Море Ясности. 7 - Цена света

- Ну здравствуй, Франц, –  прогудел густой голос, исполненный спокойной и уверенной мудростью, как лекарством. – Я рада снова тебя видеть. Как идут твои дела?

Смутившись, я переступил с ноги на ногу.

- Я тоже рад видеть Вас, Учитель, - пробормотал я, по-детски краснея, потому что рядом с этой женщиной я всегда чувствовал себя несмышленым потерянным котёнком. – Мои дела… н-ну, идут, пожалуй. Хорошо или нет – не знаю, но точно куда-то идут.

Грузным телом она навалилась на библиотекарский скол, внимательно вглядываясь в меня из-за стёкол очков. Её взгляд (от него всегда невозможно было что-либо утаить) резко посерьёзнел, а я потерялся ещё больше и попытался разорвать зрительный контакт.
 
- Так-так, Франц. В душе у тебя снова какой-то раздрай, - медленно проговорила Учитель. – Ты весь надломлен, лицо у тебя тревожное и бледное. Что с тобой случилось?

Я с трудом выдавил улыбку.

- Мне кажется, что я потерял контроль над… кое-чем… - осёкшись, я попытался начать речь заново. - Дело в том, что я… у меня были часы с кукушкой и секундная стрелка, она щёлкала, щёлкала, а потом… кукушка… нет, я не могу этого рассказать, простите меня. Возможно, когда-нибудь Вы узнаете обо мне всё, но сейчас я ещё не разобрался в своей голове. Я не могу объяснить Вам, что со мной происходит и почему.

У меня задрожали губы и я, не скрываясь, вытер ладонью слёзы.

Учитель, нахмурив брови, глядела на меня почти сурово. Вывернув взглядом  мою душу наизнанку, устроив в ней настоящий хаос и вернув всё на место, она так же медленно откинулась на спинку стула и весомо, тяжко забарабанила пальцами по столу.

- Да уж, беда нешуточная, - озадаченно протянула она. – Я поняла, что с тобой происходит нечто важное, но тебе вовсе незачем извиняться. Оно идёт так, как идёт, и если ты хочешь вести войну один, то я не вправе вмешиваться. Но тогда зачем ты здесь?

К этому моменту я уже овладел собой.

- Книги, - сдавленно ответил я. - Мне нужны книги.

- О-о, а это уже другой разговор, - её глаза заметно потеплели. – Возможно, таким способом я даже смогу тебе чем-то помочь. К каким книгам лежит твоё буйное сердце? К текстам Шопенгауэра, Ницше? Нет, тебе сейчас опасно их давать… Может, Эрих Фромм? У него есть замечательный труд «Душа человека». Могу ещё предложить Гофмана – он тебе близок по духу. Или ты хочешь освежить в памяти Достоевского? «Белые ночи»?..

- Нет, не поможет, - тихо сказал я. - Мне нужны все учебники по физике школьной программы. Учебники по алгебре, геометрии и началу анализа. Биология, химия и география для общего разлития. Для лёгкого чтения – пара книг Карла Сагана. И если возможно, то все лекции Ричарда Фейнмана, которые только можно найти...

Изумление, отразившееся на её лице, заставило меня замолчать.

- Правда? – не поверила Учитель. – Тебе нужно именно это?

- Да.

На секунду повисла тишина.

- Намерения у тебя серьёзные, судя по всему, - она задумчиво посмотрела в сторону, снова застучав пальцами по столу. – Не знаю, что творится у тебя в душе, Франц, но изменения явно кардинальные. Понятия не имею, к чему тебя это приведёт – нельзя подавлять чувства и эмоции разумом, но разубеждать тебя я, конечно, не буду, - она прокашлялась. – Может, хотя бы разбавишь это дело творчеством? Стихи, рассказы?..

Хмыкнув, я покачал головой.

- Творчество уже внесло свою лепту, хватит. Больше не хочу.

- Что ж, дело твоё. Вот только ты к нему ещё вернёшься. Оно тебя не отпустит.

Я кивнул:

- Да, знаю. Потом, когда я обрету равновесие, стану умнее и научусь не болеть, то начну всё заново. Но пока я даже притрагиваться не буду к этой химере.

Учитель немного помолчала, глядя в окно, где из-за туч едва-едва выбивался солнечный лучик. Сквозь ребристые стёкла, чудесно преображающие зал, этот лучик дробился, падал на стену и подсвечивал пушинки пыли. Внутренне обливаясь кровью от неоднозначной реакции Учителя, я топтался рядом с ней и смиренно ждал, что же она скажет и какой вынесет приговор. Спина у меня под рубашкой уже вся вымокла от пота.

Наконец, Учитель обратилась ко мне.

- Хорошо, Франц, - спокойно сказала она, и за стёклами её очков нельзя было не заметить нежность. - Я тебя услышала. Посиди здесь – я принесу всё, что ты попросил.

Не дожидаясь ответа, она неторопливо встала и, как будто перекатываясь, поплыла куда-то из зала. Её ступни оставляли на гулком полу следы солнечного света – я разглядывал их, рискуя ослепнуть. Но когда щёлкнула хрустальная дверь и когда шаги лучшего в мире Учителя стихли, я закрыл лицо ладонями и разрыдался, как ребёнок.




В Море Познания*  я рисковал застрять надолго, по моим неумелым подсчётам – где-то на гуголплекс бесконечных эр, поэтому я тщательно оборудовал своё рабочее место. На стену я повесил карту звёздного неба, прикрепил к ней математические таблицы и таблицы физических величин, а в углу стола поставил букетик жёлтых одуванчиков. Мысленно я готовил себя к тому, что балансировать на ноже Познания будет больно и мучительно, но, убеждал себя я, это должно стоить того, это должно что-то во мне починить. Приготовившись чувствовать себя полнейшим ничтожеством и невеждой, я принялся изучать мир, с которого так страстно списывал видимую сторону Луны.

Передо мной до самого потолка возвышалось окно. Иногда отрываясь от учебников, я смотрел на кусочки пронзительно-синего неба, проглядывающие сквозь облака. Где-то далеко внизу, я слышал даже отсюда, рокотала такая же пронзительно-синяя вода. Каменный остров, на котором стояла хрустальная библиотека Моря Познания, уходил прямо в волны. Порой мне хотелось кинуться вниз и слиться с ними, слиться с небом, слиться со скалой и вольным ветром, что скрашивал моё добровольное заточение.

Иногда я растекался медовой лужицей по страницам, немея от красоты математических формул.

Иногда я едва сдерживался, чтобы не разбить голову об угол стола, чтобы раз и навсегда покончить со своей беспросветной глупостью.

Иногда я бездумно любовался звёздами, и по ночам они снились мне.

Иногда я плакал над последними главами Карла Сагана, иногда – смеялся, читая перед сном лекции и байки Ричарда Фейнмана.

С каждым изученным параграфом я становился совсем другим человеком.

А вместо лунного света я теперь пил свет солнечный.

Однажды, отдыхая от изматывающих задач кинематики, я бродил по читальному залу взад-вперёд и наблюдал, как алый закат окрашивает в кровь противоположную стену. Это был тот редкий день, когда облаков и туч было не так уж много, и к вечеру был виден полный солнечный диск. Я искренне радовался этому зрелищу, потому что в четвёртом измерении я очень редко видел солнце. В последний раз – в Заливе Зноя, с Лорели.

Так, проходя мимо стола, я заметил на полях тетради незнакомую надпись.

Я приблизился и прочёл её: «Ты всё делаешь правильно, Франц. Ты молодец. Я горжусь тобой!»

До горла всколыхнулось горячая радость, но я не дал ей возобладать над умом.

- Рассудок? – уточнил я

«Да, - ответ, будто написанный сухим чёрным карандашом. – Есть разговор».

- Хорошо, - я невозмутимо сел за стол и приготовился читать. – Говори.

Прошло какое-то время – наверно, пара эпох, прежде чем Голос Рассудка начала немое вещание. Терпеливо ожидая, я изучал тёмные буквы. Разве карандаш может давать такой насыщенный цвет? И эта крошка по краям, как будто грифель очень хрупок…

Хмурясь сам себе, я сосредоточился на том, что писала мне Рассудок.

«Вопрос о твоём эскапизме встал очень остро, Франц, – говорила она. – После Моря Познания правильный путь только один. Те грёзы, в которых ты жил, резко противоречат всему, что ты сейчас изучаешь. Я даже скажу, что ты уже принимаешь реальность, работая с физическими законами, например. Ты в ловушке истины. Когда ты выйдешь отсюда, ты больше не сможешь обманывать себя. Не сможешь бежать. Не сможешь игнорировать всё, что тебе неприятно. Ты проснёшься, выйдешь в реальный мир и посмотришь на него совершенно иным, зрелым взглядом. Дороги назад больше нет. Понимаешь, что на самом деле значило твоё решение там, в Море Холода?»

Примерно сотню эр я осознавал её слова.

Потом, чтобы удержать вспыхнувшее во мне бешенство, я слегка сжал кулак.

- Ты говорила мне, – тихо сказал я, - что можно совместить...

«Это была уловка, чтобы подтолкнуть тебя к верному пути».

В моих ушах гулко стукнула кровь.

- Чёрт, - прошипел я, – чёрт, чёрт, чёрт!..

«Но Франц, разве ты не счастлив? Разве ты не чувствуешь, что Море Ясности уже рядом и что оно простирается далеко за пределы воображаемого мира? Это гораздо больше, чем пятнышко на лунной поверхности. Это твоё желание жить и постигать вселенную, красоту которой ты открыл здесь, в Море Познания. Разве ты не видишь это?»

Глаза защипало, и я с силой впился ногтями в ладонь:

- Что будет с Лорели?

«Не знаю. Всё зависит от тебя. Но если ты честен с собой, то ты осознаёшь, что существует только одно, единственно верное…»

- Заткнись, - прорычал я. – Заткнись, заткнись и исчезни, прошу тебя!

Больше на полях надписей не появлялось. Я же сидел и тупо гипнотизировал крупные чёрные буквы. Чем же они всё-таки написаны?..

ДА КАКАЯ, БЛ***, РАЗНИЦА?!

Я вскочил из-за стола и смахнул тетради и учебники на пол. Исписанные страницы разлетелись, как осенние листья в бурю. «Как этой мерзкой девчонке удаётся портить мне настроение? – я заметался, точно волк, пойманный в клетку, и в зале быстро потемнело от сгустившихся туч. – Да кто она вообще такая, чтобы манипулировать мной?!» До ушей донеслось рычание моря – свинцовая волна взлетела до самого окна. Раздался сладкий звон миллиарда осколков. Я сделал глубокий, хриплый вдох, и следующая волна, ещё более высокая, ворвалась в зал, вынеся подчистую остатки стёкол.

Злоба клокотала в лёгких, и море подчинялось сбитому ритму моего дыхания.

Я вымещал её на всём, что подворачивалось под руку: разносил в щепки столы, стулья и стеллажи, разрывал книги и выбрасывал их в жертву гневной стихии, однако…

Однако это не отменяло того, что каждое слово Голоса Рассудка было правдой.

А это противоречит всему, из чего создано четвёртое измерение.

Это противоречит всему, во что я верил!

Подвывая, вцепившись пальцами в сырые патлы, я сполз на пол и несколько раз ударился лбом о стену. «Лорели, о Лорели, - в отчаянии думал я. – Что же мы с тобой натворили? У меня теперь просто нет выбора, нет никакой лазейки, нет надежды на компромисс, ничего больше нет для тебя…» Солнце давно уже исчезло за тучами на западе, и мрачный багряный свет разлился по залу, ничуть не улучшая моё состояние духа.
 
Чуть позже я лежал на полу среди осколков и луж и, чтобы успокоить нервы, из бутылочки потягивал солнечный свет. Мягкий и нежный, совсем не похожий на свет лунный, он не вызывал ни припадков болезненного вдохновения, ни лихорадки, ни кашля.

Он исцелял и чинил всё, что было во мне сломано.

«Даже физически я чувствую, как из четвёртого измерения вытекает смысл, - думал я, глядя на серебряные звёзды в разбитом окне. – Ему недолго осталось существовать».




-----------------------------------
*В настоящей карте лунной поверхности это Море называется Познанным. Здесь же его название изменено в пользу логики повествования.


Рецензии