Моя Чайка. Пьеса, Ч. 2

ДЕЙСТВИЕ  ВТОРОЕ

За  столом  в  коммуналке  сидят  Павел  Борисович  Тригорин,  брат  Ирины,  и  его  жена,  Анна  Васильевна  Тригорина.  Обедают.  Воскресный  день…

Анна  Васильевна  Тригорина:  Тригорин!  Ты  мне  когда  утюг  посмотришь,  там  ручка  совсем  не  держит!
 
Павел  Борисович  Тригорин:  Анют,  ну  чего  ты  начинаешь  опять.  Посмотрю.  Сегодня  выходной,  не  спеша  гляну.
 
Анна  Васильевна  Тригорина:  Тригорин!  Твоё  не  спеша,  уже  второй  месяц  пошёл!  Мне  перед  Танькой,  соседкой  неудобно,  у  неё  мужика  нет,  утюга  тоже  нет,  ходит  к  нам,  взаймы  просит  утюг.  А  я,  что  ответить  могу?  Таньк,  у  меня  тоже  мужика  нет!

Павел  Борисович  Тригорин:  Ну,  понял,  я  понял!  Сейчас  посмотрю…

Анна  Васильевна  Тригорина:  Тёще  твоей  послезавтра  юбилей.  Ты  об  этом,  хоть  помнишь,  Тригорин?
 
Павел  Борисович  Тригорин:  Анют,  ну  чего  ты…  Помню.  Помню. Помню.
 
Анна  Васильевна  Тригорина:  Так  бы  въехала  по  лбу  тебе  этим  половником!  Тригорин,  повторяю:  у  мамы  послезавтра  юбилей,  утюг  неисправлен,  а  нам  сегодня  по  городу  пройтись  надо,  подарок  выбрать!  Три-го-рин!

Павел  Борисович  Тригорин:  Ну,  понял,  я  понял…  В  ушах  уж  звенит…  Сейчас  пообедаю…

Заходит  без  стука  Татьяна. В  тоненьком  халате.
 
Татьяна:  Соседи  дорогие,  привет!  Пашка,  супчиком  не  подавись!  Аньк,  мне  погладить  надо.  Сегодня  со  своим  на  свиданку  иду.

Анна  Васильевна  Тригорина:  Тригорин!  Тригорин! Три-го-рин!

Павел  Борисович  Тригорин:  Да,  ёжкина  медь!  Сейчас  покурю  и  будет  вам  утюг.  Через  полчаса!

Татьяна  выходит  молча.

Анна  Васильевна  Тригорина:  Ну,  и  шалашовка…  А,  ты  чего  бельмы  вытаращил!

Заходит  быстрым  шагом  Ирина  Борисовна  Тригорина.  Целует  в  щёчку  брата,  приветствует  его  жену.  Снимает  плащ,  вешает  его  на  спинку  стула.

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Анюточка,  супчику  налей  мне,  пожалуйста,  я  сейчас  быстренько  поем  и  опять  убегаю!

Павел  Борисович  Тригорин:  И  куда  же  ты,  сестрёнка  убегаешь?

Анна  Васильевна  Тригорина,  подаёт  тарелку  и  ударяет  по  затылку  своего  мужа  рукой:  Хватит  закудыкивать,  сколько  раз  тебе  говорила:  «Не  закудыкивай!».  Вот,  подлец,  какой-то!  У  меня  других  слов  нет,  Тригорин!

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Да,  бросьте  вы  ссориться.  Не  ссорьтесь.  Я  без  суеверий.  Суеверия  я  не  признаю.  Суеверия  это  пережитки  древней  языческой  Руси,  от  которой  мы  отстоим  не  просто  на  какие-то  столетия,  а  на  целые  тысячелетия.  А  языческая  Русь – это  время  домовых,  леших,  всякого  рода  вурдалаков  и  …суеверий.  Поэтому  не  станем  ссориться!

Павел  Борисович  Тригорин:  Идёшь  то  куда?

Ирина  Борисовна  Тригорина:  На  кладбище  Пашуня,  на  кладбище.

Павел  Борисович  Тригорин  стал  кашлять,  а  его  жена  ударила  кулаком  по  спине  мужа  со  словами:  «Подлец!»

Следующая  сцена  на  остановке,  где  ждут  трамвая  Ирина  Борисовна  Тригорина  и  её  друг  Алексей  Николаевич  Тимошенко.
 
Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Ириша,  я  каждый  день  всю  прошлую  неделю  ходил  на  кладбище,  пытался  там  встретить  Петьку-блаженного,  всякий  раз  заходил  к  нашему  сторожу,  но  безрезультатно.  Петьки-блаженного  нигде  нет,  словно  растаял.  Сама  понимаешь,  время-то  какое,  может  и  арестовали  его…

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Молчи,  молчи!  Я  знаю,  что  он  где-то  рядом…  Сердце  моё  об  этом  говорит,  что  он  вот-вот  и  появится…  Не  простой  это  человек,  не  простой.  Понимаешь?  Он  Богом  отмеченный.  А  раз  так,  значит  и  появится  он  в  свой  час,  в  своё  время.  Понимаешь?

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Я  всё  понимаю.  Я  понимаю  больше,  чем  ты  думаешь.  Но  я  и  беспокоюсь.  Не  за  себя,  нет.  За  тебя.  Ты  неосторожна.  Это  очень  опасно  ходить  так  на  кладбище.

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Ты  как  мой  брат  с  женой,  за  суеверия  взялся.  (Смеётся)

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Нас  могут  арестовать.  (Говорит  и  отворачивается  от  Ирины)

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Ну,  прости  меня.  Прости  мой  смех.  Мой  смех  от  бессилия.  Я  же  тоже  это  всё  понимаю.  Ну,  что  ты  хочешь,  Алексей?  Чтобы  мы  не  пошли?  Ну,  скажи…  Как  вот  скажешь,  так  вот  и  будет.
Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Да,  я  не  хочу,  чтобы  мы  ходили  туда.  Хотя  бы  некоторое  время…  некоторое  время  мы  не  должны  ходить  на  кладбище.  Это  опасно.  Это  опасно  для  нас  обоих.
 
Ирина  Борисовна  Тригорина:  Ну,  хорошо,  Алексей.  Давай  не  будем  ходить  некоторое  время.  Может  быть,  долго  не  будем  ходить.  Может  быть  очень  долго.  Будет  видно…  А  сейчас,  если  мы  уж  вышли,  давай  прогуляемся,  что ли?

Алексей  Николаевич  Тимошенко,  заметно  повеселев:  Вот  это  мне  нравится!
Далее  сцена  в  которой  они  сидят  на  скамейке  и  разговаривают.

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Ириша,  давай  ещё  раз  определимся,  что  нам  известно  по  Константину  Гаврилычу  и  его  матери.

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Ну,  давай…  Известно,  что  Константин  Гаврилыч,  был  погребён  за  территорией  кладбища,  без  креста,  как  «самовольне  живот  свой  скончавший»,  но!

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Ты  вот,  по  славянски  что-то  сказала,  я  не  совсем  понял,  хотя  смысл  мне  вроде  бы  ясен.

Ирина  Борисовна  Тригорина:  «Самовольне  живот  свой  скончавший»,  то  есть  самоубийством…  Он  как  самоубийца  и  был  захоронён  за  территорией  кладбища  и  без  креста.  Но!  Но,  через  короткое  время  (прошло  года  три  или  четыре)  стараниями  Аркадиной  его  перезахоронили  на  само  кладбище,  поставили  крест  и  провели  отпевание.  Это  означает,  что  мы  чего-то  не  знаем,  что  знала  Аркадина  и,  которая  сообщила  о  некой  информации  священникам.  Известно,  что  она  изучала  записи  своего  сына,  и  возможно,  и  скорее  всего,  именно  эти  записи  дают  ответы  на  все  наши  вопросы.
 
Алексей  Николаевич  Тимошенко:  И  эти  записи,  как  выясняется  у  Петьки  блаженного…  Ну,  хорошо…  каким-то  образом,  мы  сможем  найти  эти  записи,  прочитать  их.  Но  про  своё  самоубийство,  Константин  Гаврилыч,  сам  же  намекал,  говорил…

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Ты  про  чайку?

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Да,  про  чайку.

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Я  думала  об  этом.  Помнишь,  на  кладбище  Петька  сказал,  что  царя  на  Руси  не  будет  сто  лет?  Ты  ещё  смеялся  тогда…  А  ведь  тоже  самое  говорил  Василий  Блаженный  при  Иване  Грозном,  об  этом  говорили  Саровские  старицы…  Это  всеобщее  предчувствие.  Что  не  будет  той  Руси…  Я  не  могу  точно  это  передать  словами.  Эх!  Как  же,  как  же  это  сказать?  Константин  Гаврилыч  чувствовал  гибель  России,  но  свои  переживания  не  нарочно,  нечаянно  подменил  думами  о  себе  самом.  Знаешь…  У  него  были  переживания,  но  эти  переживания,  эти  предчувствия  он  ошибочно  спроецировал  не  на  Россию,  а  на  свою  личную  жизнь.   И  стреляться  то  он  не  хотел!  Ну,  не  о  нём  эти  предчувствия!  Он  это  и  понимал  и  нет!  И  в  самый  последний  момент,  что-то  всё-таки  произошло,  что  ушёл  он  из  жизни  не  самоубийцей!  Вот  о  чём  я  думаю!  У  меня  есть  товарищ,  реставратор,  так  у  него  была  икона,  где  большой  голубь  нарисован,  и  я  по  началу,  взглянув,  подумала,  что  это  чайка!  Понимаешь,  Алексей,  как  всё  это  близко!  Кстати,  его  мастерская,  вот  здесь,  совсем  недалеко,  минут  тридцать  пешком!  Пошли,  пошли  к  нему!

Ирина,  взяла  за  руку  Алексея  и  потащила,  просто  за  собой.
 
Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Да,  иду,  я,  Ириша,  иду!  Иду!  Иду!  Иду!

Следующая  сцена  в  квартире  у  Семёна  Тимофеевича  Позднякова.  У  Семёна  Тимофеевича  трёхкомнатная  квартира,  дома  жена  и  двое  детей,  уже  довольно-таки  взрослых.  Все  они  по  разным  комнатам  и  они  до  времени  не  появляются.  Семён  Тимофеевич  приглашает  гостей  в  свою  мастерскую,  которая  располагается  в  одной  из  комнат  и  ставит  там  чайник.  Всё  время  что-то  напевает.

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Как  выгля-я-де-е-ел  ца-а-аре-е-евич  убие-е-е-енн-н-н-ный!
 
Ирина  Борисовна  Тригорина  своему  другу  Алексею:  Это  из  «Борис  Годунов»…

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  О  Свышнем  мире  и  о  спасении  душ  наших,  Господу  помолимся!

Ирина  Борисовна  Тригорина  своему  другу  Алексею:  Это  из  Литургии  Святого  Иоанна  Златоустого…

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Ирина  Борисовна,  моя  Радость,  дай  я  тебя  зацелую  в  щёчки!  (Целует) Кого  ты  мне  привела,  моя  Радость?

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Познакомьтесь,  Семён  Тимофеевич,  это  Алексей,  мой  самый  верный  друг.

Семён  Тимофеевич  Поздняков  протягивает  руку  Алексею  Николаевичу  Тимошенко.

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Семён  Тимофеевич…  Друзья  моей  Ирочки,  это  мои  друзья. Располагайтесь.  У  нас  принято  без  стеснений.  Бывает  правда  шумно  в  соседних  комнатах,  на  это  мы  право  не  обращаем  никакого  внимания.  Это  от  благодати…

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Алексей…  Приятно…  От  благодати  шум?  (Улыбается)

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Да,  вот!  Да,  вот!  Чем  больше  благодати,  тем  боле  шума!  А  как  же?  Только  так!  Враг  рода  человеческого  не  терпит  всякой  молитвы,  икон,  и  прочей  духовной  атрибутики,  и  начинает  всеми  силами  мешать  человеку  продолжать  молитву,  творить  иконы,  и  всякие  словечки  церковные  разговаривать…  Да,  молодой  человек!  Да,  такая  мудрость  жила  в  народе…  да  и  сейчас  живёт,  но  уже  не  то  всё…  всё  не  то…  Паки  и  паки,  миром  Господу  помолимся!  Заступи,  спаси,  помилуй  и  сохрани  нас  Боже  Твоею  благодатию!

Из-за  стенки  стали  стучать  кулаками,  по  батареям  стали  стучать  соседи  снизу,  с  каких-то  квартир  слышались  голоса:  «Ну,  опять  начинается!  В Воскресный  день!  Прекратите  немедленно!»

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Вот,  Лёшка,  видишь!  Не  те  времена  сейчас…  не  те…  Ну,  да  ладно,  чайник  поспел!  В  Воскресенье  сейчас  одна  радость – чай  пить!  И  да  восхвалим  ча-а-а-а-й!

Соседи  опять  стали  стучать  по  батареям  и  по  стенке.

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Нехристи!  Вот,  Лёшка,  от  благодати  шум!  А  ты  споришь  со  мной!

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Алексей,  смотри,  вот  та  икона  с  птицей!  Вот,  она…  та  самая!

К  иконе  подошли  и  Алексей  и  Семён  Тимофеевич.

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Эта  икона  «Богоявление»,  в  простонародии  «Крещение».  Здесь  сакральный  смысл  явления  Троицы  простым  людям.  Здесь  сам  Бог  являет  себя  в  трёх  лицах:  это  Иисус  Христос,  это  Голос  Небесного  Отца  и  в  образе  голубя – Святой  Дух.

Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Ну,  вот,  вроде  как  не  сходится  твоя  версия,  Ирина,  с  чайкой…  Не  чайка,  здесь,  а  голубь…

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Знаю  о  чём  вы  речь  ведёте!  Всё  знаю,  чем  сейчас  Ирина  занимается  и  чем  увлечена!  В  Священном  Писании,  прямо  не  говорится,  что  был  голубь,  а  говорится,  что  как  голубь.  Понимать  надо  именно  так.  Кто-то  увидел  в  нём  голубя,  а  кто-то  быть  может  и  увидел  бы  чайку.  При  удалении,  они  в общем-то  похожи…
 
Ирина  Борисовна  Тригорина:  Да,  Семён  Тимофеевич,  верно.  И  в  нашем  случае,  Чайка  как  символ  России.  Россия  под  покровительством  Святого  Духа.  Это  покровительство  уходит,  уничтожается  человеком…  человеками…  людьми.  Константин  Гаврилыч,  чувствует  это,  и  ошибочно  свои  ощущения  переносит  на  себя,  но  умирать  он  не  хотел,  не  желал,  но  тоска  его…  тоска  его  съедала,  грызла  его  изнутри.  Он  был  как  пророк  Иеремия,  который  жаловался  Господу,  что  кости  его  съедаются  тоской  и,  что  по  этой  причине  он  не  желает  пророчествовать…
 
Алексей  Николаевич  Тимошенко:  Я  опять  полностью  согласен!  Но  как  это  доказать?
 
Ирина  Борисовна  Тригорина:  Аркадина  не  считала  мою  мать  виновницей  в  случившемся!  Разве  это  не  доказательство?  Все  они  знали,  что  Нина  Заречная  была  последней,  кто  видел  живым  Константина  Гаврилыча,  и  их  разделяли  минуты,  но  Аркадина  встала  на  защиту  моей  матери!  А  сама  мать  мне  говорила,  что  та  последняя  встреча  была  необыкновенно  удивительной,  и  она  и  Константин  Гаврилыч  были  счастливы.  Да,  несмотря  ни  на  что,  оба  они  были  счастливы!  Больше  я  ничего  из  рассказов  матери  не  помню.  Я  болела  тогда…  Мне  тогда  из  её  рассказов  не  до  чего  было.  Да,  и  мать  особо  не  распространялась.  Но,  вот,  что  я  думаю:  разве  мог  счастливый  человек  покончить  собой.  Не  кроется  ли  здесь  для  всех  какой-то  ситуационной  ошибки?  Обстоятельства  и  факты,  вроде  бы  твердят  одно,  но  всё  было  прямо  противоположно?  Как  с  чайкой…  Все  говорят  голубь,  но  это  была  чайка…  Он  думал  о  трагедии  в  своей  судьбе,  но  трагедия  случилась  с  Россией,  а  сам  он  до  конца  оставался  счастливейшим  из  людей…   И  пьеса-то  его  получила  оглушительный  успех.  Пусть  после  его  смерти!  Это  говорит  лишь  о  том,  что  была  не  верно  поставлена  режиссура  в  начале…  в  начале-то!  А  потом,  когда  за  дело  взялись  профессионалы,  вот  вам  и  успех…

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Да…  да…  да…  Люблю,  я  тебя,  Ирина  Борисовна.  Люблю  за  твою  проницательность,  за  твою  тонкую  натуру,  за  понимание  души  человеческой!  И  вот,  что  я  тебе  скажу:  Эту  икону  мне  дал  на  реставрацию,  пожилой  уже  священник,  отец  Андрей  из  Никольской  церкви,  вот  она  из  окна  моего  видна…  Мне  он  показался  очень  духовным  человеком.  Поговори  с  ним.  Поговори,  может  он,  что  посоветует  тебе…

Семён  Тимофеевич  встал  из-за  стола  и  подошёл  к  окну.  Подозвал  Ирину.

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  А,  вот  он  и  выходит…  отец  Андрей.  Радом  с  ним  послушник  Аркадий,  тоже  толковый  брат!
 
Ирина  Борисовна  Тригорина:  Лёша  пошли!  Нам  надо  встретиться  с  этим  человеком!

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Да,  как  же…  сейчас?  Успеете…  Мы  и  чаю-то  толком  не  попили…  Ирина!  Алексей!

Ирина  Борисовна  Тригорина:  Семён  Тимофеевич,  Вы  меня  поймёте!  Надо,  надо  сейчас!

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Ну,  надо,  так  надо!  Всегда  вас  жду!  Не  забывайте  старика!  Ещё  молимся  о  ми-ило-ости  жи-изни,  ми-ире-е,  здравии,  спа-а-а-сении,  посещении,  прощении  и  оставлении  грехов,  рабов  Божиих  Ирины,  Алексея  и  сродников  их!

Соседи  стучат  по  стенке,  по  батареям,  кричат:  «Перестаньте,  даже  в  воскресенье  покоя  нет!»

Семён  Тимофеевич  Поздняков:  Благодати  боятся!  Нехристи!

Занавес      
            
 


Рецензии