Белый Всадник глава 2

 

   "...солнце разогрело мелкий проминающийся под ногами песок, воздух над ним дрожал и струился. Сосны с белыми потеками засохшей смолы совершенно не давали тени, и жесткая встопорщенная трава под ними совсем выгорела. Тем не менее, немногочисленные отдыхающие расстелили свои полотенца именно под соснами, за неимением лучшего удовлетворившись этим символическим укрытием от жары. Жесткие стебли выпирали сквозь материю и топорщились.

   Озеро начиналось прямо от сосен. Оно было круглым и широким. Деревья на дальнем берегу сливались в сплошную коричневую стену с зеленой каймой. Вода в озере была теплая и неподвижная, только на середине рябила мелкая волна.

   Я лежал на спине, стараясь, чтобы ветка закрывала солнце, и оно не слепило глаза. К ветке прилипла паутина и маленькие белые перышки. Пару раз с нее сыпалась какая-то труха, я закрывал лицо ладонью, садился и стряхивал все это с себя. Думать ни о чем не хотелось, и я равнодушно слушал, как дама, расположившаяся по соседству, с фальшивым волнением вещала:

   - Вы понимаете? От этой болезни невозможно спастись, от нее нет никаких лекарств! И во всем этом виноваты коровы! Какие-то ко-ро-вы! Это ужасно! Все наши ученые ничего не могут сделать, а для чего же они тогда нужны? Говорят, в городах сейчас эпидемия, в них пусто, и это не удивительно, ведь все оттуда бегут. Просто счастье, что до нашего городка так трудно добраться!

   Нет ничего противнее, чем когда-то сногсшибательная, но хорошо пережеванная новость. Меня она перестала волновать еще неделю назад, когда мэр приказал установить посты на всех дорогах и тропах через перевал.
   Я встал и, осторожно ступая босыми ногами по горячему песку, пошел на пляж. После сильного ветра вдоль берега обычно тянулась серая кайма лопающейся пены, но вот уже месяц было практически безветренно и берега чисты.

   Навстречу из воды выходил мужчина в красной матерчатой шапочке. Он тащил за собой большой пробковый спасательный круг. Один конец леера был оборван, и мужчина, намотав его на руку, тянул круг, как буксир баржу. Я с разбега врезался в воду и поплыл...
   Когда я вернулся, солнце повисло над самыми горами, большое и оранжевое. Далекие горы казались плоскими, вырезанными из фанеры декорациями. На пляже уже никого не было, и я тоже решил вернуться в город, домой.

   Я быстро шел по дороге, ругая себя за то, что не взял ничего теплого, меня знобило от холодного ночного ветра. Было жутко. Бугристые тени на обочинах и шевелящаяся тьма. Луна куда-то исчезла. Я старался не оборачиваться, но оборачивался каждую минуту и потом каждый раз боялся смотреть вперед. Сквозь кусты на обочине шумно продирались на дорогу. Наверное, ветер. Потом появилась луна, и я побежал.

   От луны стало светло, и я мог уже не шарахаться от качающихся теней с бухающим где-то в горле сердцем. Я обогнул холм и остановился, наткнувшись взглядом на светящийся желтый глаз.
   Я посмотрел на часы. Секундная стрелка мелькала, как сумасшедшая. А может быть, это я сумасшедший? Я отстегнул ремешок и выбросил часы. Они сверкнули в темноте серебряным росчерком и исчезли.

   "Плевать", - подумал я и пошел прямо на глаз. Глаз увеличился, я услышал хриплый собачий лай, и до меня наконец дошло, что это никакой не глаз, а просто свет в окне. Мог бы и сразу догадаться, если бы не забыл, что в этом ночном кошмаре есть еще кто-нибудь живой.
   Наткнувшись на калитку, я крикнул. Собака задыхалась от лая. Дверь в дом открылась, и квадрат света лег на землю, в середине его выжидательно замер черный силуэт.

   - Добрый вечер.
   - Доброй ночи, - поправил меня силуэт.
   - Да, конечно, доброй ночи. До города еще так далеко... Не могли бы вы меня пустить переночевать?

   Такое со мной было впервые, и хозяин это понял. Он хмыкнул, спустился во двор и взял своего пса за ошейник. Я принял это за приглашение и, пройдя по утоптанной земле мимо глухо рычащего зверя, поднялся на крыльцо и вошел. Лампочка в прихожей меня ослепила, и я остановился, зажмурившись, видя всплывающую вверх синюю полоску на оранжевой, исколотой черными точками, поверхности.

   В комнате за столом у окна сидела женщина. Она без особого любопытства посмотрела на меня и поздоровалась. Веки слипались, и жутко хотелось спать, я пробормотал что-то невразумительное, поздоровавшись, и протянул руку хозяину. Он пожал мне руку и сказал, что все церемонии - завтра, а сейчас - спать. И что Марта мне постелет.

   Я сел на стул и тут же уснул. Потом меня растормошили, и я увидел хозяина. Марты не было. Он провел меня в соседнюю комнату к дивану, я разделся и упал на белую простынь. Уснул мгновенно, и мне снился странный сон про девушку Анну, которую я до этого никогда не видел.

   ...Было очень тихо. Двое в черных рясах вели меня по вымощенной булыжником улице. Низко надвинутые капюшоны на лицах. Совершенно пустынные улицы, кривые, изогнутые, будто в агонии страха перед молчаливой темнотой, лишь редкие масляные светильники в граненых фонарях, подвешенных над наглухо запертыми, опоясанными стальными полосами дверями, противостояли ночи, содрогаясь узким, словно лезвие, коптящим пламенем. Окна домов были закрыты ставнями так плотно, что не пробивалась ни одна полоска света. Покатая к обочинам булыжная мостовая напоминала застывшую реку, казалось, жизнь замерла навсегда в эту безлунную ночь.

   Бесконечно долго мы брели по этим скривившимся, сжавшимся улочкам.
   Месяц облил город серебром, призрачным и холодным, потускнели фонари, заблестели шпили башен и флюгера на них, прижались к углам тени. Мы свернули в проход между домами и пошли по вытоптанному пустырю, усыпанному разноцветными обрывками бумаги, окурками и прочим мелким мусором. В сотне шагов возвышалось восьмиугольное здание с галереями, деревянное, без крыши, окруженное рвом с водой. Из широкого входа доносились голоса, то тихие, то громкие. Словно птицы, они проносились над нами. Кто-то читал заунывным голосом:

   Душа, как надломленный стебель.
   Бесшумно падает дождь.
   А ночью посыплются звезды,
   Луны изогнутый нож
   Один останется в небе...

   Мы подошли к театру. Подъемный мост на ржавых цепях не скрипнул под нашими ногами, он был величав и надменен, как взятый в плен полководец перед солдатом противника. Мы попирали его, но это ни о чем не говорило - завтра он мог подняться, и мы бы стояли перед ним в бессилии.

   Молча шли мы по зрительному залу. Пустые ложи. Ровные шеренги партера. Треща, горели смоляные факелы над сценой, освещая актеров.
   Король с всклокоченными волосами сидел на троне, рядом стояли маги в остроконечных колпаках, перед ними дьявол, распахнув широкий плащ, подпрыгивал, похожий на гигантскую летучую мышь. А в центре сцены стояла девушка. Сердце мое сжалось. Все поплыло перед глазами, смешалось в хоровод огней, чародеев, теней и голосов. Я видел лишь овал ее лица, темные огромные глаза, в которых мог утонуть весь мир, алые сжатые губы и легкое облако светлых волос, опадавших на плечи.

   И я оттолкнул монахов, выбежал на сцену и встал на колени перед этой девушкой.
   Я клялся в вечной любви, я умолял, чтобы она требовала от меня выполнения самых невероятных желаний, только за то, чтобы один миг быть с ней рядом, ощущать ее дыхание. Я вернул бы людям утерянный рай, разбил всю несправедливость, я выстроил бы дворцы из золота и считал бы это недостаточной ценой за право находиться рядом. Я ночевал бы на снегу, согреваемый любовью к ней, я не знал бы усталости, поддерживаемый ее взглядом. И я уверен, что если и есть на земле любовь, то это - она, настоящая, неподдельная. Потеряв ее, мне уже незачем жить, ведь жизнь станет бессмысленной тяжестью, которая тянет вниз, с вершины в пропасть, а ты, ошалев, мечешься по склону в поисках новых истин, хотя вот он - единственно возможный смысл моей жизни...

   Нас венчали на сцене. Суровый седой король спросил:
   - Согласен ли ты стать мужем Анны?
   - Да!
   - Согласна ли ты стать женой Перси?
   - Да!

   И тогда король дико захохотал, задрав к лиловому небу лицо, и все остальные захохотали вместе с ним, а дьявол все скакал в развевающемся плаще, поджимая ноги в неудачных попытках взлететь.
   - Почему вы смеетесь? Скажите, почему вы смеетесь?- закричал я им, но они не отвечали мне...

   Когда я проснулся, в комнате было светло. Пахло травами. На стене тикали часы. У них был деревянный квадратный корпус с металлическим ребристым валиком внизу для завода. Они показывали четверть девятого.

   Я взял со стула одежду, оделся и подошел к окну. Во дворе росли сильные высокие цветы, на земле лежала собака и неподвижно смотрела на меня, а за забором шевелилась спелая рожь, и белые облака висели над горами, похожие на сизый дым.
   Собака так и смотрела на меня, пока из глубины дома не послышался звук шагов. Появился хозяин. Как его зовут? Или он вчера не назвал своего имени?.. Хозяин улыбнулся, протянул руку и представился:

   - Курт.
   Я пожал его руку и сказал, что мне очень приятно.
   Завтрак был сытный и вкусный, особенно свежеиспеченный ржаной хлеб. Мы разговаривали, в основном они рассказывали о себе.

   Жену хозяина звали Марта, и детей у них не было, а живут они здесь уже пятнадцать лет. Ферму эту они построили сами, и вести свое хозяйство им приходится вдвоем, но они нанимают двух деревенских работников весной на сев и осенью для сбора урожая. В городе они бывают редко, и им там не нравится из-за шума и людской толчеи. У них четыре коровы, трактор и маленький грузовик.
   Через час я стал собираться, и они дали мне плетеную корзину, положив в нее круг колбасы, немного сыра, зелени и хлеба. Это были очень хорошие люди. Когда я закрыл за собой калитку и оглянулся, они стояли на крыльце, смотрели на меня и улыбались. Я махнул им рукой и пошел в город...

   Коровники горели ярко, как факелы. Дым в темноте не был виден, он угадывался по звездам, которые то появлялись, то исчезали. Ревущее рыжее пламя вытягивалось вверх, от него с треском отлетали искры и гасли. Обгорали и проламывались балки, рушились крыши, падали стены нагромождениями багровых бревен, по всей округе плясали блики.

   Я смотрел на пожар и не знал, что мне делать. И нужно ли что-нибудь делать? Лицо обжигало, кожа на нем ссохлась и натянулась, как на барабане.
   Наконец мое тупое любопытство истощилось, и я вернулся на дорогу через широкий, усеянный коровьими лепешками выпас. Парни в черных комбинезонах с надетыми за спину стальными цилиндрами, от которых тянулись шланги к длинным трубкам с пистолетной рукоятью, поджигали дома вдоль тротуара. Они направляли трубки в окна, с ревом била ослепительная струя огня, стекла лопались и из окон выкатывались тугие багровые шары. Парней было шестеро, они шли по двум сторонам улицы, оставляя за собой безлюдное пожарище. Осколки стекол плавились и стекали с подоконников на дорогу блестящими каплями.

   Я догнал последнего и взял за плечо. Он обернулся. Он смотрел на меня глазами, в которых ворочалась жестокая радость, и хрипло дышал.
   - Что ж вы делаете? - спросил я его.
   - Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю...
   Все вокруг ревело, и трещало, и взрывалось, сыпались растрескавшиеся закопченные кирпичи кладки, осколки черепицы стучали по булыжнику мостовой, а эти шестеро в черных комбинезонах жгли дома.

   Парень, не сводя с меня глаз, начал пятиться и медленно поднимать свою трубку. И тогда я прыгнул, ударив его ногой в пах. Он упал, лязгнув подковами коротких сапог, я ударил его ногой по лицу, он дернулся и замычал. Потом я услышал топот кованых сапог и побежал.

   Я свернул в ближайший переулок, потом в какой-то двор и остановился. Здесь все, что могло гореть, сгорело. Двор был мертв и пуст. Только вокруг в небе трепещет и бьется огонь, словно косматый венец смерти.

   Что мне делать? Куда идти? Все вокруг умерло. Зачем я убежал? Никого больше нет, город пуст. Я медленно пошел обратно... Вышел на горящую улицу. Покинутый город, исчезнувший город. Парней нигде не было. Я побрел на центральную площадь. Собор была цел. Возможно, у них не хватило духу, или они оставили это напоследок, или просто у них были другие планы. Не знаю. Но мне-то было все равно, почему. Главное, что собор был цел. Я его очень любил, наш старый собор. Сейчас он был виден хорошо, как никогда, словно в свете красных прожекторов, высвеченный до последней детали, его стены и окна отражали пожарища, а шпиль был словно раскаленное острие, вонзившееся в черное небо.

   Я открыл дверь и вошел. Удар закрывшейся за спиной двери гулко отозвался под высоким сводом. Было темно, и я тут же налетел на что-то низкое и упал, вытянув перед собой руки. Это была скамья. Широкая деревянная скамья из тяжелого отполированного дерева. Я лег на нее и закрыл глаза. Предо мной встали горящие улицы, черные фигуры, льющееся со стен расплавленное стекло.
   Потом все это смешалось в багровое кипение, и я уснул. Ночью пошел дождь, сквозь сон я слышал его монотонный шум...

   Города больше не было. Дома - словно вынутые из огня обгорелые ящики - ведь это уже не город. За те полчаса, которые я шел к госпиталю, я не увидел ни одного живого человека.
   Недалеко от центра на тротуаре лежал парень в черном комбинезоне. Он лежал на животе, разбросав в стороны руки и ноги. Затылок был проломлен чем-то тупым, волосы слиплись от крови. Рядом было что-то спекшееся и обугленное, я догадался, что это тоже был человек.

   Госпиталь был на окраине города. Во дворе госпиталя - толпа. Все чего-то ждали. На меня никто не обратил внимания. Я прошел в здание. По коридору мимо меня пробегали врачи с усталыми лицами, в белых, забрызганных кровью халатах. За ними тянулись люди и что-то просили и требовали. Врачи делали вид, что не замечают ни людей, ни всего, что происходит вокруг. Встречаясь друг с другом, они перекидывались несколькими фразами и бежали дальше.

   На стене висел большой лист бумаги, на котором большими буквами вкривь и вкось было выведено: "ПОЧЕМУ ГОРЯТ КОРОВНИКИ?" Три слова. Плакат был приклеен лейкопластырем. Рядом, на подоконнике, сидел человек. Он угрюмо смотрел перед собой. Я присел рядом с ним. Угрюмый покосился на меня и спросил:

   - Где вы были вчера днем?
   - На озере.
   - Тогда вам повезло. Вы ничего не видели.
   - А что видели вы?
   - Всё.
   - Я видел, как эти сволочи жгли дома.
   Он пренебрежительно поморщился и кивнул на плакат:
   - Кто-то пустил слух, что причина эпидемии - коровы. Чушь. Но весь город, представляете, весь город огромной толпой двинулся туда. Коровники поджигали одновременно со всех сторон. Видели бы вы их лица.

   - Вы тоже жгли?
   - Конечно. Я ничего не мог с собой сделать. А потом появились эти - с огнеметами. И погнали нас обратно. До госпиталя добрались не все. А эти ушли жечь город. Скоро они снова придут.
   - Одного из них убили.
   - Я знаю, это сделал мой брат. Только где он сам?
   - А вы?
   - А что я?.. Всему свое время, и время каждой вещи под небом... Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?
   - Понятно, - сказал я и пошел по коридору дальше.

   Заглянул в первую попавшуюся дверь. На больничной лежанке сидело четверо. Рядом, прислонившись спиной к стене, стояла Анна. Я сразу узнал ее, несмотря на то, что видел всего лишь раз и только во сне. Я подошел к ней и произнес:
   - Здравствуй, Анна.
   - Здравствуй, Перси, - ответила она, не улыбнувшись.
   Все сидящие стали смотреть на нас.
   - Ты здесь одна?
   - Да, одна, - ответила Анна, взглянув на сидящую пожилую женщину. Женщина вздрогнула и отвернулась.
   - Тогда пошли отсюда.

   Я взял Анну за локоть и вывел из комнаты.
   В коридоре так же бегали врачи, кусок бумаги с тремя криво написанными словами висел на стене, и угрюмый человек смотрел прямо перед собой, ни на кого не обращая внимания.
   - Постой, - сказал я Анне, выпустил ее локоть и подошел к человеку.
   - Как вы думаете, эту болезнь можно вылечить?
   - Нет, и вы сами это знаете.
   - А может быть, все-таки...
   - В конце коридора лаборатория, сходите туда.

   В лаборатории стоял огромный белый саркофаг, вдоль стен громоздились какие-то приборы. На светящихся шкалах дергались стрелки, похожие на дрожащие паучьи лапки. Стоящие рядом врачи что-то щелкали, переключали и смотрели на прикрепленный к стене громкоговоритель, из которого доносилось частое дыхание. Потом из громкоговорителя захрипело. Врачи забегали вдоль пульта.
   - Я хочу жить, - произнес голос в громкоговорителе.
   Все вздрогнули.
   - Делайте что хотите, но я хочу жить...
   Он говорил все тише и тише.
   - Дайте больше кислорода!.. - закричал кто-то.
   - Ну, что? - спросил угрюмый человек.
   - Ничего. Все это бесполезно, - я выглянул из окна во двор. - Надо уходить отсюда.
   - Уходите. Пока еще можно уйти.
   - Пойдем, Анна. В поле. Там есть ручей. Оттуда не видно ни города, ни госпиталя... Прощайте, - сказал я угрюмому человеку.

   - Прощайте. Пусть мертвые хоронят мертвых. А для живых есть еще надежда.
   Я взял Анну за руку, и мы вышли из дверей госпиталя. И мы увидели новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали. И вдали мы увидели белого всадника на белом коне. Огромен был всадник, держал он в руках копье с белым флагом, закрывавшим половину неба. Там, где проскакал всадник, земля обрушивалась и позади него оставалась пропасть, из которой доносились стоны и плач. И опускал всадник копье острием вперед и скакал прямо на город..."

 


Рецензии