юбилейных. После войны Клавдия Сергеевна закончила медицинское училище и работала в районной поликлинике медсестрой до ухода на пенсию по инвалидности из-за сильной потери зрения.

Юра рос в окружении двух женщин: мамы и бабушки; в детский садик его не водили, во двор погулять одного выпускали редко. Зимой бабушка выводила внука с обмотанным вокруг шеи огромным шарфом, конец которого крепко держала, не давая ему упасть. Он был маленьким тюфячком, совершенно неспортивным, участвовать в подвижных играх не мог, и детвора над ним насмехалась, и дворовыми друзьями он не обзавёлся. Когда он с мамой или бабушкой ездил в городском транспорте, он от них удалялся и отворачивался – стеснялся в людном месте разговаривать. Он краснел, когда бабушка через весь вагон громко его звала: “Юрочка, иди сюда, посиди, есть свободное место!” Юрочка не знал куда деться, смотрел в тамбуре в окно, делая вид, будто обращаются ни к нему.

В школе Юра вёл себя обособленно. Ребята были хулиганисты, курили чуть ли не с первых классов, в старших – уже выпивали. Юра был от этого весьма далёк; никогда не соглашался попробовать курнуть, сделать одну затяжку или глотнуть винца. В школу он приходил всегда опрятным; мама и бабушка строго за этим следили, наглаживали ему штанишки, рубашечки и обязательно – пионерский галстук, который он никогда не стеснялся носить, не прятал после школы в карман, как многие пацаны. Над ним, очень правильным ребёнком, тюфячком, и в школе потешались. Однако по характеру он был незлобив, толстокож и на подначки внешне не реагировал.

Учился Юра хорошо, особенно успевал в точных науках; ребята из класса скатывали у него домашние задания и контрольные работы по математике. Он отлично выполнял все письменные работы, но с речью у него была проблема: у доски он тушевался, говорил тихо, мямлил, был очень косноязычным. В общественных мероприятиях он участия не принимал, никуда не избирался; от физкультуры во всех классах был освобождён по состоянию здоровья: мама доставала ему справки, хотя реальных проблем со здоровьем у него не было, но иначе ему было не избежать на уроках физкультуры двоек.

Вместо физической активности Юра предпочитал умственную. Он любил читать, регулярно пользовался библиотекой и читальным залом. Сосед научил его играть в шахматы, однако участвовать в школьных соревнованиях он стеснялся (ему не нравилось даже слово “соревноваться”; он говорил, что у каждого человека имеются свои таланты и способности и до чужих ему не должно быть дела, поэтому не надо завидовать и соревноваться) и стал решать, и составлять шахматные задачки. Несколько задачек отослал в газету “Пионерская правда”. Их напечатали, ему прислали гонорар – пять рублей.

В комсомол его приняли со скрипом – только после того, как он, потупив глаза в пол, пообещал, что будет участвовать в общественной жизни школы и класса. Он поучаствовал в нескольких выпусках стенной газеты, предложил рубрику задач и головоломок, но ученикам она не понравилась, и на этом его общественная деятельность прекратилась. По окончании школы на торжественном собрании вручали аттестаты зрелости; после официальной части родители организовали сладкий банкет: торты, пирожные, конфеты, лимонад, танцы до упаду и ночное гуляние по городу. Получив аттестат, Юра с мамой сразу же покинули школу. Он знал, что ребята будут в туалете распивать крепкие напитки и над ним обязательно начнут прикалываться, так как пить он не захочет.

После школы Юрий продолжил учёбу в университете, поступив на мехмат – механико-математический факультет. Вступительные экзамены он одолел с трудом: из-за косноязычия еле сдал устные предметы. Однако учился он хорошо, без завалов, все семестры получал стипендию. На торжественные мероприятия он не ходил; выбрался один раз, и этого оказалось достаточным, чтобы больше не появляться. Во время танцев Юра заслушался игрой эстрадного ансамбля. Сокурсница пригласила его на танец. Танцевать он, понятно, не умел, отнекивался, но решительно отказаться постеснялся. Он оттоптал ей ноги, и они еле дождались окончания танца. Больше судьбу испытывать он не стал и отправился домой. В университете, как во дворе и в школе, он близко ни с кем не подружился. Попытки сокурсниц вовлечь его в активную жизнь, вытащить вместе погулять, пойти в кино, оказались безуспешными: под различными предлогами, с виноватой улыбочкой, он от всех предложений увиливал, и девушки от него отстали.

В село на уборку урожая Юра с группой ни разу не ездил – мама доставала справки. Он не мог себе представить жизнь в отдалении от мамы, как спать на охапке соломы в одной комнате с ребятами, может, и с девчатами, толком ни умыться, ни в туалет сходить. Дни рождения товарищей Юра не отмечал. Ребята из-за этого считали его скуповатым и нелюдимым. Но, несмотря на то, сокурсники относились к нему всё же не плохо: он умён, быстро соображал, легко усваивал новый материал, решал труднейшие задачи и объяснял решение языком формул при минимальном количестве слов. На комсомольских собраниях он сидел тише воды и ниже травы, ни о чём не спрашивал, никогда не высказывал своего мнения. Голосовал, как большинство, чтобы не выделяться: на чужом примере усвоил, что высовываться – опасно.
* * *
Пролетели студенческие годы. Начался основной период жизни Юрия Андреевича Барятина. При распределении на работу ему выдали свободный диплом: мать больна, он – единственный сын. С таким дипломом трудоустраиваться нужно было самому. Работа учителя была явно не для него; в поисках работы по школам он не ходил и вообще, откровенно говоря, не знал с чего начинать. Ему посчастливилось: через маминых знакомых он устроился на работу в научно-исследовательский институт и занимался интересными для него самого проблемами, помогал сотрудникам облекать умозрительные “хотелки” и туманные объяснения на пальцах в математически чётко сформулированные проблемы, писал алгоритмы, составлял программы для рассчётов на компьютерах. Он был счастлив, что ему самому не нужно было защищать отчёты, делать презентации и доклады; редко случалось, чтобы его торопили с созданием программы. Он всегда работал добросовестно.
 
Повезло ему ещё и в том, что НИИ находился недалеко от дома – три небольшие трамвайные остановки либо двадцать минут спокойной, вразвалочку прогулки. В хорошую погоду на работу и домой он ходил только пешком. Ходил он, широко в стороны выбрасывая ноги: прямо выставлять их, по всей видимости, мешал животик. Проходя тысячи раз одной и той же дорогой вдоль частных деревянных домишек, он их рассматривал, будто видел впервые, каждый раз обнаруживая что-то привлекательное в резных наличниках, крылечках, небольших палисадничках, и искренне удивлялся, как он не замечал этого раньше. На его круглом, добродушном лице всегда блуждала лёгкая улыбочка. Она ничего не означала, была совершенно естественна и не сходила с лица, когда его даже никто не видел.
Во время перерыва на обед, когда мама была жива, он приезжал домой на трамвае, пешком за час обернуться туда-обратно и пообедать не успевал, да и поездка в трамвае в дневное время не представляла проблемы. После маминого обеда он чувствовал себя умиротворённо, на рабочем месте ещё долго облизывал свои толстые, розовые, немного вывернутые губы. Чувственные губы вызывали у коллег нездоровый интерес. Обсуждая Юрия Андреевича, как, впрочем, и остальных сотрудников, они высказывали предположение, что с такими губами он, должно быть, мужичонка сладострастный, но умело это скрывает. Такими губами, считается, могут обладать сладострастники или гурманы. К Юрию Андреевичу, безусловно, было применимо только второе: он был большим любителем вкусно поесть.

При жизни мамы ему изредка приходилось пользовался институтской столовой, он предпочитал носить из дому бутерброды. В столовой, кстати, готовили не так уж и плохо, и Юрий Андреевич хоть любил вкусно поесть, но привередой не был, да и выбор блюд там был довольно приличный. Ему не нравилось ходить в столовку по другой причине: стоит, например, перед ним в очереди один человек, а когда он подходит ближе к раздаче, к нему пристраивается большая группа знакомых. И Юрий Андреевич подходил к кассе почти к концу перерыва; многих хороших блюд уже не оставалось, приходилось по-быстрому, без всякого удовольствия, кушать, давиться, чтобы не опоздать на рабочее место. Однако он и слова не мог сказать против такого безобразия – стеснялся; сам же никогда не пристраивался к стоящему впереди коллеге. После смерти матери деваться стало некуда: столовую приходилось посещать ежедневно.
 
Первые годы его рабочее место было в комнате на восемь человек; пятеро из них – женщины. Утром они переобувались, подтягивали до самого верха капроновые чулки, наводили марафет, рассказывали, не очень стесняясь присутствия мужчин, женские истории. Юрий Андреевич напряжённо сидел, уткнувшись в книгу, усиленно потирая рукой висок, и старался не глядеть в их сторону. Если его окликали и о чём-то спрашивали, он с рассеянным видом улыбался и извиняющимся тоном отвечал, что не слыхал о чём речь. Он старался быть незаметным; выходя из комнаты осторожно прикрывал за собою двери; если вдруг громко хлопнула дверца его письменного стола, он испуганно смотрел по сторонам и извинялся. Тихий, скромный, ни в каких склоках и обсуждениях своих коллег он не участвовал, слова бранного от него никто, за исключением, быть может, нескольких рядом сидящих товарищей, не слышал.

В НИИ его тоже считали скуповатым. Укрепились в том, когда он несколько раз, вежливо, многократно извиняясь, отказался сброситься с мужчинами на бутылку – святое дело в конце или после работы. Накануне праздников в комнатах устраивали небольшие сабантуйчики: накрывали поляну с лёгкой закуской и выпивкой. С мужчин обычно собирали на пару рублей больше, чем с женщин. Сперва с Юрия Андреевича брали, как с со всех мужчин, но, видя, что он совсем не пьёт, стали брать, как с женщин. Коллеги не могли поверить, что он не пьющий, считали, притворяется – денег жалко.

До смерти мамы Юрий Андреевич спиртные напитки, даже пиво, никогда не употреблял. После похорон Клавдии Сергеевны соседи организовали поминки; кто-то поднёс ему стопочку водки, объяснив, что полегчает. Кривясь, Юрий Андреевич выпил одну, потом и вторую стопочку, и на самом деле ему стало чуть полегче. Состояние расслабленности, лёгкости ему понравилось, и он стал по выходным, в обед или в ужин, принимать одну – две стопочки водки, и аппетит улучшался. После маминых обедов другая еда казалась ему безвкусной. Но это было дома, на работе он по-прежнему ничего спиртного не принимал.
 
По-приятельски Юрий Андреевич общался со всеми, но близко в НИИ ни с кем не сошёлся, друзей не завёл. Коллеги называли его “Колобком”, называли беззлобно. Не раз он слышал, как один говорил другому: “Обратись к Колобку, он тебе растолкует, сколько будет дважды два”. Он не обижался: глядя на себя со стороны, видел, что действительно стал толстячком, похожим на шар. Через пару лет работы в НИИ Юрия Андреевича оценили не только в своём отделе; его пересадили в кабинет на троих, на его письменном столе поставили телефон. Он никогда не заводил разговоров о зарплате и премиальных; начальство само его не забывало. Доведя его зарплату до максимума по занимаемой должности, ему сделали персональную надбавку.
 
Прознав про умного, добросовестного и безотказного математика, сотрудники и начальники разных подразделений зачастили к нему на консультации, особенно часто обращались соискатели учёных степеней. Он помог директору института получше наукообразить его пресную, без единого уравнения, докторскую диссертацию. Сам он об учёной степени не помышлял. На вопросы любопытных собирается ли он, наконец, и сам защититься, у него имелся (после причёсывания, отбрасывания повторов, “эканий” и “меканий”) примерно такой ответ:

– Зачем себе нервы трепать?.. Это ведь нужно сдавать экзамены, делать всякие доклады, защищаться?.. Кому это надо?.. Вот кому надо, пусть и защищаются. Мне и так хорошо живётся. Я – человек счастливый... Счастье не зависит от денег, занимаемой должности, титула? У каждого своё понятие о счастье. У меня, например, есть всё, что мне надо: мама (когда была жива), интересная работа, нормальная зарплата, еда, одежда, книги... Солнышко светит, птички поют – радость! Зимой лёгкий морозец, снежок – тоже на душе приятно... У кого ещё, скажите мне, столько счастья? Возьмите наших коллег... Один жалуется, что зарплата мала, другой – жена злюка, тёща жить не даёт, дети – паразиты, плохо учатся и т.п..

В своей комнате, более или менее сблизившись с сидящими там сотрудниками, он на тот же вопрос ответил как-то иначе, поинтереснее.
– Если ты член, – сказал он, немного смущаясь и понизив голос, – то не высовывайся... А если высунулся, то стой и не болтайся...
Конечно, он слушал всякие анекдоты, юмор прекрасно понимал и на матерные словечки, сказанные к месту, реагировал адекватно, но ругань просто так, без всякого смысла, не любил. Сам матерные словечки применял редко, смущаясь, и только в очень узком кругу знакомых. Матерщина из его рта выходила не вполне естественно.

За всё время работы он ни разу не съездил на курорт; многократно ему предлагали путёвки в Ялту, в Сочи. Один раз он всё-таки решился съездить в дом отдыха, недалеко от Самары (тогда – Куйбышева), еле отбыл положенные три недели и закаялся больше куда-нибудь уезжать. Отрываться от дома Юрий Андреевич не любил. Несколько раз он брал путёвки в ведомственный профилакторий, в котором можно было, не отрываясь от работы либо с полным проживанием, подлечиться. Путёвки профсоюзные, бесплатные. Профилакторий расположен на берегу Волги, недалеко за городом; по желанию можно было там оставаться на ночь или вечером, после оздоровительных процедур и ужина, уехать домой. Юрий Андреевич попробовал как-то оставаться на ночь: не повезло – сосед оказался выпивохой и храпуном. Иногда он брал путёвку в профилакторий на всё время очередного отпуска, но так же по утрам сам туда приезжал и вечерами уезжал домой.
   
Последние лет десять на работу он ходил уже не в тщательно отглаженных брючках и рубашке. Мама, став слаба глазами, за утюг браться боялась – прожгла его хорошую рубашку. Юрию пришлось самому взять утюг в руки, которые для физической работы были не вполне приспособлены. На вопросы о женитьбе, участившиеся после смерти мамы, он – старый, закоренелый холостяк, неизменно отвечал: “Да, спасибо за заботу, я подумаю.” Так, до пятидесяти, он всё ещё продолжал думать. Многочисленные попытки женского коллектива взять его в оборот кончились полным провалом: он мягко, с добродушной улыбочкой, отшучивался.
 
Очень редко Юрию Андреевичу приходилось отрываться от дома по служебным делам: ездить в Москву, в Головной институт. В одну из командировок случилось ему поехать с тремя сотрудниками; им удалось остановиться в четырёхместном номере гостиничного комплекса “Заря”. Командировка – недельная; по вечерам все ходили ужинать в кафе или в столовую, потом трое заглядывали ещё куда-нибудь пивка попить. Юрий Андреевич участия в этом не принимал и возвращался в гостиницу.

Зная, что Юрий Андреевич чурается особ женского пола, сотрудники решили над ним подшутить: подыскали девицу лёгкого поведения, скинулись по несколько рублей, провели её в гостиницу. Девица вошла в номер под видом горничной. Юрий Андреевич не успел опомниться, как она разделась и, усевшись ему на колени, обняла. “Что вы делаете?” – брезгливо завизжал он, словно грудь его обвила змея, сбросил девицу с колен и, оттолкнув, выскочил в пижаме в коридор. Девица быстро оделась и покинула номер. До глубины души возмущённый выходкой коллег, Юрий Андреевич вернулся в комнату, закрылся на защёлку и улёгся с твёрдым намерением помучить коллег – долго не пускать в номер. Однако, когда те вернулись и осторожно, словно сознавая вину, постучали, он не выдержал, сразу же открыл им и... так ничего и не сказал.
* * *
Он почему-то вспомнил о том глупом инциденте, но быстро его отогнал, переключившись на более приятное: как, вернувшись с прогулки, он выпьет стопочку и закусит горячими, обжигающими рот пельмешками. Наконец, он собрался, надел тёплый, вязанный ещё мамочкой свитер. Выглянув на минутку на улицу, решил, что достаточно надеть зимнее пальто, а не тяжёлый овчинный тулуп, в который он облачался при настоящих, трескучих морозах. В отличном настроении вышел он на улицу, сделал пару глубоких вдохов – попробовал “на ощупь” воздух и направился к остановке трамвая. Доехав до Самарской площади, он по лестнице спустился к Волге.

Обычно на Самарском спуске зимой устраивали переправы по льду через реку. Невдалеке от пешей переправы была налажена дорога для машин: лёд там был потолще.
Юрий Андреевич зажмурился, белый, искристый на ярком солнце снежок слепил глаза. “Эх, недотёпа! – чёртыхнулся он про себя. – Как это я не догадался захватить солнцезащитные очки!” Отогнув от шапки-ушанки козырёк, он немного глаза прикрыл. Шёл по протоптанной ранними пешеходами тропинке неспеша, вдыхая всей грудью свежий морозный воздух. Небо ясное, светлые облачка появлялись и быстро убегали, растворяясь в синеве. Мимо по лыжне проносилась молодёжь в спортивных костюмах и люди в возрасте, на вид гораздо старше его. Он им не завидовал: ходить на лыжах ему априори не нравилось, хотя он ни разу даже не попробовал на них встать.

Родители, дедушки, бабушки, запряжённые в санки, везли на другой берег своих малолетних чад и внуков. Уступая им дорожку, Юрий Андреевич то и дело ступал в неутоптанный снег. Рядом с лыжнёй проходила широкая полоса санной упряжки, на которой то здесь, то там виднелись коричневые лошадиные яблоки, от которых ещё шёл лёгкий парок. За перевоз в упряжке через Волгу до Рождествена брали по два – три рубля с человека. Однажды Юрий Андреевич проехал на санях часть обратного пути. Его нагнал возница, ехавший без пассажиров; он потихоньку следовал за ним и уговаривал подвезти. Юрию Андреевичу было совестно отказаться, он уселся в сани, прикрылся огромным пледом и с ветерком переехал через Волгу. Вот и сейчас мимо пронеслась упряжка, на которой сидело человек шесть; минут через пять – другая, на которой он как-то проехался; он узнал извозчика. Там сидело всего двое; сани и плед для укрытия у него были новее и чище, чем в первой, но за проезд он брал с человека трояк, потому желающих прокатиться было меньше.

За Волгой дорога в село проходила через небольшой, редкий лесок и луг. Юрий Андреевич остановился передохнуть и залюбовался красотой заснеженных сказочных сосен. Ему вдруг захотелось “похулиганить”: он слепил несколько снежков и стал бросать в деревья. Потихоньку дошёл он до Рождествена – прямо к небольшому базарчику. Несколько лет он покупал здесь у одной и той же женщины сало. К своему огорчению, он увидел, как эта женщина, завершив торговлю, собиралась уйти. Юрий Андреевич, запинаясь, спросил, не остался ли у неё кусочек сальца. Та развела руками – всё, мол, продала, но, увидев разочарование на лице знакомого покупателя, предложила пройтись – всего пару минут – к её дому, там у неё сальцо на продажу осталось.

Юрий Андреевич поёжился, становилось прохладнее, ветерок усиливался, прогноз обещал к ночи сильное похолодание с метелью, но пара минут, решил он, ничего не меняют и пошёл за женщиной. Пара минут в одну сторону вылились почти в пятнадцать. Пришли к ней домой. Женщина отрезала ему хороший шматок сала, денег взяла меньше, чем на базаре. Юрий Андреевич изрядно проголодавшись, вспомнил про бутерброд; ему захотелось сальца прямо сейчас, не дожидаясь возвращения домой. Дома он тоже съест пару кусочков, но уже с чесночком и со стопочкой водки.
Женщина отрезала ему от шматка несколько тонких кусочков. Счастливый покупатель направился в обратный путь и по дороге ел бутерброд с колбасой, прикусывая салом.

Темнело, становилось всё прохладнее, подул со стороны Волги сильный, пронизывающий насквозь ветер и начал мести хлопья жёсткого снега прямо ему в лицо. Юрий Андреевич уже одолел луг, дошёл до середины лесочка, ещё небольшое усилие – бросок через Волгу – и, можно считать, он дома. А там... Думая об этом, о горячих пельмешках, о стопочке водки, он жадно сглатывал слюнки... Идти стало совсем тяжело, он прислонился спиной с подветренной стороны к сосне, решив немного передохнуть, надеясь, что ветер, быть может, утихнет. Мимо проехала упряжка; в санях, укрывшись большим пледом, лежали четыре молодые бабёнки. Возница притормозил лошадку.

– Мужик, сядешь? – спросил он. – Место есть, поместишься.
– Давай, давай к нам! – поддержала возницу какая-то бабёнка. – Теплее будет.
– Нет, нет, спасибо! – ответил испуганно Юрий Андреевич, увидев в санях одних только женщин. – Я подожду.
– Ну, жди Василия, – сказал возница, хлыстнув лошадёнку, – может, он подберёт кого и подкатит.
 
“Это хорошо, – подумал Юрий Андреевич, – значит, скорее всего, опять этот Василий будет пустым.” Он приподнял воротник и, немного сжавшись, присел. Теперь-то он, конечно, пожалел, что не надел овчинный тулуп. Он напряженно всматривался вдаль сквозь сплошную пелену несущегося вихрем снега...
Заждался... Ну, наконец-то, появилась упряжка Василия. На этот раз сесть в сани упрашивать его не понадобится, он сам его остановит, трёшка в кармане уже заготовлена... Ох, как хорошо, что в санях он один. Он разлёгся, как барин, укрылся сложенным вдвое пледом. Под ним стало нестерпимо жарко, и он сбросил с себя пальто...

Однако Василий, не найдя желающих поехать в город, решил по плохой погоде не гонять вхолостую лошадёнку и заночевал у сватов в селе. Вьюга за ночь отбушевала, следующий день снова выдался тихим и солнечным. Возвращаясь ранним утром в город, он увидел около дерева маленький, занесённый снегом столбик, поверх которого выглядывала шапка, рядом лежало запорошенное снегом пальто.

Похороны Юрия Андреевича Барятина организовало НИИ. Коллеги осмотрели квартиру, особо ценного в ней ничего не оказалось: старая мебель, старый телевизор, потёртые коврики, посуда со щербинками и трещинками; но было огромное количество книг по математике, физике и научно-популярной литературы; книги были переданы в институтскую библиотеку. Зная скромный образ жизни Юрия Андреевича и его зарплату, коллеги полагали, что у скупца найдётся сбережений, по крайней мере, на несколько тысяч, но обнаружили в ящичке письменного стола всего одну лишь сберегательную книжку, на которой было чуть более трёхсот рублей. Там же лежали за многие годы квитанции о почтовых переводах двадцать второго числа каждого месяца (день выдачи зарплаты) денежных сумм от тридцати до ста рублей. Переводы делались анонимно по одному и тому же адресу. Узнать, кто по тому адресу проживает, не составило большого труда – это был местный детский дом.

    


Рецензии
Глубокоуважаемый Владимир!

Рад нашему знакомству! Пишите Вы замечательно! Литературный герой выписан емко, психологически верно. Слог Ваш - полновесный и мудрый!

Название рассказа стопроцентно соответствует содержанию!

Печальный финал, по-видимому, заболевшего Юрия Андреевича, конечно же печалит читателя, но... жизнь есть жизнь!

Немножко огорчает частое употребление местоимения «ОН».

В целом, Ваш шедевр мне понравился!

Пользуясь случаем, сердечно благодарю Вас за посещение моей странички! Тронут высокой оценкой… Я Ваш должник!

С душевным теплом и добрыми пожеланиями,

Даниил

Донецк

4 июня 2020. СК.

Даниил Кравченко 3   04.06.2020 13:45     Заявить о нарушении
Уважаемый Даниил,
благодарю Вас за очень лестный (с перебором!) отклик.
Мне тоже приятно, что находятся здравомыслящие люди, правильно
воспринимающие показательные выступления различных "магов".
Поверьте, это большая редкость.
Здоровья Вам и всех прочих благ, которые можно купить.
Искренне,
Владимир М

Мотлевич Владимир   05.06.2020 06:30   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.