Ольга Девш Живущие в живом

Ольга Девш
Живущие в живом

Из поэтических подборок в толстожурнальной периодике за лето-осень теперь уже уходящего года вполне удалось бы составить путеводитель. Рассказывал бы он преимущественно о разном трудном прошлом и сложном тавтологичном настоящем. Да простят мне дорогие стилисты некоторую канцелярщину, однако же от статистики не уйдёшь: потому-то никого не удивляет падение перерабатывающих мощностей развиртуализированной (то есть вышедшей из пены соцсетей на берег бумаги) поэзии. Литературные журналы переживают беспощадный отбор. Процент его естественности и искусственности будут со временем определять литературные антропологи и культурные исследователи-дарвинисты. А о поэзии поговорим сейчас.
И начнём с подборки Ирины Евсы в июльском номере «Звезды» . Снегом полные стихи. Шесть стихотворений с опорным личным текстом — о смерти отца «в городке немецком Гросс-Герау» — создали замкнутое выстуженное пространство. В нём пёс «ковыляет ямбом, как простой черепах», пока какой-то «дог верлибром движется через парк»— и заметьте, какая здесь тонкая аллюзия на трендовое увлечение свободным стихом: ирония автора самокритична, ведь ямб действительно будто припадает на ударную, вторую, ногу и размер так незатейлив, что и черепахи справляются. Но «черепах» тот же аксакал, «последний из удэге», которого вытеснили чужаки, шествующие «на крутых триумфальных лапах меж кудлатых франтих», и «не масштаб смущает тебя, но запах». Это ли не сатирическое изображение премиальных тенденций в нынешнем поэтпроцессе?Традиция против поветрия, состоявшийся против молодых да борзых. Положение наблюдателя, иногда всё же пробивающего струйку мастеровитого творчества, не в радость, но достоинство дороже: «Пусть младое племя в любом враге / ищет смысл, на пришлых взирает косо, / за подачку мчит по дуге к ноге». И то же достоинство пробирает морозом в остальных стихотворениях подборки. Снег как символ обострения чувства осязания от соприкосновения с чем-то холодным и мокрым. Ладно, если это нос щенка, а если «взмах неразумный предметом колющим»? Пространство в стихах подогнано под понятиеродиныкак места, где невозможно заслужившему уважение и почёт человеку умереть без боли, страха и унижений, не вгоняя близких в жалкие «умасливания» сопроводительных служб. Утрачены семейные ценности, каинанство процветает, в стране дымно и слишком хорошо слышно. Не болтай зря. Евсе удаётся, сжимая язык до необходимого тропа, акмеизировать реальность, но на уровне осмысления выйти в неистребимый символизм. Без ретуши, с неумолимой чёткость и паталогоанатомической скорбью поэт фиксирует: «Зубы стиснуты. Зенки белы». Понятно почему — снега в нас идут.
А чем ещё возможно засыпать человека видим изсоциальной поэзии Евгения Сошкина.В «Новом литературном обозрении» (№ 159, 5/2019) его подборка«Меченосцы» тоже, как у Евсы, держится на тексте о переставшем «спускаться чтобы всех насытить» папе, «потому что сам превратился в новости / под руинами некачественных перекрытий». Спасатели спасали и не спасли. Поможет теперь лишь рисование меченосцев — «на стене что напротив перегородки / пронзающих стену под всеми углами». Даже не в помощи дело, а — «значит пора». Никакие другие способы, получается, не сработают. Тут вдруг хочется узнать, сколько лет рисовальщику. И боишься услышать, что твоих-то поди будет лет. Он же взрослый уже, раз как я, и не должен глупостями заниматься, верить в химер и практиковать наскальную графику для исполнения желаний. Неужели всё настолько плохо?То ли строительным монтажником, то ли Джеком папа был, так умел обращаться с ударной дрелью, что оплатил рекламу своих услуг на год вперёд, верно служил «маме как серый волк», которой бабушковость не к лицу, он снимал ей очки, но «на маминой переносице / следы от очков как птичьи ноздри»всё равно оставались — «и значит пора рисовать меченосцев». Кто они такие, эти фигуры (фигурки?): воина, вооружённого мечом, или слуги рыцаря? Супергероимарвеловидные? Или святые, и это современное нащупывание Бога через прямую рукотворность картинок?Могут быть и самцами пресноводной рыбки из Центральной Америки, укоторыхна нижней части хвостового плавникаесть вырост — аки меч. Они не вильнут хвостом в конце сказки, как пушкинская, рубанут и всё. Надёжнее они. В общем, предположений море.Чтение увлекает слоистой системой образности, несмотря на простоту изложения. Сошкин хоть и филолог, но его стихи освобождены от узкоспециальных манёвров, отсутствует страдание слов ради высшей цели, автор описывает знакомые многим социальные моменты. Но подборку завершает стихотворение с жирным горизонтом, развёрнутым всего в шести строчках, где после всем вроде бы доступногонаблюдения — «старость приходит знакомиться в минуты моего пробуждения / как предчувствие неблизких пока ещё впадин у рта», — останавливаешься и обескураженно смаргиваешь дежавю.
Так же, с ощущением ранее виденного сюжета, воспринимаются стихи Инны Домрачёвой, опубликованные в октябрьском номере «Урала» (10, 2019). Объёмная подборка с летним названием «Книга на траве» насыщена эхом культурного поля, культурногонаследия. Но, как случается с отголосками, приходят они с искажениями. «Дураку не писан иной закон, / Если Холод-птицы в руках перо» — приём окказионализма превращён Домрачёвойв инструмент для создания нового образа с прозрачной родословной. Достижение собственного определения в густом литературномшуме занимает автора не меньше, чем естественный отрыв взрослеющего сына или страна, что «догонит и ещё разок пошлёт». Лирическое лицо стихотворений нередко является мужским, и разговор о родине будто органичнее идёт, что подтверждает укоренённость поэтической памяти и умелость автора в очередной дешифровке её. Однако голос стихов подделать трудно, он женский: «Вслове сумрачном, особом / Узнавая ворожбу, / Это я стою над гробом, / Это я лежу в гробу». Вспомним у Ахматовой: «Забудут? — вот чем удивили! / Меня забывали сто раз, / Сто раз я лежала в могиле, / Где, может быть, я и сейчас». Неподдельность личного мотива сомнений не допускает в интенции, породившей его. Но следующее проговаривание и оформившаяся речь, как уходящая после прилива вода, захватывает с берега всё слипшееся с нею молекулами — а значит, близкое, недостающее по составу — и уносит с собой. Это материнская способность поэта — имплантировать нечто общее в себяипроходить стадию приживания, в большинстве случаев, с сохранением индивидуальности. Как прожить известный сюжет (а их, как известно, в чистом виде — ограниченный набор), решает самостоятельный избиратель. Выбор Домрачёвой не прост. Раскованности героиня не чает: «Я держусь за эту жизнь, как магнит за холодильник, / И смахнуть меня во тьму проще некуда уже». Но есть решительность и упрямое доказывание не столько правильности, сколько безальтернативности «неба нараспашку».Возможно, из-за немалого количествастихов подборка явно не заваливается на сторону одного какого-то текста, нет и центра притяжения. Все стихи перелистываешь как страницы, а финал обнадёживающе открыт:
И оставили меня разговаривать с тобой.
На оставленность человека наедине с самим собой, конечно,неразумно списывать все философско-психологические проблемы, но кто может поручиться, что Замза превратился бы, если б не страдал от отстранения. Того пузыря, который надули окружающие вокруг него, каждый отдельной соломинкой. Если бы не существовало окружающее одиночество. Подборка Данилы Давыдова «”когда казалось бы всё на месте…” и др. стихи» в июльской «Волге» (№ 7-8, 2019)  легко читаются. Кажущаяся простота формы стихотворений создаёт впечатление такой же незатейливости содержания. Но обманываться нельзя. Предложенный поэтом «избыток всепонимания» доступен на плоскости в пределах читательского прочтения, а глубина познания измеряется авторским замыслом, который отнюдь не очевиден, «но вновь и вновь, отмечает он, новый шаг / отменяет предыдущий, будто бы / и воскресенье не было чудом». То есть чем дальше, тем хуже. Безусловно, понимание, что есть плохо и где край всего, определяется сугубо частным экзистенциализмом. Сложность простых стихов Давыдова в том, что приходится анализировать частности для поиска и синтеза их универсальной в итоге суммы. Впрочем, автор всё уже нашёл и синтезировал, но чтобы усвоить смысл полностью, необходимо расщепить его снова и пересобрать. Избавление от страданий является главной целью человечества, потому что «и в скуке этой даже слышен стон первоначал». Жизнь в «набухшей тишине» не обособлена, она замкнута. Со стенами говорить бесполезно, а люди зациклены на себе. Но «потом придут другие». И они не так хороши, как надеялись. Доверяться инстинктам убогое занятие: «гейдельбергский человек / он в макдональдсе не ест / сам добычу режет / у него огонь в лесу / костный мозг на ужин», но даже вопреки идеологии (Давыдов трансгуманист) прорывается в прошлое мечта — «воздух свеж здоровый сон / нам бы этак тоже».Откат эволюции невозможен. О пути вперёд при всём «казалось бы всё на месте…» поэту приходится писать под бухтение мозга. Страдает ли от этого поэзия? Не мало ль чего-то сулить и кого-то костить? Подобно скольжению с оледеневшего спуска скорость набираешь ближе к финишу, но обязательно находится участок, где притормозишь. Вспомнишь о теле и духе, и баллада о сплетённой силе будет проще и трагичней прожита:
ты знаешь, милая, да, я знаю, милый.
(Опубликовано в журнале «Знамя», № 2, 2020)
Родилась в городе Дружковке (Донецкая обл., Украина).
Закончила журфак. Редактор отдела критики журнала «Лиterraтура». Стихотворным и прозаическим творчеством увлеклась в нежном возрасте, более серьёзный этап начался с 2008 года. Критическая параллель открылась в 2018.
Публиковалась в журналах «Знамя», «Лиterraтура», «Новый Берег», «Литосфера» (была редактором отдела публицистики), «Интерлит», на портале TexturaClub.
Лонг-листер литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019).
Четвертьфиналист конкурса современной новеллы «СерНа - 6» (2018), лонг-листер премии MyPrize (2018).


Рецензии