По эту сторону молчания. 28. Да она капризничает!

Чтоб позлить Тамару Андреевну, Оконников чуть ли не каждый вечер начинал разговор о том, что надо бы позвонить Акчурину. «Звони, - иногда говорила она. – Или тебе нужно мое разрешение?» «Может быть, куплю у него какую-то книгу», - продолжал он, поглядывая в ее сторону.

Можно было подумать, что у него не было других дел, как встречаться Акчуриным, как будто не было Фаины Ивановны и Борьки.

В то утро Фаина Ивановна наотрез отказалась идти на кухню. Уже такое было, когда она говорила, что ей тяжело ходить, и Оконникову стоило больших усилий, чтоб убедить ее, что это не ему надо, а ей, для ее же пользы.

В тот момент и позже он находился, как в тумане, то есть не видел ничего: ни рядом, ни перед собой. Все, что он проживал, все фигуры, было, как будто выхвачено из непрозрачного матового пространства.

Он замечал за собой, что выхватывает людей вне связи друг с другом и события были сами по себе, то есть не было очередности их происхождения, они не совершались, они представали перед ним картинами из сна, которые он отмечал про себя, что они были, и уже не вспоминал о них, а если они всплывали в его памяти, то разве что в связи с Фаиной Ивановной. Вот он идет к Борьке, встречает Галку, соседку, которая, справившись о здоровье Фаины Ивановны, делится тем, что у ее свекрови такая же болезнь, но та ходит. «Надо ходить, надо ходить», - повторяет она. Еще кто-то, кто говорит, что у соседки был инсульт, так вот – она ходит, держится за стену и идет. То, что непременно надо ходить, так засело в голове Оконникова, что он не представлял ничего другого: что может случиться так, что не можешь, что не соображаешь, как это делается, то есть из головы не поступает команда ногам, нет коммуникации, - и тогда, ладно, все старания напрасны, но хуже, но больше и вреднее то, что мучаешь, что поступаешь, как садист.  Тогда, в тот момент у него еще не было понимания этой, на первый взгляд, очевидной проблемы.

Тогда она, с трудом волоча по полу правую ногу, что он тут же объяснил ее нежеланием, ленью, мол,  она притворяется, как бы говорит этим: вот факт, разве этого недостаточно, чтоб понять, что не могу, - и таким образом подводит обоснование под то, чтоб не ходить, дошла до кухни. «Да, она капризничает!» - решил он. Откуда он взял это слово? Тамара Андреевна так говорила. «Вот видишь, видишь. Надо ходить, потому что потом не сможешь и будешь лежать», - повеселев тут, говорил он, когда Фаина Ивановна уже сидела за столом. Она тоже, казалось, повеселела, как говорится, воспрянула духом. Однако обратный путь ей был уже не под силу: она, может быть, и думала о ногах, куда их деть, как их поставить, но ничего у нее из этого не выходило, и тогда она хваталась рукой за дверь, за стену, когда он подставил ей руку, за него, чтоб не упасть, тяжело дышала, выглядела растерянной, и лицо было белее листа белой бумаги.

Тамары Андреевны не было дома. При ней Оконников старался быть рассудительным и строгим. А теперь он растерялся. На смену этому состоянию, пришло сознание своей беспомощности, что непременно связано с болью, которая зрела, но тяжесть зреющей боли из-за ее ожидания хуже удара ножа - и он, чтоб больше не ждать, выбежав от Фаины Ивановны, укусил себе за руку. Но от этого ему легче не стало. Тишину дома прорезал истошный крик: «Аааа!» Это он выкрикнул. Он был взбешен, выкрикивал ругательства; исчерпав их запас, он схватил со стола тарелку и уже замахнулся, чтоб бросить на пол, но передумал и поставил ее на место.

Даже после того, как он опять взял тарелку и несильно, чтоб она не разбилась, бросил ее на стол, ему все еще казалось, что он не все сделал. Тогда он вбежал в спальню к Фаине Ивановне.

-Ты можешь ходить, но не хочешь. Ты ленишься. Но даже, если тебе больно. Можно же потерпеть. Нельзя? Ах, нельзя. Так вот, что я тебе скажу, - сначала он старался быть спокойным, не кричать, но не выдержал. - Лежи! И так ты будешь лежать долго. Можешь сколько угодно звать, чтоб к тебе подошли. К тебе никто не подойдет. Во всяком случае, я не подойду. Может, Тамара. Да, пойми же ты – надо ходить!

-Не могу, - спокойно ответила Фаина Ивановна.

Спрашивается, зачем он так распинался, чтоб услышать в ответ «не могу».

-Ух! – выкрикнул он,  и выбежал из спальни. Казалось бы, он все сделал, все сказал, даже больше. Он наговорил много лишнего. Но не эта вина, а он чувствовал себя виноватым, ведь он был грубым, он накричал на Фаину Ивановну, и не бессилие, а что-то другое беспокоило его, отчего у него разболелось сердце, и он начал, выдвигая и задвигая ящички в шкафу, искать валидол.

Вчера она сказала, что не будет ни есть, ни пить, и умрет.

-Кому от этого лучше? – спросил он ее.

-Мне, - ответила она.

-Вот именно, тебе. А о нас ты подумала?

-Похороните меня, и тут же закончатся ваши мучения.

Такой же разговор, слово в слово, она вела с ним и раньше. Будучи уверенным в том, что этого не будет, он считал его глупым. Зачем говорить о том, чего не будет? Чтоб позлить его? Вряд ли. Скорее всего, она проверяла его, что он ей ответит. При одной мысли о том, что та умрет, ему становилось не по себе. Не потому, что ему было жалко ее, хотя и поэтому, конечно, поэтому, а еще и потому, что надо было заниматься похоронами. От мыслей о гробе становилось жутко, и он переключался на что-то более веселое, приятное.

Бывало, Фаина Ивановна молчит-молчит и тут как скажет: «Где та таблетка? Почему я раньше не подумала о ней?» Об этой таблетке она начала говорить последние три года, сразу же после подслушанного ею разговора двух женщин, где одна рассказывала, что дала собаке таблетку и та издохла.

-Одна уже говорила, что засунет пальцы в розетку, - напоминал ей другой случай Оконников.

-Не трогай мою несчастную сестру. Тебе ни о чем нельзя рассказывать. Ты все перевернешь с ног на голову, - говорила она и начинала плакать.

Оконников жалел, что вспомнил об этом. Но он же был прав: говорила, а не сделала.

Иногда, как в этот раз, она до того его выводила, что, нет, он не желал ее смерти, что он сравнивал ее с Борькой, и приходил к выводу, что они похожи.

-Она такая же, как и Борька, - поделился он однажды с Тамарой Андреевной.

-А ты только теперь заметил. Она всегда была такой, - сказала та, и заметно оживилась. – Еще тогда, когда я жила у вас.

Оконников уже пожалел, что начал этот разговор, во-первых, потому что знал, что она скажет, а это было невыносимо – слушать изо дня в день одно и то же: «Твоя мама плохая. Она меня обижала» - а, во-вторых, он был ему неприятен. Он думал, что если, предположим, в том, что говорит его жена, есть хоть капля правды, то Фаина Ивановна, действительно, плохая.


Рецензии